Крысолов

      ***

      Ей говорили, что ребенок — это подарок Бога, говорили про счастье даровать новую жизнь, говорили о материнском инстинкте, который обязательно подскажет, что делать. Много чего говорили, но ничего из этого не оказалось правдой.       Когда младенца положили ей на грудь, она испытала ужас.       Все в нем раздражает. Звуки не кажутся милыми, запахи вызывают отвращение и даже светлые глаза напоминают только о том, как выглядел его отец.       Но хуже всего плач.       Она стоит над кроваткой, сжимая подушку в руках, и думает только о том, когда последний раз нормально спала.       Плач сбивается на вдохе и снова тянется, выше, пронзительнее. Звук такой, что сводит зубы.       Она подходит ближе.       Подушка тяжелая, руки уже устали держать. Она меняет хват, прижимает, как щит, к животу.       Младенец дергается. Лицо все красное от потуги. Непропорционально пухлые щеки нелепо раздуваются, когда он набирает воздух. В уголках мягкого беззубого рта пузырится слюна.       Мерзость.       Подушка поднимается сама, почти без усилия.       Если сейчас станет тихо, она наконец заснет.       И тогда она позволяет своим рукам обмякнуть, даже не давит, только смотрит, как подушка опускается на лицо.       Мир сужается до белого прямоугольника наволочки, под которым звуки становятся глуше. Сквозь ткань и наполнитель можно почувствовать копошение.       Тишина так и не наступает.       Вздрогнув, она вдруг осознает, что движение под ее ладонями — борьба за жизнь. Пальцы сводит. Она резко забирает подушку и, прижав к груди, отступает.       Ребенок шумно вдыхает и снова заходится криком, в котором теперь чудится пережитый ужас и отчаяние.       Она пятится до тех пор, пока не вжимается спиной в стену, и медленно сползает на пол.       И тогда она накрывает подушкой уже собственную голову, тянет, чтобы зажать глаза и уши.       Плач никуда не девается, но, смешавшись со стуком крови в ушах, становится глухим и ритмичным. Кажется, если просидеть так достаточно долго, комната перестанет существовать.       И все наконец закончится.              

***

             Север города застраивали в начале восьмидесятых типовыми добротными коттеджами, в которых селились семьи зажиточных сотрудников Kaze Horizon.       Но дом три по Блюбелл корт выпадает из общей атмосферы благополучия. Не явно, но мелкими несоответствиями. Нет ни мусора, ни явных поломок — ничего такого, что Какаши привык видеть и почти перестал замечать на фасаде собственного дома. Просто вместо расчищенной дорожки слой притоптанного грязного снега. Просто кусты у входа разрослись, потеряв всякую форму. Просто запылилась облицовка.       Какаши глушит двигатель, поворачивает голову к Тензо. Тот беспокойно постукивает пальцами по панели, смотрит вроде бы тоже на дом, но взгляд расфокусирован.       Когда им сообщили, что сегодня кризисный центр Отафуку не может предоставить сотрудника для поддержки семьи, Тензо сам вызвался поехать. Возможно, чтобы вернуть чувство сопричастности к расследованию, откуда его неофициально выкинули ФБР. Но Какаши склонен думать, что Тензо просто хороший человек. И в отличие от него самого сможет побыть с семьей Ивасаки и дать им что-то, кроме скомканных соболезнований.       — Пойдем? — Тензо глядит на него, и Какаши кивает.              По пути к дому промерзшая грязь хрустит под ногами.       Какаши поднимается на порог первым, тяжело выдыхает через рот и нажимает кнопку звонка.       Поначалу никто не отвечает.       Потом шаги, пауза и щелчок замка.       Миссис Ивасаки открывает дверь и застывает. Даже не здоровается, просто смотрит на них распахнутыми глазами.       И кажется все понимает сама, раньше, чем Какаши успевает сказать хоть что-то.       — Нет, — ее глаза наполняются слезами. — Нет-нет-нет, пожалуйста…       Она отшатывается назад, валится плечом на стену, сползает на корточки.       Тензо реагирует первым: переступает порог, подхватывает за локоть, зовет ее по имени. Какаши не мешает ему, беззвучно заходит следом и прикрывает за собой дверь.              

