Крысолов

Engine, engine number nine,

Going down Chicago line,

If the train goes off the track,

Do you want your money back?

Yes, no, maybe so!

***

      Свет дрожит на опущенных веках. Мелькает, гаснет, иногда задерживается, чтобы облизнуть кожу жаром. На солнце не нужно смотреть, чтобы знать, что оно низкое, золотое, огромное.       Весь мир сужается до этого автобуса, жесткого сидения и теплого колена, к которому так приятно прижиматься щекой. Боли почти нет, а та, что есть, следует волнами за тряской. Иногда нарастает, но никогда не становится невыносимой.       Все это существует только пока автобус в пути — и солнце, и теплое колено, и собранный рюкзак на полу. По-другому не бывает и быть не может.       Широкая ладонь с жесткими выступами мозолей приятной тяжестью ложится у самого основания шеи.       Под чужой курткой тепло и уютно, рот сам собой округляется от зевоты. Главное не спать, иначе все закончится еще быстрее.       Ладонь коротко вздрагивает и сжимает крепче.       Становится волнительно, почти страшно.       Пусть этот автобус никогда не доедет.

***

      С последней подвижки по делу прошло шесть дней.       Алиби Сасори подтверждает только переписка и слова продавца, к которому Какаши съездил лично. По спутанности речи он предположил, что тот плотно сидит в лучшем случае на травке. Стоит ли говорить, что лицо Сасори свидетель вспомнил не сразу, а время встречи перепутал трижды.       Они осматривали камеры поочередно, свести все воедино вызвался Тензо. Вернувшись в участок, Какаши решает не ждать, делает два стаканчика кофе и направляется в дальнюю комнату. По задумке там должен был располагаться кабинет эксперта по цифровой криминалистике, но такого в Чидори Хиллс нет. Только Какаши и Тензо, протертый диван, стол с креслом и бесконечное множество архивных папок, которым не нашлось места получше.       Тензо встречает Какаши воспаленным, но победоносным взглядом.       — Как успехи? — улыбается он в ответ и ставит перед напарником стаканчик, сам устраивается на диване.       — В общем! — Тензо листает свой блокнот. — В 7:06 Акасуна был еще в Чидори. Его засекла камера около банка на главной улице. В 7:28 он проехал мимо заправки. Довольно долго получается, но с учетом светофоров и всякого такого — возможно. Дальше он выезжает на 42 шоссе и начинает движение в сторону Отафуку, его в 7:37 засекла камера на развязке.       — Ага, — Какаши кивает, делает глоток кофе.       — А потом начинаются чудеса. До следующей точки он должен был добраться минут за десять-двадцать. Но на заправке Irving Oil на 42 шоссе он появляется только в 8:52.       — И где он мог пропадать?       — Вот, — Тензо пихает Какаши в руки исписанную распечатку спутниковой карты, где стрелкой отмечен съезд с шоссе в сторону нескольких крупных сооружений. — Там заброшенные цеха Kaze Horizon, где знаешь что случилось двадцать лет назад?       — Погибли его родители? — догадывается Какаши.       — Именно! Съездим туда?       — Ага. Только разрешение у Kaze Horizon запросим.       Тензо раздраженно морщится и Какаши торопится вернуть его к отчету.       — Так и что дальше?       — Да. Так вот, — тот перелистывает страницу блокнота. — Он заправил машину и пошел в Tim Hortons. Они нам ответили, кстати… — он снова ищет что-то в записях. — Да, он взял там большой латте и шесть пончиков. Оплатил картой. Съел все на месте.       — Нет, ну, шесть пончиков за раз это правда подозрительно, — смеется Какаши.       — Иди ты, — фыркает Тензо. — С заправки он уехал только в 9:53. В 10:15 доехал до Отафуку, включил GPS и отправился по адресу. В городе были пробки, так что до места он добрался только в 10:33, что соответствует биллингу звонков и показаниям продавца. Ну, если им можно верить. В 10:58 он сделал продавцу банковский перевод на пятьсот долларов. Его машина все это время была припаркована у подъезда и находилась в обзоре камеры. Никого из багажника он не вытаскивал и никакие сумки, в которое могло бы влезть тело, он не брал. Так что, думаю, продавца как соучастника можно не рассматривать.       — Допустим.       Тензо прерывается смочить горло и залпом осушает почти полстакана.       — В 11:04 он уехал. Снова постоял в пробке. Обратно вернулся без остановок, путь от окружного шоссе Отафуку до школы занял сорок минут, что вполне соответствует действительности.       С торжествующим видом Тензо замолкает. Какаши думает, что создал монстра, оставив его один на один со сверкой фактов. В основном потому что думать о Саске, тело которого они, возможно, найдут посреди заброшенных ангаров, не хочется.

***

      Обито треплет этикетку от чайного пакетика так увлеченно, будто именно за это ему и платят зарплату. Чай он себе сделал в начале рабочего дня, но отвлекся и забыл выпить. Теперь тот чуть теплый и, судя по цвету, слишком крепкий. Надо бы вылить его и сходить за новым. Но Обито словно впал в кататонический ступор, нарушает который только навязчивое желание трепать этикетку.       Без какой-либо причины он все утро думает про Саске. Мальчишка не заслужил ничего из того, что с ним произошло. Хотя рассуждать категориями, заслужил или нет, довольно странно, особенно относительно детей. Возможно на почве всех последних событий психика Обито тоже ушла в регрессию.       Никто не заслужил, но Саске особенно — исправляет он себя и ненароком отрывает этикетку от нитки. Менее увлекательным процесс не становится, Обито просто начинает складывать из нее крошечный самолетик.       Судя по всему, многие уже похоронили малыша Саске. Но Обито уверен — с ним все будет хорошо.       В дверь стучат.       Рассеянно опустив очки со лба на переносицу, Обито выбрасывает свой недоделанный самолетик в корзину под столом.       — Открыто!       В кабинет проворно, будто проник в чужой дом, забирается Суйгецу. Беззвучно прикрыв за собой дверь, он спрашивает:       — Можно вас?..       — Конечно, дружок. Ты хотел поговорить?       — Я хотел спросить, — Суйгецу садится на стул напротив и принимается крутить свою крысу, которую так и носит на запястье.       — Спрашивай, — улыбается Обито.       — Мне Кисаме сказал. Они хотят с вами поговорить обо мне.       — Ого! А Кисаме не сказал зачем и о чем?       — Им с братом что-то для суда нужно… — Суйгецу беззаботно болтает ногами. Удивительный ребенок, стабильности чьей психики можно только позавидовать. Обито завидует. Вот только, если он правильно понял просьбу, им это не совсем на руку.       — Хорошо. Дашь мне номер Кисаме или Мангетсу? Я вечерком наберу, договоримся.       — О, спасибо! — Суйгецу подскакивает с места, и, когда он оказывается рядом, Обито не может отказать себе в желании потрепать мальчишку по волосам.       Из кабинета Обито выходит вместе с Суйгецу. У него дела в здании старшей школы и, прихватив с собой чашку, он надеется со второй попытки все же не забыть про свой чай.       — Ну, беги, — он хлопает Суйгецу по плечу на прощание.       Сегодня выпал первый снег, осев на площадке перед школьными корпусами тонким налетом. Обито, как всегда, забыл накинуть куртку, потому расстояние до старшей школы преодолевает не бегом, но быстрым шагом. В дверях он чуть не сталкивается с Итачи и Дейдарой — эти двое в последнюю неделю, кажется, неразлучны.       — Привет, ребята, — улыбается Обито.       Итачи коротко кивает и спешит отвести взгляд, Дейдара так и вовсе закатывает глаза. Никакого уважения к старшим. Обито это не обижает, он слишком хорошо помнит, каким отвратительным подростком был сам. Его это скорее расстраивает, потому что так же он помнит и причины своего отвратительного поведения.       Проскользнув мимо, Обито снова оказывается в тепле, лавирует сквозь толпу вышедших на перемену школьников. Многие из них здороваются с ним, не для галочки, а вполне искренне — Обито догадывается по их улыбкам. Это приятно. Это значит все не зря.       В комнате отдыха он застает только учителя химии, мистера Акасуну. Они знакомы больше заочно, в основном потому что Обито покупает у его бабушки свой аддералл. Кажется, это именно он рассказал старушке, обеспокоенной отсутствием у внука какой-либо работы, об уходе прошлого учителя химии на пенсию. В курсе ли Сасори этих перипетий, Обито не уверен, поэтому выбирает самую нейтральную тему для начала беседы.       — Ну и погодка сегодня.       Акасуна без интереса смотрит в окно. Он выглядит не то сонным, не то задумчивым и полупустая чашка кофе перед ним не помогает определиться с правильным вариантом. Обито решает попробовать еще раз: клацнув рычажком на чайнике, подходит достаточно близко и, убедившись, что на него обратили внимание, улыбается.       — Мне кажется, мы так толком и не познакомились, — он протягивает раскрытую ладонь. — Я — Обито, психолог.       — Сасори, — отзывается учитель химии без охоты, жмет руку, коротко поморщится. — Вспомнил. Бабушка говорила про тебя.       — Да-да, мы знакомы. Замечательная женщина.       Сасори хмыкает.       Он не выглядит заинтересованным, так что Обито даже удивляется продолжению диалога.       — Давно здесь работаешь?       — Два года уже. Наверное, можно считать, что давно.       — Ты ведь из секты?       Обито находит этот вопрос не самым тактичным, но за время, проведенное в Чидори Хиллс, привык к нему настолько, что перестал обращать внимание.       — Ну, не совсем. Я там родился, но вырос в Конохе. А что?       Сасори кивает, недолго молчит.       — Ничего такого. Пытаюсь понять, насколько дети оттуда вменяемые.       — Не знаю, как Итачи — он со мной не разговаривает, но Саске совершенно точно вменяемый чудесный ребенок.       — Ясно… — выдыхает Сасори, прежде чем посмотреть на Обито. — К тебе ведь тоже приходили из полиции?       — Да, пару раз уже с ними общался.       — И тоже задавали вопросы, как будто ты подозреваемый?       — Не уверен, что правильно понял детектива, но да, осталось такое ощущение… — Обито коротко задумывается над обнаруженной несостыковкой. — Погоди-ка. А зачем они к тебе вообще приходили? Ты же даже в младшей школе не бываешь…       Сасори поводит плечами.       Щелкает чайник, Обито подскакивает и, стащив пакетик чая с малиной из общих запасов, льет в кружку кипяток. Последние новости вызывают в нем неожиданное и пока непонятное волнение. Не удается даже прощупать, позитивный или негативный у него оттенок. Обито откладывает рефлексию, устраиваясь за столом напротив Сасори.       — Расскажешь, что случилось? — спрашивает он доверительно, как спросил бы клиента на сеансе.

***

      Какаши курит чуть в стороне от тента «Konoha Rescue» и пытается пересчитать волонтеров. Их никак не набирается больше восьми.       Тензо возвращается от тента и приносит с собой стаканчик кофе.       — Ты так вкусно куришь, — хмыкает он становясь рядом.       — Угостить?       — Спасибо, я еще не настолько в отчаянии.       Они замолкают, потерявшись взглядами в заброшенных цехах.       Когда-то здесь были ограждения, предупреждающие о химической угрозе, но со временем заборы покосились, знаки выцвели и место окончательно пришло в упадок. Облезлые здания без единого уцелевшего окна — бывший лабораторный комплекс. Крыша старого ангара частично осыпалась, в образовавшейся дыре ветер треплет клочья изоляции. Рядом склады, давно разграбленные.       Везде здесь следы несанкционированного человеческого присутствия — мусор, черные пятна старых костров, цветущие на стенах граффити.       Присыпанное первым снегом, это место — готовая декорация для ядерной зимы. В воздухе чудится едва заметный химический запах, но Какаши уверен, что это не более чем игра воображения. А если вдруг нет, поисковой отряд будет работать в респираторах и пусть минимальной, но химзащите. Где Би достал ее за пару часов, Какаши не спросил, но очень ему за это благодарен.       — Долго возиться будем, — вздыхает Тензо.       — Волонтеров не хватает.       — Знаешь… церковь в воскресенье стояла полупустая. Думаю, тем, кто не пришел, было просто стыдно посмотреть пастору в глаза после того, как перестали искать Саске.       — Две недели прошло. Вряд ли кто-то до сих пор верит, что он жив. А поиски тела… ну, так себе мотивация.       — А ты? — вдруг спрашивает Тензо. — Ты веришь?       Какаши пожимает плечами.       — Ну, кто-то же должен.       Продолжить они не успевают — отвлекает шум двигателя. Серая Тойота паркуется рядом с другими машинами по ту сторону ограждения.       — Это Хошигаки, что ли? — хмурится Тензо, увидев водителя.       — Кажется, — Какаши кивает и, бросив бычок на землю, идет навстречу.       Хошигаки выходит, но остается ждать у открытой двери.       — День добрый, детектив.       — Добрый. А вы здесь какими судьбами?       — Хотел помочь волонтерам, а так же, уж не сочтите за наглость, спросить разрешения на видеосъемку.       Какаши ненадолго задумывается, прежде чем кивнуть.       — Снимайте, но только если согласны потом нам под расписку сдать все карты памяти. Те материалы, которые сочтем безопасными для публикации, мы вам вернем.       — Премного благодарен, детектив, — Кисаме кивает и обходит машину, чтобы открыть багажник.       — Зачем? — спрашивает Тензо громким шепотом.       — Нам нужна хоть какая-нибудь огласка.       Недовольство на лице Тензо тут же сменяется пониманием. Он делает несколько глотков кофе и, коснувшись локтя Какаши, жестом приглашает к тенту.       Как и все, они натягивают одноразовые комбинезоны поверх одежды, надевают респираторы, бахилы и латексные перчатки. Защита ощущается чисто номинальной, но и здесь по всем прогнозам давно не должно было остаться следов химического загрязнения.       Старую лабораторию Какаши с Тензо берут на себя. Она не настолько большая, чтобы не суметь обойти вдвоем, да и к тому же наименее безопасная.       За разбитыми стеклянными дверьми их встречает приемная или то, что когда-то ей было. Во всем помещении не осталось ни одного целого предмета мебели — что не сломали, то сгнило само от времени и влажности. Граффити на стенах кажутся неестественно яркими, среди надписей разной степени цензурности и кривых рисунков особенно в глаза бросается огромный красный скорпион. Какаши мало разбирается в искусстве, но даже он может с уверенностью сказать, что оно выполнено твердой рукой опытного художника. У дверей в следующее помещение находится еще пара рисунков в похожей стилистике, изображающих поломанных марионеток с человеческими лицами. В отличие от свежего на вид скорпиона здесь краска облупилась и выцвела.       — Сфотографируй, — просит Какаши и Тензо берет в руки до того висевший у него на шее фотоаппарат.       Он снимает со вспышкой и от этого веет суеверной тревогой, будто яркий свет или громкие звуки могут потревожить то, чему лучше не знать об их присутствии.       Они минуют руины офиса, не обнаружив там ничего примечательного, кроме парочки отсыревших матрасов на полу. Какаши включает фонарик, прежде чем заглянуть в следующее, лишенное окон, помещение.       Круг света, скользнув по стене, касается того, что в первую секунду кажется человеческими фигурами. Сердце успевает пропустить удар, прежде чем Какаши признает в увиденном очередной рисунок с марионетками.       Судя по остаткам длинных столов и обилию битого стекла под ногами, они добрались непосредственно до лаборатории. Тензо делает несколько фотографий и предлагает:       — Разделимся?       — Да, давай.       Какаши направляется к дальней двери, Тензо — к ближайшей. И, добравшись первым, провозглашает:       — Здесь склад.       Дверь, что досталась Какаши, прикрыта, но не заперта. Потянув на себя, он чувствует ее вес, а затем подмечает и толщину.       — Тут, кажется, еще одна лаборатория.       Внутри развороченные шкафы, обломки вытяжки и очередное граффити, самое мрачное из увиденных: художник изобразил темные силуэты, словно Тени Хиросимы, застывшие в последние секунды своей жизни. Присмотревшись, Какаши замечает еще кое-что: то, что он поначалу принял за пятна краски, оказывается вполне настоящими следами копоти.       Какаши сглатывает и, контрольно обведя комнату лучом света, хочет уйти, но дергается и чуть не роняет фонарик при звуке человеческого шепота:       — Какаши.       Резко обернувшись, он пугается повторно, пока не узнает за маской респиратора напарника.       — Тензо, твою мать! — ругается Какаши, рефлекторно тоже шепотом.       — Там кто-то есть.       Секундный испуг сменяется прохладной тревогой. Какаши переводит дыхание, спрашивает:       — Где?       — Там, — Тензо указывает на следующую после склада дверь.       Какаши тратит секунду на принятие решения. Дернув молнию на комбинезоне, он достает из-под куртки пистолет. Не знает, есть ли в этом уже смысл, но снова застегивается.       У Тензо нет оперативного опыта, он брал в руки оружие только на стрельбище.       — Держись сзади, — командует Какаши, берет фонарь обратным хватом, опускает поверх руку с пистолетом, как учили в академии.       Они уже создали достаточно шума, но тело, будто повинуясь рефлексу, движется осторожно, не позволяя битому стеклу хрустеть под ногами. Тензо оставил дверь приоткрытой. Собравшись с мыслями в последний раз, Какаши мягко нажимает на нее носком ботинка, расширяя угол обзора. Видит развороченный диван, забитое фанерой и тряпками окно, щели в котором ярко светятся в полумраке помещения. Полшага вперед, чтобы осмотреть вторую половину комнаты.       Там, на полу, посреди мусора и остатков мебели, расстелено одеяло, на нем спинами к двери лежат двое. Одежда относительно чистая — значит, вряд ли бездомные. Под мешковатыми куртками не получается определить пол, с уверенностью можно сказать только то, что это не дети.       Приблизившись еще на шаг и оглядевшись вокруг, Какаши, наконец, понимает, что видит — использованный шприц и ремень не оставляют места для сомнений.       — Тензо, — зовет Какаши в полный голос, — давай на улицу. Звони в скорую. Скажи, возможен передоз.       — Понял тебя, — Тензо не задает лишних вопросов.       Медленно опустившись на корточки, Какаши кладет фонарь на пол. Пистолет хоть и направляет в пол, палец на всякий случай с курка он не убирает. Треплет ближайшего из лежащих за плечо.       Тот мычит сквозь наркотический сон, медленно оборачивается и тут же пытается закрыться от света непослушной рукой. Какаши видит силиконовый браслет с гордым слоганом на запястье, выбившиеся из-под капюшона рыжие волосы и в момент узнавания чувствует горечь на языке.       — Фуу?..       Парень в ответ бормочет что-то нечленораздельное, пытается отползти, но заваливается на тело рядом. Какаши даже не удивляется, когда узнает в том Торуне.       Подобрав фонарь, он встает, смотрит, как эти двое, с трудом перебирая руками и ногами, забиваются в угол, прячут в ладонях лица, и подавляет желание уйти отсюда следом за Тензо.       Какаши остается рядом до приезда скорой, передает с рук на руки и чувствует острое нежелание говорить о случившемся с волонтерами, которые теперь, задрав маски, высыпались на улицу.       Спасает положение Тензо, которого об этом даже не приходится просить. Он собирает вокруг себя толпу в белых комбинезонах, объясняет ситуацию, раздает инструкции и ведет себя, как настоящий профессионал. Какаши этим похвастаться не может — скинув перчатки в мусорный пакет, он закуривает у тента.       — Жалко пацанов, — замечает Би, появившись рядом. На нем, как и на всех, белый комбинезон, едва вмещающий в себя его мощную фигуру.       — Ага…       — Знаешь их, что ли? На тебе лица нет.       — Отец одного из них — бывший коллега моего отца. Мать другого — хозяйка закусочной, где я каждый день беру кофе, — честно отвечает Какаши.       — Ясно… — Би скрещивает руки. — Я ведь тоже из маленького городка, не здесь, в Кумо. Хорошо знаю, как это бывает. Каждый человек, чтобы с ним не случилось, чей-то друг, чей-то сосед, чей-то бывший одноклассник.       Чей-то учитель, чей-то начальник, чей-то пастор — продолжает Какаши.       — Детектив Хатаке, можно немного вашего драгоценного времени? — с будто приклеенной к его лицу ухмылкой к ним подходит Хошигаки.       Какаши вопросительно кивает.       — Мы нашли кое-что в подвале одного из подсобных сооружений, но решили без вашего ведома ничего не трогать.       — Что нашли? — спрашивает Какаши, пытаясь скинуть накатившую усталость.       — Пластиковые бочки, — отвечает Хошигаки так, будто приносит за что-то извинения.       — Ну пойдем, посмотрим, — Какаши тушит сигарету и берет новую пару перчаток.       Хошигаки опускает респиратор на лицо и отворачивается в сторону производственного комплекса.       У здания, куда они приходят, на штативе стоит камера. У самого Хошигаки еще две: нательная и профессиональная в руках. Непонимание, какие из них записывают, отзывается дискомфортом.       — Не снимайте в подвале, пока я провожу осмотр, — просит Какаши и не встречает сопротивления.       — Как скажете.       Что здесь было двадцать лет назад, сказать уже сложно. Помещение совсем небольшое, внутри искореженные остатки аппаратуры, вырванные с корнем трубы, мелкий мусор, что копился все эти годы. Переступая через него, Какаши добирается до люка в полу, крышка которого загадочным образом уцелела и теперь валяется рядом. Вертикальная лестница, чье основание растворяется в темноте подвала, выглядит надежной.       — Подсобите? — спрашивает Какаши, протянув Хошигаки фонарик.       — С превеликим удовольствием.       В узком луче света он спускается вниз, в тесную бетонную коробку, наполовину занятую бочками из синего пластика. Некоторые из них опрокинуты, на других отсутствуют крышки. Запечатанных всего три. Удивительно, но здесь нет ни мусора, ни граффити.       — Хошигаки.       — Чем могут быть полезен? — отзывается тот, начав спуск. Луч фонарика ускользает, пляшет по потолку и стенам.       — Вы были здесь, когда это место нашли?       Когда свет скользит по полу, Какаши примечает множество свежих грязных следов поверх многолетнего слоя пыли.       — Так точно, детектив.       — Люк был открыт?       — Закрыт и завален мусором, — Хошигаки спрыгивает рядом и направляет фонарь на бочки.       — Вот как… — бормочет Какаши и, добравшись до тех, что закрыты, качает ближайшую. Та, судя по весу, пуста. Следующая так легко не поддается и, дернув защелку, Какаши заглядывает внутрь. Бочка заполнена грязной водой примерно на треть. Без интереса Какаши переходит к последней, тем же способом открывает крышку.       Бочка полна до краев чем-то мутным, желтовато-коричневым, на поверхности маслянистая пленка с разводами и жирным налетом по краям. Какаши не уверен, но уже догадывается почему его охватывает тошнотворный ужас. Сердце заходится, когда он просит удивительно ровным голосом.       — Дайте мне фонарь.       Хошигаки делает шаг навстречу, но Какаши останавливает:       — Не подходите, пожалуйста, — только протягивает раскрытую ладонь.       Ощутив вес фонаря в руке, он переводит дыхание. Светит на содержимое бочки, но жидкость остается слишком мутной, чтобы хоть что-то разобрать.       — Мне нужно позвонить, — говорит Какаши, прикрыв крышку, и резко отворачивается к выходу.

***

      Дом на Уиллоу вэй — самый обычный коттедж с белым сайдингом, нонконформизм которого выдает только неопрятно отросший газон под жиденьким слоем снега. В круге общения Обито, весьма разношерстном до возвращения в Чидори Хиллс, были самые необычные люди, но в гости к однополой семье он отправляется впервые и не может не испытывать воодушевление, чрезмерное настолько, что самому немного неловко. И, пожалуй, то, насколько их дом не отличается от стоящих по соседству, это правильно. Это равенство в том смысле, в котором Обито его понимает.       У дома стоит синий «жук», рядом с которым Обито и паркуется, на всякий случай так, чтобы не перекрывать выезд. Он опоздал всего на пятнадцать минут, что находит поводом для гордости.       Дверь ему открывает парень среднего роста в сером безразмерном худи. Обито сразу догадывается, кто перед ним по очевидному родственному сходству.       — Вечер добрый!       — Мистер Учиха?       — Можно просто Обито.       — Мангетсу, — представляется тот, протянув ладонь, — рад, что вы приехали.       Обито охотно отвечает на рукопожатие и следует за хозяином в дом. Гостиная обставлена минималистично, но со вкусом. На диване, к своему удивлению, Обито обнаруживает не второго мужчину, а молодую женщину в строгом платье по фигуре и заколкой в форме цветка в волосах. Закинув ногу на ногу, она внимательно изучает папку с документами и не сразу поднимает на гостя взгляд.       — Это Конан, наш адвокат, — поясняет Мангетсу. — Мой муж скоро подъедет.       — Рада знакомству, — кивает женщина и, поднявшись с дивана, тоже здоровается с Обито за руку.       Тот подавляет внезапное желание попаясничать и ответить на приветствие поцелуем руки. Годы терапии если не сделали его адекватным, то хотя бы научили, как правильно им притворяться.       — Обито Учиха.       — Сделаю кофе, — бросает Мангетсу, удаляясь в сторону кухни.       — Мне не нужно, я скоро поеду, — предупреждает Конан, возвращаясь на диван.       Обито, недолго подумав, выбирает кресло, откуда может и дальше рассматривать красивую женщину.       — Вы только дадите заключение или готовы выступить в суде? — уточняет Конан, вновь закинув ногу на ногу. Из-под подола показывается самый край плотной части чулка. Обито отводит взгляд.       — Думаю, я бы мог. Если объясните, что делать.       — Конечно, я буду рядом на всех этапах. Вы давно работаете психологом?       — Около года в школе, до этого подрабатывал помощником психолога в рехабе, ментором в благотворительной организации, оператором в кризисном центре… — Обито ловит себя на излишней словоохотливости и неловко сворачивает монолог, — ну, всякое такое.       Конан кивает, задумывается.       — Нужно добавить вам экспертности.       Обито усмехается.       — Ну спасибо.       — Увы. В суде важны не только факты, но и то, как они выглядят. Например, вы не просто «подрабатывали оператором в кризисном центре», а «работали с семьями, пережившими кризисные ситуации».       — О, я люблю, когда мои достижения приукрашивают, — смеется Обито, в этот раз не успев удержать язык за зубами.       По губам Конан скользит легкая улыбка.       — Но первостепенно, конечно, чтобы ваше заключение было составлено грамотно и убедительно.       — Как конкретно? — Обито наклоняет голову на бок.       — Во-первых, здесь только факты, без ваших личных эмоций. Если вы говорите, что ребенок получил травму, этот вывод должен быть подтвержден результатами наблюдений, тестов, бесед. Во-вторых, чем проще и понятнее вы выразитесь, тем меньше шансов, что кто-то попробует вас запутать.       — На научном языке, но так чтобы понятно… ясно… — бормочет Обито.       — Я помогу с формулировками, — Конан берет с дивана сумочку и, вытащив из бокового кармана визитку, протягивает ему. — Отправьте мне на электронную почту черновик заключения, вместе подумаем.       «Конан Амаши» — читает Обито на белоснежной карточке, прежде чем спрятать ее в карман джинсов.       — В каком методе вы работаете?       — КБТ в основном…       — Хорошо, это упрощает нам задачу.       Обито подается вперед, упершись локтями в колени, переплетает влажные пальцы просто чтобы куда-нибудь деть руки.       — А по содержанию как?       — Два момента. Как нынешние условия повлияли на ребенка и какие у него перспективы с новыми опекунами.       — Так, а если меня в суд вызовут, то что? Я имею ввиду… — Обито неловко улыбается, — как не выглядеть тупым?       — Отвечайте четко и уверенно. Если что, не стесняйтесь взять паузу и подумать. Это лучше, чем теряться с ответами и давать повод усомниться в вашей квалификации.       — Задачка, конечно… — Обито трет переносицу.       С кухни возвращается Мангетсу с двумя чашками и ставит одну из них на журнальный столик рядом с Обито.       — Спасибо.       — Ну как, договорились до чего-нибудь? — спрашивает он, усаживаясь на диван рядом с Конан.       — Думаю, да, — она коротко улыбается, но это выражение быстро исчезает с ее лица. — Обито, еще вопрос. Наверное, с него стоило начать…       — Да?       — Тема передачи опеки для многих являются довольно деликатной. И мы привлекаем вас не как независимого эксперта, а как свидетеля с нашей стороны. Вы ведь осознаете это?       Обито использует чашку кофе для тактического отступления. Ему есть, что сказать, вопрос только в уместности и формулировках.       — Об этом точно не беспокойтесь. Думаю, я сижу здесь только потому что у меня в свое время появился хороший опекун.       Конан задумчиво поджимает губы.       — Уместно ли попросить вас поделиться своим опытом в суде?       — Без проблем. Ну, если с написанием речи поможете, — Обито смеется.       — Разумеется.       Конан прячет папку с документами в сумку и сверяется с часами на запястье, прежде чем обратиться к Мангетсу:       — Основное мы обсудили. Кисаме дожидаться мне нет смысла. Если у него будут вопросы, пусть звонит.       — О, у него они точно будут, — хмыкает Мангетсу и встает.       Обито было тоже подрывается, но Конан больше не жмет ему руку, только кивает, мягко улыбнувшись.       — Была рада знакомству.       — Взаимно.       — Буду ждать письма.       — А, да-да, конечно, — он треплет волосы на затылке, медленно оседает обратно в кресло.       Пока Мангетсу провожает Конан до машины, Обито пьет кофе и рассматривает светлую гостиную. Покинув чертову ферму, он жил в самых дешевых съемных квартирах и, пусть его опекун пытался приводить их в порядок, это не могло скрыть ветхость. Апартаменты на Пайн стрит — жилье той же категории, только с оговоркой, что хаос вокруг себя Обито создает куда успешнее, чем порядок.       На улице шумит машина, вскоре возвращается Мангетсу. Немного понаблюдав за ним, кроме внешнего сходства с Суйгецу легко заметить и отличия. Он не обладает той же живой мимикой и горящим взглядом. Вслепую Обито делает два предположения: или Суйгецу ждет такое же постное лицо в будущем или на Мангетсу жизнь в семье повлияла куда сильнее. Впрочем, без должного наблюдения все это не более, чем фантазии человека, слишком гордого тем фактом, что осилил высшее образование.       Мангетсу первым нарушает молчание.       — Так вас, получается, тоже опекун воспитывал?       — Да, — Обито улыбается. — Старший брат.       Лицо Мангетсу едва заметно смягчается.       — Вы, наверное, хотите поговорить про Суйгецу? — Обито меняет тему раньше, чем разговор зайдет в нежелательное русло.       — Да.       — Сразу предупреждаю, я не могу раскрывать детали. Суйгецу, пусть маленький, но все же мой клиент, так что конфиденциальность никто не отменял, — улыбается Обито. — А в общем и целом он у вас молодец. Не скажу, что такое детство пройдет для него без последствий. Но он хорошо справляется и, что важно, понимает ненормальность происходящего…       От монолога снова отвлекает шум машины. Обито замолкает, оглянувшись на дверь, прежде чем продолжить.       — Да, так вот… я думаю, с вами у него правда хорошие перспективы. Но я бы рекомендовал не прерывать терапию, потому что все это может поломаться в пубертат.       Мангетсу едва заметно морщится.       — Я не против продолжить, если ему это помогает, но я, если честно, плохо понимаю, как это работает. Вы с ним разговариваете и… что?       — Ну, по сути, да, мы разговариваем. Моя работа заключается в том, чтобы помочь ему разобраться, что он чувствует, что вызывает в нем тревогу или заставляет вести себя определенным образом. Вроде как я учу его понимать себя и свои эмоции, справляться с трудностями и искать решения самостоятельно.       Сложно сказать, насколько доходчивым получилось пояснение — лицо Мангетсу становится только еще более задумчивым.       Входная дверь снова открывается.       Человек на пороге — тот самый, на кого Обито полторы недели назад вызвал полицию. Не то, с чего хочется начинать знакомство. Тем более, что Кисаме даже сейчас выглядит внушительно, не сказать бы пугающе.       — Вечер добрый, — он снимает с плеча рюкзак и наклоняется, чтобы расшнуровать свои армейские ботинки.       — Добрый, — отзывается Обито, сохранив самое доброжелательное выражение лица.       Закончив с обувью, Кисаме подходит ближе, улыбается, но как будто бы натянуто.       — Мистер Учиха, я полагаю?       — Можно просто Обито.       — Кисаме. Очень благодарен вам за участие в нашем предприятии.       — Да я только рад помочь…       Закончив с вежливыми формальностями, Кисаме садится на диван рядом с мужем, приветствует поцелуем в висок. Мангетсу, поморщившись, уходит от ласки, спрашивает:       — Почему так долго?       Кисаме косо усмехается.       — Не хочу торопиться с выводами, но, кажется, я обнаружил труп.       Атмосфера в комнате резко меняется. Обито чувствует, как холодеют ладони. Он сглатывает, но по привычке старается взять себя в руки.       — В смысле? — Мангетсу заметно напрягается.       Кисаме устало трет лицо, массирует веки пальцами и теперь его приклеенная к губам ухмылка кажется совершенно понятной.       — Я нашел в подвале бочки и предложил детективу их проверить. В одной из них оказалось что-то похожее на растворенные в кислоте человеческие останки, — он поднимает взгляд на Обито. — Прошу прощения.       — Все в порядке, — отзывается тот.       — Саске? — Мангетсу скрещивает руки на груди.       — Вряд ли… я, разумеется, не криминалист, но, по моей оценке, тело не могло превратиться в кашу за полторы недели даже под воздействием сильных химикатов, — Кисаме качает головой и поясняет, снова для Обито. — Я ездил сегодня к заброшенному заводскому комплексу на 42 шоссе в качестве волонтера.       — О, — выдыхает тот. — А что это за комплекс?       — В девяностые там были лаборатории и склады Kaze Horizon, но после несчастного случая и химического загрязнения им пришлось приостановить работу.       — Ясно…       Откинувшись на спинку дивана, Кисаме переводит дыхание, говорит куда более расслабленно:       — Так, давайте о наших делах. Что я пропустил?       Разговоры дальше идут куда легче. Минут через пятнадцать Обито почти не думает о растворенных в бочках трупах. Суйгецу по крайней мере жив и ему вполне можно помочь.       Обито никуда не торопится и, когда Кисаме предлагает остаться на ужин, охотно соглашается.       Говорить много и при этом не говорить о себе он, по своему скромному мнению, умеет почти профессионально. Более профессионально — только слушать, потому очень скоро узнает, что Мангетсу занимается видеомонтажом и моушен-дизайном, благодаря чему эти двое и познакомились. Узнает, что идеей получения опеки они оба горят в равной степени. Узнает о самых странных репортажах, что Кисаме снимал, до брака катаясь по всей стране от океана до океана.       — К слову, о моей работе, — ненавязчиво начинает тот после ужина. — Поскольку я планирую выпустить ролик про исчезновение Саске, могу ли я попросить вас дать комментарий?       — Что, сейчас? — удивляется Обито.       — Нет. Но в ближайшее время.       Обито думает не слишком долго.       — Ну, не как психолог, а как сотрудник школы. И обязательно анонимно.       — Можно даже письменный.       — Я побуду вашим актером озвучки, — усмехается Мангетсу.       — О! Тогда без проблем. Это получается то, что вы сейчас снимаете? Как продвигается?       — По мере возможностей. Я не могу позволить себе даже административных правонарушений, так что приходится действовать в соответствии с буквой закона. Да и, признаться, детектив Хатаке выглядит настолько депрессивно, что даже неловко лишний раз мозолить ему глаза.       Обито смеется и чувствует приятный трепет от упоминания имени.       — Это точно.       — Но дело, уж не сочтите за цинизм, интересное, — продолжает Кисаме. — Думаю, назову ролик «Крысолов из Чидори Хиллс».       Сидящий рядом Мангетсу фыркает.       — Говорю же тебе, это слишком пафосно.       — Аудитория любит умеренный пафос, — Кисаме переводит взгляд на Обито. — А вы как думаете?       — Эм… это же та сказка, да?       — Изначально — старая немецкая легенда.       — Да, понял, — Обито сам себе кивает и улыбается. — Хорошая история.       Кисаме едва заметно склоняет голову на бок, выразив любопытство.       — Разве хорошая?       — Ну… — вопрос вызывает смущение и Обито не уверен, как ответить на него так, чтобы сохранить хотя бы иллюзию собственной адекватности. — Мне кажется, жители Гамельна не заслужили своих детей.       — Интересно. Но разве дети заслужили смерти?       — Почему смерти? — удивляется и даже несколько теряется Обито. — Ведь Крысолов увел детей в лучший мир.       — Что, учитывая исторический контекст, вероятнее всего является метафорой смерти, — Кисаме хмыкает.       — Разве там не открытый финал? — Мангетсу задумчиво прикладывается к электронной сигарете, выдыхает пар с чарующим запахом. — Он просто увел их в горы и все.       — Может, разные версии? — предполагает Обито.       Пожав плечами, Мангетсу достает из кармана смартфон, спешно набирает текст и будто выпадает из реальности.       — У этой сказки, как, полагаю, и у любой другой настолько старинной истории, великое множество вариаций, — пускается в рассуждения Кисаме. — Лично я впервые встретил концовку, в которой Крысолов топит детей так же, как утопил крыс. И, насколько мне известно, она наиболее приближена к изначальной легенде.       — Ну, тогда это как-то однобоко получается, — Обито подпирает щеку ладонью.       — А вы любите во всем искать высший смысл?       — Ну, я не учился на этнопсихолога… но! Если бы на моем месте сейчас сидел этнопсихолог, он бы сказал, что в каждой фольклорной истории есть высший смысл.       — В таком случае вы сами себе противоречите.       — Да, — легко соглашается Обито. — Возможно, просто такая версия истории — не мой личный миф, вот я ее и критикую.       Кисаме смеется.       — А та, где Крысолов уводит детей в лучший мир — ваш?       — Ну, можно сказать, как детский психолог, я примерно этим и занимаюсь… — немного неловко признается Обито.       Ответить на это Кисаме не успевает — взгляд Мангетсу бегает по экрану, пока он зачитывает:       — Около 1375 года в городской хронике Гамельна появилось краткое упоминание: «В 1284 году, в день Иоанна и Павла, 26 июня, флейтист в пестрой одежде вывел из города 130 детей, рожденных в Гамельне, на Коппен близ Кальварии, где они исчезли». В записи за 1384 год, значилась еще одна лаконичная пометка: «Сто лет тому назад пропали наши дети».       Он замолкает, глянув на мужа, а Обито уже второй раз за вечер становится не по себе.       — Как занимательно, — хмыкает Кисаме после паузы. — А что об думают историки?       — Что только не думают, — Мангетсу переводит взгляд обратно на телефон, пролистывает страницу вниз. — Эпидемия, эмиграция, крестовый поход… выбирай, что тебе больше нравится.       — Или не нравится меньше всего, — хмыкает Обито.       — Что ж, — Кисаме ухмыляется. — Думаю, названия лучше я уже не найду.       Все трое замолкают. Тишина на кухне не кажется неловкой или давящей. По крайней мере, у Обито не возникает желания заполнить ее звуком своего голоса. Он без спешки делает последний глоток обновленного после ужина кофе, прежде чем потянуться.       — Ладно, — улыбается Обито наконец. — Спасибо за доверие и за интересные разговоры, а я, пожалуй, поеду.       Проводить его до машины вызывается Кисаме. Обито догадывается, что не без причины, потому нисколько не удивляется, когда тот деликатно уточняет:       — Я могу попросить вас еще об одной услуге?       — Смотря какой.       — Когда-то я приехал в Чидори Хиллс, чтобы рассказать историю вашей семьи. И она, признаться честно, не отпускает меня до сих пор. Я бы хотел записать с вами интервью.       Обито открывает дверь, садится за руль и складывает на нем руки. Честно пытается себя переубедить, но, кажется, его мнение здесь слишком однозначно.       — Не думаю, что скажу вам что-то новое, — он все же пытается сгладить углы.       — Скажете. Мне так и не удалось пообщаться ни с кем из Учиха лично.       Обито выдыхает. Получается чуть более шумно и раздраженно, чем хотелось бы.       — Кисаме, я с удовольствием поговорю с вами о чем угодно, кроме истории моей семьи.       — Понял вас, — тот улыбается и отходит на шаг назад. — В любом случае, спасибо вам за все, Обито, и хорошего вечера.       — Вам того же, — кивает он с легкостью вернув голосу дружелюбные интонации, и захлопывает дверь.

***

      Какаши ставит видео на паузу и упирается взглядом в застывшую картинку. Сравнивает с фотографией, сделанной криминалистами и убеждается, что положение бочек почти идентично. Кроме того, что он сам передвинул при осмотре. Им повезло, что Кисаме нашел это место первым и снял на видео раньше, чем другие волонтеры спустились туда в грязных бахилах.       Какаши увеличивает яркость, бездумно наклоняется ближе к экрану. Слой пыли на полу выглядит однородным, нет следов ни от обуви, ни от бочки, ни от колес тележки. Ничего, что указывало бы на чьей-то недавний визит сюда.       Бочка не могла появиться там полторы недели назад. В ней кто угодно, но не Саске.       Утром Какаши сложил архивные папки в дальний угол и перенес все материалы по делу в маленькую комнату, подключил на новом месте компьютер и приколол фотографию Саске к пустующей пробковой доске. Тензо, заверив, что сорвется по первому звонку, взял отгул на один день. Какаши не стал трогать его вещи, но, на всякий случай оставил половину стола пустой.       Он не спрашивал разрешения шефа. Не из принципа, просто подумал об этом только в середине переезда. Вынужденного, потому что слишком отчетливо понял, что не выдержит сидеть в общей комнате, где кто-то разговаривает, перешучивается, отвечает на звонки и задает дежурные вопросы.       И вот он здесь. С фотографией Саске и тем немногим, что знает про бочку.       Дело Козучи Ивасаки здесь же рядом. Не только из-за возможных параллелей, но и потому что Какаши успокаивает иногда перебирать исписанные рукой Минато протоколы, пытаться понять, как он думал и с какими преградами сталкивался.       Какаши долго смотрит на фотографию Козучи. Тот совсем не похож на Саске — смешливый, немного нелепый, с хитрецой в глазах. По крайней мере, таким он навсегда остался в кадре.       Какаши вздыхает и прикалывает к доске и эту фотографию тоже. Про себя решает, что будет считать Козучи живым до тех пор, пока тело не опознают. Хотя с семьей Ивасаки все равно свяжется, попросит сдать образцы ДНК и узнает, есть ли вероятность найти стоматологическую карту мальчика.       Растерев лицо руками, Какаши собирается вернуться к работе и уже в который раз за день наталкивается на осознание, что работы у него сейчас нет. Только попытки заткнуть сосущее чувство собственной беспомощности.       Не до конца закрытая дверь скрипит, впуская в кабинет шефа Сарутоби с кружкой кофе в руках. Он с интересом осматривается, прежде чем заключить:       — Неплохо ты тут устроился.       — А… ну да. Спонтанное решение. Надеюсь, никому не помешаю.       — Да нет, — шеф садится на диван. — Давно пора было привести этот офис в божеский вид.       Какаши только поводит плечами, дежурно улыбнувшись, и шеф продолжает беседу сам.       — Над чем работаешь?       — Пересматриваю записи с места обнаружения тела, — нехотя признается Какаши.       — Не изводи себя так, сынок. Пока из лаборатории не пришлют отчет, выводы делать рано, — шеф отпивает кофе. — Жуткая, конечно, ситуация, но, может, все это и не имеет отношения к нашим открытым делам.       — Может и не имеет. Но трупы сами себя в бочки не закатывают.       — Не закатывают, конечно. Но у нас сейчас главное дело найти Саске, — шеф скользит взглядом по пробковой доске. — И свой собственный «Мальчик в коробке» тебе не нужен. Оставь это криминалистам.       От всех этих рассуждений во рту кислый привкус, будто пробуешь молоко и убеждаешься, что оно пропало. Хочется сплюнуть в раковину, но Какаши проглатывает.       — Ты прав, сынок, тела сами себя в бочки не закатывают. И если нам удастся его опознать, то хорошо. Но иногда они так и остаются Джейн и Джонами Доу. Помню, Мадара Учиха, когда только заехал на свою ферму, раскопал скелет…       Смысл последнего предложения доходит с опозданием.       — Что, простите?       — Да ничего такого. Видимо, привет от секты.       С трудом Какаши выбирает самую мягкую формулировку.       — А почему я не в курсе?       — Так ты к нам тогда не перевелся, так что дело ребята из Отафуку вели. Не интересовался, опознали они его в итоге или нет. Дело не особо резонансное было.       Решение приходит само собой, больше тактическое, нужное, чтобы не сказать лишнего.       Какаши опускает крышку ноутбука предельно мягким движением, встает.       — Знаете, — улыбается он в ответ на удивленный взгляд шефа, — а съезжу-ка я к Мадаре, у него и спрошу.       — Зачем это вдруг?       Какаши берет со стола телефон и ключи от машины, прячет по карманам.       — Хочу быть в курсе всего, что касается семьи Учиха.

***

      В наушнике играет музыка. За окном автобуса плывут присыпанные первым снегом пейзажи, ставшие такими привычными за два года. Но сегодня музыка делает их немного другими. Острее, контрастнее. Резкие звуки завораживают и вместе с тем вызывают тревогу, пение сменяется рычанием и криками, умудряясь при этом оставаться мелодичным.       Это не его музыка и даже не его наушник. Дейдара сидит рядом, тоже смотрит в окно, перебирает пальцами по лежащему на коленях рюкзаку, беззвучно шевелит губами вслед за песней. Выглядит отрешенным и совсем на себя не похожим. А потом он ловит взгляд Итачи и, ухмыльнувшись, одним нажатием на свой наушник ставит музыку на паузу.       Ему скоро выходить и Итачи готовится попрощаться.       — Слышь, а давай ко мне завалимся, а?       Итачи привык к своему расписанию, где почти каждый день проводит с Дейдарой. Кроме тех, когда не уверен, во сколько Данзо вернется домой. Он больше не спрашивает, можно ли, просто делает и это помогает тверже чувствовать почву под ногами.       — Хорошо.       Итачи достает наушник, вкладывает его в протянутую ладонь.       Нужная остановка у поворота на Блюбелл корт хорошо знакома. Когда они возвращаются из школы пешком, то расстаются именно здесь.       Сегодня они вместе сворачивают на узкую улочку, почти такую же, как та, на которой живет Итачи. Дом Дейдары второй от поворота, с виду старый, облицованный светлым камнем, весь какой-то грубый и квадратный. Наверное, он мог бы выглядеть лучше, но у Итачи не выходит отделаться от чувства заброшенности, будто хорошая вещь слишком долго стояла, всеми забытая, на полке.       Дейдара отпирает дверь ключом, толкает ее, но та встречает препятствие.       — Да твою мать! — ругается Дейдара и, пихнув Итачи в руки свой рюкзак, просачивается в прихожую сквозь образовавшийся проем. — Заходи, ага, — бормочет он, скрипнув чем-то по полу и распахнув дверь.       Рядом с ним оказывается низкий, худощавый старик в инвалидном кресле.       — Заходи, не бойся, — повторяет Дейдара, прикладывая телефон к уху.       Итачи послушно переступает порог, прикрывает за собой дверь и никак не может отвести от старика взгляд. Тот не смотрит в ответ, будто и не замечает других людей в доме.       Телефон Дейдары отвечает женским голосом, но слов не разобрать.       — Ты где вообще, а? — спрашивает тот без приветствия и, получив ответ, только больше злится. — Ну ты серьезно? У тебя, блин, в жизни одна задача: следить за дедом!       Из телефона льется ответная ругань.       — Да то, что он опять в прихожей!       Старик вертит головой, хмурится и резко вскидывает подбородок.       — Ты кто?       — Внук твой, — бурчит Дейдара, не глядя, и возвращается к ссоре. — Ты че, даже дверь к нему не закрыла, что ли?       — Нет у меня внуков… — настаивает старик.       — Ну нет, так нет, — снова отвлекается Дейдара, прежде чем закатить глаза и провести по лицу ладонью. — Охренеть, просто охренеть. Ну, конечно, блин, у тебя всегда все под контролем.       Он раздраженно сбрасывает вызов на полуслове и, спрятав телефон в карман, смотрит на старика. Тот смотрит в ответ с недоверием и обидой.       — Где моя куртка? Мне на работу пора.       Голос Дейдары резко меняется, вместо раздражения там только усталость.       — Ну какая работа, Ооноки? Сегодня суббота.       Старик с подозрением морщится, но, когда коляску откатывают с прохода, не спорит.       — Подожди тут, окей? — бросает Дейдара через плечо и увозит старика за поворот коридора.       Итачи застывает, растерянный и напуганный. Не то стариком, не то чужим телефонным разговором. Кожа на спине фантомно ноет, сердце заходится от мысли, что Дейдару нужно срочно спасать от последствий его же дерзости.       Тот скоро возвращается, цокает языком, но к Итачи обращается спокойным тоном.       — Разувайся, куртку снимай, че стоишь? — и приваливается спиной к стене, чтобы стащить с ног промокшие кеды.       Внутри дом производит то же впечатление, что и снаружи. В нем нет беспорядка, но есть пыль на полках, отошедшие в стыках обои и перегоревшие лампочки в коридоре на втором этаже.       На двери комнаты, куда Дейдара приглашает Итачи, висит желтый знак с черным кругом по центру, из которого расходятся три черных луча. Он выглядит знакомым, предупреждающим о чем-то, но о чем именно — вспомнить не удается.       Внутри комнаты взгляд теряется среди обилия плакатов, наклеек, мелких вещей и гирлянд, настолько, что не сразу удается опознать, где постель, где стол, где шкаф и полки.       Проскользнув вперед, Дейдара расправляет одеяло на кровати, накидывает сверху плед и, обернувшись, торжественно разводит руки:       — Типа, добро пожаловать! Кофе или вроде того будешь?       Итачи кивает, все еще занятый осознанием себя в пространстве.       — Ну, падай тогда куда нравится, я сейчас, — хмыкает Дейдара и уходит, прикрыв за собой дверь.       Итачи падать никуда не торопится, медленно проходит вглубь комнаты, разглядывая стены. Там фотографии незнакомых ему людей, скорее всего, музыкантов, рисунки, иногда не самого приятного содержания, надписи и символы. Чуть не потерявшись среди этого еще раз, Итачи замечает фотографию вполне знакомых ему людей: там мистер Акасуна на диване, обнимает сидящего между его коленей ребенка — Итачи с легкостью узнает Дейдару. На журнальном столике перед ними разбросаны изрисованные листы бумаги, цветные карандаши и фломастеры. Мистер Акасуна смотрит в кадр растерянно, Дейдара улыбается во все зубы. И это делает рассказанную им полторы недели историю как будто более ощутимой.       Прямо над фотографией обнаруживается нарисованная от руки схема, в центре которой изображен контейнер с прикрепленными к нему проводами и батарейкой. Слева список компонентов, справа инструкция по сборке. Нет никаких пояснений, что должно получиться в итоге, но по упоминаниям горючего, поджигателей и детонаторов Итачи делает вывод — что-то опасное.       От всего этого веет тревогой. Итачи отступает на шаг назад, оборачивается к столу. Там ноутбук, тетради и рисунки. Среди них зажигалка и несколько свернутых из проволоки фигур на длинных ножках, в одной из которых Итачи узнает пентаграмму. Он никогда не спрашивал Дейдару об этом и не уверен, что хочет. Знания, что тот не верит в бога, вполне достаточно.       Дейдара открывает дверь ногой. Руки его заняты чашками. Итачи торопится помочь и забрать одну.       — Спасибо.       — Ага, — усмехается Дейдара, ставит свою на стол, прямо поверх рисунков, и включает гирлянду над кроватью. Мягкий теплый свет рассеивает ранние сумерки. — Да сядь ты уже, ну!       Итачи послушно опускается в крутящееся кресло перед столом. Сам Дейдара устраивается на кровати.       — У тебя схема бомбы над кроватью? — уточняет Итачи неуверенно.       — А? Ну да. А ты откуда знаешь, что это?       — Данзо рассказывал нам про теракты, школьную стрельбу и другие опасные вещи.       — Нормальные у него темы, хм, — смеется Дейдара.       — Он объяснял нам… — Итачи замолкает, чтобы вспомнить правильные слова, — технику безопасности.       — Фигасе.       — Зачем тебе схема бомбы?       — Иногда, когда меня все бесит, я представляю, что собираю такую и приношу в школу, ага, — улыбка никуда не девается с лица Дейдары, но становится будто неровно натянутой. Итачи не может объяснить чем, но выглядит неприятно.       — Это из-за тех парней, которые нападают на тебя?       Дейдара скалится, отвечает нехотя.       — Ну да.       — Тогда зачем взрывать школу?       — Слушай, я же не собираюсь на самом деле…       — Я имею ввиду, — ненароком перебив, торопится пояснить Итачи, — тогда нужно убить только их.       Дейдара смотрит на него удивленно, прежде чем залиться смехом. Он накрывает лицо ладонью, сгибается и не может успокоиться с десяток секунд. Итачи смотрит на него и радуется, что сумел пошутить так, чтобы его поняли.       Схема на стене удивительным образом перестает выглядеть тревожно.       Отсмеявшись, Дейдара выпрямляется и расстегивает, а потом и вовсе снимает свое расписное худи, оставшись в одной футболке. Когда он тянется за своей чашкой, Итачи снова чувствует ужас раньше, чем осознает, что именно видит.       На предплечье Дейдары воспаленные следы, повторяющие по форме проволочные фигуры на столе. А еще круглые шрамы, мелкие царапины и ровные ряды синяков со следом от прокола по центру каждого. Жуткое болезненное месиво, за которым и кожу не сразу замечаешь.       Похолодевшей рукой Итачи перехватывает его за запястье.       — Ты че?       — Кто с тобой это сделал? — спрашивает Итачи, чувствуя, как ему не хватает воздуха.       — А?.. — Дейдара несколько раз моргает, прежде чем косо усмехнуться и отвести взгляд. — Ну, типа, я сам.       — Зачем?..       — Да… просто, — Дейдара дергает плечами и высвобождает руку из непослушных пальцев. — По-разному, да. Типа, что-то от скуки, что-то просто интересно, как эксперимент. Ну и там… хотел узнать, сколько я выдержу, понимаешь?       — Нет, не понимаю, — Итачи не может перестать смотреть на изуродованную руку. На другой, правой, картина не сильно лучше.       — Да не парься ты так. Заживет, ну. Шрамы может останутся… похер. Я же не вены режу, а?       — Но это же больно.       — Ну типа да, больно. И че?       — Не понимаю, — повторяет Итачи беспомощно.       — Слушай, — тянет Дейдара недовольно и накидывает худи обратно на плечи, — я просто хочу быть уверен, что могу с этим справиться, окей? Типа, знаешь… перебороть себя. Ну и, наверное, привыкнуть.       — К боли нельзя привыкнуть.       У Итачи нет слов, чтобы объяснить, нет способов доказать или запретить без каких-либо доказательств.       Дейдара кривит губы.       — Итачи…       — Не нужно больше. Пожалуйста.       Итачи знает, что просьбы никогда не работают, но сейчас это все, что ему остается. И подавшись вперед, он касается ладони, хочет, чтобы Дейдара смотрел на него, когда будет отвечать.       — Сраный пришелец, — бормочет тот под нос, прежде чем встретиться с ним взглядом. — Я тебе обещать ничего не буду, понял? Но я постараюсь, ага. Только потому что тебя это пугает, хм!       Тепло проходит по коже волной, даже дышать становится легче. Итачи улыбается.       — Спасибо.       — Ой, да завязывай с этим, — Дейдара неловко высвобождает руку, хватает свою чашку, расплескав кофе по столу. — Это вообще-то по-гейски, ну.       — Что это значит?       Дейдара демонстративно громко вздыхает, поднимает взгляд к потолку.       — Почему я должен быть тем, кто расскажет тебе об этом? — смеется он. — Короче, слушай…       Его веселье не вызывает доверия, но Итачи чувствует, что должен подыграть.

***

      Какаши по инерции сел в свою машину, а не в служебную, потому курит вторую подряд без зазрения совести. Отрицать, что нервы после вчерашнего не в порядке, сложно, да и, если подумать, довольно бессмысленно.       Какаши не понимает, что конкретно его так подкосило. Может быть, обнаружение трупа в настолько далеком от человеческого состояния. А, возможно, сам факт, что впервые остался с настолько серьезным расследованием один, без более опытного руководства и равных по опыту коллег. Какаши не привык злиться, но сейчас это единственная эмоция, которую вызывает шеф с его философским безразличием. Скорее всего, именно с этим, а не с преступным сговором, три года назад столкнулся и не смог смириться Минато. Какаши тоже не сможет и, более того, не уверен, что должен.       Сейчас, уже с холодной головой, он признает — нет никакой нужды ехать к Мадаре. Можно запросить материалы в Отафуку. Да и вряд ли они имеют отношения к их открытым делам. Но Какаши не сворачивает.       У ворот фермы припаркована знакомая машина, знавший лучшие времена Форд. С первого взгляда ничего не изменилось, но, когда Какаши дергает калитку, та не поддается. Озадаченный, он вертит головой, пока не замечает сбоку новенький домофон. Без уверенности нажимает кнопку и получает в ответ тихий перезвон. Через долгую паузу с того конца звучит низкий мужской голос:       — Кто там?       — Детектив Хатаке, полиция Чидори Хиллс. Хотел задать вам пару вопросов.       Спустя секунду раздумий домофон коротко пищит, известив об открытии магнитного замка. Какаши не успевает подняться на холм, как на пороге дома появляется Мадара.       — Вы зачастили, офицер, — хмыкает он где-то на грани грубого дружелюбия и сарказма.       — Я не займу много времени.       — Еще бы. Вы же, наверное, опять без ордера.       — К сожалению.       Мадара пропускает его в прихожую.       — Будете кофе, офицер?       — Не откажусь.       Гостиная и кухня почти не изменились за эти полторы недели, но по выглядывающим из коридора стройматериалам Какаши догадывается, что ремонт по-прежнему идет в других комнатах.       — Как ваши поиски? — интересуется Мадара под шум кофеварки.       — Работаем.       — Слышал, вы вчера что-то нашли.       — А вы неплохо осведомлены, — Какаши растерянно улыбается.       — Такие слухи быстро разлетаются, а я умею пользоваться интернетом.       — Вот как… мы пока сами не очень в курсе, что нашли, потому и не делаем официальных заявлений.       — Ясно.       Мадара ставит две чашки на стол, садится напротив. Кажется, сегодня Какаши застал его в куда более благостном состоянии. На нем теплый свитер и джинсы, волосы распущены, никаких следов строительной пыли и штукатурки.       — Я заметил, вы поставили домофон на ворота.       — Давно пора было, — без удовольствия отзывается Мадара. — Детям покоя не дает то, что рядом «ферма безумного старика».       Кивнув, Какаши спонтанно вспоминает: кое-что по делу Саске у него все же есть.       — Так вы готовы ответить мне на несколько вопросов? — уточняет он по привычке.       — Иначе не предлагал бы вам кофе, офицер. Что вы хотели?       — Старший брат пропавшего, Итачи, утверждает, что вы как-то подходили к ним узнать, кто отец Саске. Это правда?       — Правда, — просто отвечает Мадара.       — Почему вас это заинтересовало?       — А что вас удивляет? Любой Учиха мне кровный родственник, — он делает короткую паузу, прежде чем продолжить уже без насмешливых ноток. — Знаете, офицер, мой родной брат, Изуна, не всегда был плохим человеком.       В груди почти болезненно стягивает знанием, что именно Изуна стрелял Минато в живот, но Какаши не прерывает чужое откровение.       — Когда-то он был просто ребенком, о котором я заботился после смерти матери, пока наш отец был слишком занят собой. И увидеть кого-то настолько на него похожего… мне просто необходимо было знать, что это его сын, а не я схожу с ума.       Впервые за время их недолгого знакомства Мадара выказывает растерянность: отводит взгляд, едва заметно кривится. Но почти сразу, сделав глоток кофе, выдыхает и снова смотрит Какаши в глаза.       — Я ответил на ваш вопрос, офицер?       — Да, более чем.       — Вы приехали только за этим?       — Нет. Если честно, я хотел расспросить вас о другом деле.       — О каком же?       — Про скелет, который вы обнаружили.       Мадара вскидывает брови.       — Мне казалось, я все уже рассказал вашим коллегам.       — Понимаю. Но буду благодарен, если вы расскажете об этом еще раз.       Поморщившись, Мадара поводит плечами, будто те затекли.       — Мы тогда только переехали сюда, — начинает он и Какаши подмечает это странное «мы», но пока не торопится с вопросами, — я перекапывал землю и нашел кости. Свою версию я полиции высказал. По крайней мере, при мне в этом месте хоронили только одну женщину.       — Кого?       — Мать Обито.       Холодок пробегает по спине.       — Обито?.. — переспрашивает Какаши растерянно. — Что случилось?       — Умерла в родах.       — Вот как…       Образ школьного психолога с его солнечной улыбкой подрагивает на периферии памяти.       — Вы ведь с ним, получается, тоже знакомы?..       Удивление на лице Мадары приобретает саркастический оттенок.       — А вы, офицер, смотрю, не особо интересовались историей нашей семьи?       Какаши не отвечает на колкость — сам знает, что отработал здесь из рук вон плохо. Мадара продолжает:       — Кто, по-вашему, увез его из секты?       Медленно, с досадным усилием картина начинает сходится.       — Значит… Обито был с вами все это время?       — Я его опекун.       — Простите, понимаю, что это не мое дело, но… почему он не живет с вами?       — Он вам скажет, что это потому что ему двадцать семь. Но я думаю, что, когда здесь закончится ремонт, ему резко надоест играть во взрослую самостоятельную жизнь, — усмехается Мадара почти ласково.       Какаши неловко улыбается.       — Раз уж такое дело, можно еще один личный вопрос?       — Попробуйте.       — Почему вы забрали именно его?       Мадара хмурится, недолго молчит, постукивая пальцами по ободку своей чашки, пока наконец не принимает решение.       — Знаете, офицер, если это не имеет отношения к вашему расследованию, то я бы предпочел не отвечать. Это действительно личное и не касается никого, кроме нас двоих.       — Понимаю, простите, — кивает Какаши. — Так кости в итоге не опознали?       — Не интересовался.       — И Обито тоже?..       — И Обито тоже, — устало выдыхает Мадара. — Нам плевать, офицер.       Тихо стуча когтями по полу, на кухню заходит Зецу, смотрит на Какаши печальным взглядом, прежде чем пройти мимо. Ошейник на массивной шее висит свободно, где-то между клоков черного меха болтается круглый деревянный брелок.       — Это вы дали Обито деревянных мышей? — спрашивает Какаши, продолжая наблюдать за тем, как собака укладывает голову на колени хозяина.       — Кто же еще? Он сказал, ему нужно для работы.       Какаши накрывает рукой карман брюк, убеждаясь, что его мышь до сих пор там.       — И кстати, — Мадара отрывает взгляд от собаки. — Это крысы.       — Вот как. Буду знать.

***

      Жизнь в доме Дейдары не подчиняется никакой привычной для Итачи логике. Заслышав, как зовет снизу недовольный женский голос, Дейдара распахивает дверь только для того, чтобы послать куда подальше, а затем запирается. Некоторое время Итачи вздрагивает от любого звука в коридоре, пока не начинает подозревать, что никаких последствий не будет.       — Смотри, вот здесь, короче, пишешь запрос и вот сюда нажимаешь, ага, — они полулежат рядом, опершись спинами на стену за кроватью, пока Дейдара терпеливо объясняет Итачи на его же телефоне, как пользоваться интернетом.       Голова гудит от того, сколько нужно запомнить.       — Понял, а? — спрашивает Дейдара.       — Условно.       — Да не ссы, разберешься, ага. Просто привыкнуть надо.       — Что я могу искать здесь?       Дейдара хитро щурится.       — А че надо?       Итачи чувствует, что опять упускает контекст, но не уверен, что готов спрашивать и узнавать сегодня еще хоть что-нибудь новое. Потому отвечает прямо:       — Просто интересно.       — Не парься, а. Никто, кроме государства, за тобой не следит, а государству насрать. Так что это, ищи че хочешь, ага. Главное помни — не все, что говорят в интернете правда. Даже если звучит очень убедительно.       — Почему?       — Что — почему? — смеется Дейдара и садится, повернувшись к Итачи торсом. — Потому что люди тупые и каждый уверен, что вот именно он прав.       — Не понимаю.       — Бля… ну смотри, если б у тебя в секте был интернет, ваш там этот главный писал бы, что скоро конец света и он один знает, как его пережить, ага. Но это ж не правда.       — А, — почти беззвучно выдыхает Итачи.       — Это… — Дейдара пересаживается, подобрав под себя ноги. — Ты только не ищи там ничего про брата своего и про вашу секту, окей?       Итачи было удивляется, что про них вообще можно найти что-то в интернете, но отвечает себе на вопрос раньше, чем успевает его задать — если говорят в новостях, значит, могут сказать и в другом месте. Еще немного повертев эту мысль в голове, он сам с собой соглашается и задает другой вопрос:       — Почему не нужно искать?       — Да ну, хрень какую-нибудь прочитаешь, расстроишься. Давай лучше это, в Snapchat тебе аккаунт сделаем, а?       — Давай, — улыбается Итачи, хоть и не понимает, что ему предлагают на этот раз.       Дейдара недолго возится с телефоном, но тот прямо в его руках разражается звонком.       Итачи знает, что, пока он здесь, звонить ему может только один человек и от этого знания сводит в груди. Понимает это и Дейдара, смотрит испуганно, когда передает Итачи телефон.       Секунда, чтобы собраться с мыслями.       — Алло.       Данзо не повышает голоса, спрашивает предельно сухо.       — Где ты?       — У одноклассника.       — Блюбелл корт, три, — беззвучно подсказывает Дейдара и Итачи повторяет услышанное в трубку.       — Через двадцать минут жду тебя дома.       — Понял.       Звонок обрывается.       Раньше, чем Итачи успевает осознавать свое положение, Дейдара подскакивает с кровати.       — Черт! Давай, в темпе, — он втискивает руки в рукава худи. — Я тебя провожу, ага.       Они сбегают по лестнице на первый этаж. Там на диване сидит молодая женщина с короткими черными волосами и крупный неприметный мужчина.       — Здравствуйте, — бездумно говорит Итачи.       — Привет, — отвечает женщина и переводит взгляд на Дейдару. — Эй, приятель, ты это куда?       — Мать, отвяжись! Мы опаздываем, — огрызается тот, втискивая ноги в кеды.       Итачи старается от него не отставать.       — Дейдара! — окликает мужской голос из гостиной. — Ты как с мамой разговариваешь?       — Да брось… — вздыхает женщина. — Ему же бесполезно что-то объяснять.       Дейдара тратит драгоценную секунду, чтобы выскочить в гостиную, махнуть рукой с отогнутым средним пальцем. И тут же, подцепив за плечо, выволакивает успевшего накинуть куртку Итачи за дверь.       Пешком между их домами не больше пятнадцати минут, но они все равно бегут.       Итачи не может думать ни о чем, кроме того, что слишком рано и жадно глотнул вседозволенности. Поступил неосмотрительно и заслуживает наказания хотя бы за собственную глупость.       Спокойнее от этого не становится. Он давно отучился жалеть себя и не понимает, отчего решил вернуться к этой привычке.       — Эй, не тормози, — Дейдара дергает его за руку, срезая угол на повороте через чей-то газон.       Зачем он здесь, Итачи тоже не понимает, хоть и уверен, что на его месте поступил бы точно так же.       — Успеваем, — сообщает Дейдара, на бегу сверяя время.       Итачи не отвечает, но все же сбавляет шаг, когда впереди показывается их бежевый дом в тупике. Помогает это мало и до порога они все равно добираются мокрые от пота и жадно глотающие воздух. Сердце заходится так, что даже в груди больно. Упершись руками в колени, Итачи решает взять короткий перерыв, успокоить пульс и собраться с мыслями.       Дейдара, точно такой же запыхавшийся, стоит рядом.       Толком попрощаться они не успевают. Дверь дома открывается, на порог выходит Данзо, чье раздражение выдают только скрещенные на груди руки и поджатые губы.       Дейдара сглатывает, бормочет:       — Здрасьте.       — Здравствуй, Дейдара, — коротко кивает Данзо, прежде чем перевести взгляд на Итачи. — Это и есть твой друг?       — Да, — Итачи наконец находит в себе силы разогнуться.       — Уже поздно. Иди в дом, — сухо распоряжается Данзо и снова обращается к Дейдаре. — Спасибо, что проводил его.       — Ага…       — Пока, — Итачи, уже поднявшись на порог, оборачивается в последний раз и видит мрачный взгляд.       — Пока, — повторяет эхом Дейдара ему в спину.       Итачи не смотрит на Данзо, пока разувается, скидывает рюкзак, снимает куртку. Закончив, вытягивается по струнке в мрачном ожидании.       — К себе, — командует Данзо.       Без промедления Итачи выполняет. И сложно уже сказать наверняка, отчего так колотится сердце.       В комнате он включает свет, задергивает шторы и, стянув свитер вместе с футболкой, садится на нижний ярус кровати.       Данзо появляется довольно скоро, становится перед ним, всем собой олицетворяя необратимость, о существовании которой Итачи позволил себе не думать.       — Скажи, зачем я купил тебе телефон?       — Прости.       Усилием воли Итачи не закрывается от пощечины. Лицо обжигает болью, щелкают беспомощно зубы и звон в ухе отдается еще несколько секунд.       — Неужели так сложно набрать номер и сказать, где ты? Или ты от меня что-то скрывать удумал?       — Нет.       Тон Данзо с каждой фразой идет на повышение. Обычно он не переходит на крик и это нарушение естественного порядка вещей пугает особенно сильно.       — Я прихожу, тебя нет. Что я должен думать после того, как твой брат сбежал?!       Даже сейчас в горле упрямо зарождаются слова «Саске не сбежал», но Итачи проглатывает их.       Данзо успокаивается в один выдох.       — Ты понимаешь, за что я тебя наказываю? — спрашивает он ровно.       — Да, — Итачи всегда отвечает на этот вопрос одинаково, предпочитая думать о своих ошибках после, когда страх не делает мысли такими вязкими.       — Я не желаю тебе зла, — Данзо расстегивает пряжку, вытягивает ремень из брюк. — Надеюсь, ты это осознаешь.       — Да, — повторяет Итачи так же бездумно, встает, делает несколько шагов и, наклонившись, упирается руками в край стола.