***

             Звонок застает Итачи на кухне, когда он ставит кастрюлю на плиту, чтобы начать готовить ужин. Это кажется странным, почти тревожным: Данзо обычно не звонит ему днем, а с Дейдарой они попрощались в автобусе меньше часа назад. Тем не менее, это именно он.       — Алло.       Голос на том конце линии дерганый, резкий.       — Можешь прийти ко мне?       — Что случилось? — спрашивает Итачи, закручивая конфорку.       — Его нашли. Он мертв.       — Козучи? — Итачи замирает, но всего на секунду, тут же берет себя в руки и срывается в прихожую.       — Да.       — Что… — начинает Итачи, но Дейдара перебивает его.       — Просто приходи, окей?       — Сейчас буду.       — Спасибо, — выдыхает Дейдара и кладет трубку.       Внутри неприятно тянет. Итачи делает все машинально, будто по заданному сценарию: обувается, накидывает куртку, выходит за порог и запирает дверь дома.       По ту ее сторону сгущаются сумерки.       Итачи ежится и перед тем, как попытаться осознать услышанное, на ходу набирает номер Данзо.       Тот отвечает через несколько гудков.       — Слушаю.       — Я схожу к Дейдаре.       — Что за срочность?       — Он попросил прийти.       — А ты собираешься делать все, что он попросит?       Итачи слышит его недовольство, но чувствует себя странно — будто ни вина, ни страх до него сейчас просто не доходят.       — Это срочно, — Итачи кажется, что выдавать подробности он не имеет права.       — Ладно, — говорит Данзо наконец — Не задерживайся.       — Хорошо.       — До вечера.       — До вечера, — повторяет Итачи и, завершив вызов, прячет телефон в карман.       Он торопится, как если бы знал: опоздание приведет к необратимым последствиям. Каким именно, Итачи старается не думать. Голову надежнее сохранять пустой.       Дейдаре нужна помощь — это единственное, что сейчас важно.       Но, как Итачи ни старается, за этой мыслью едва различимо звучат другие. Не каждую из них удается уловить и собрать в слова. Они ускользают, оставляя после себя липкое чувство тревоги.       На перекрестке Итачи чуть не выскакивает на дорогу и только в последний момент тормозит, заметив машину. Терпеливо ждет и сразу после все-таки срывается на бег.       По ощущениям — Итачи уже почти опоздал.       Знакомая дорога мелькает вокруг, но ничто не цепляет внимание. Как в тот день, когда звонок от Данзо застал его в доме Дейдары. Только теперь гораздо страшнее. Потому что, Итачи заметил, за других, в чью голову не можешь залезть и поставить там все на понятные места, боишься куда сильнее, чем за себя.       За себя, впрочем, Итачи тоже немного боится. Потому что, если Козучи мертв, то едва ли шанс выжить есть у Саске. Но эта мысль тоже одна из тех, что не задерживается в голове надолго.       Со сбившимся пульсом, Итачи наконец добирается до двери. Выжимает кнопку звонка и уцепляется за откос, чтобы немного продышаться.       Когда Дейдара открывает, то оказывается совсем не похож на себя, каким Итачи видел его в автобусе. Он будто осунулся за этот час, побледнел, а под глазами проступили синяки.       Вместо приветствия он дергает головой, приглашая следовать за ним.              Дейдара отводит его на кухню.       Там горит только вытяжка над плитой, кое-как разгоняя полумрак с улицы. Выхватывает грязную посуду, упаковки от еды, крошки и грязные пятна на столешнице — такой беспорядок не вырастает за один день. Итачи не знает когда это началось, но последний раз он был на этой кухне в декабре, и тогда она выглядела самой обычной.       — Садись, — говорит Дейдара нетерпеливо и сам падает на ближайший стул.       Итачи опускается напротив. Хочет спросить, но не знает как. Молча рассматривает лицо Дейдары, пытается прочесть на нем хоть что-то.       Тот растирает глаза и убирает волосы назад. Громко выдыхает. Откидывается на спинку стула и, обняв себя за плечи, начинает говорить сам:       — Я пока так-то мало чего знаю… — голос звучит хрипло, и Дейдара прочищает горло. — Я до отчима дозвонился. Мать, видать, совсем не в адеквате, ага. Они то ли в полиции, то ли в морг поехали. Не знаю. Ночью, наверное, только будут, а я тут… — под конец он говорит совсем уж невнятно и, видимо, сам это замечает. — Да черт!.. — шипит Дейдара сквозь зубы и поднимает на Итачи больной взгляд.       Молчать дальше нельзя.       Итачи перестает гадать, как правильно, просто спрашивает.       — Отчим сказал, что случилось?       Дейдара резко качает головой, но потом все же отвечает:       — Вроде как пока искали Саске обнаружили какую-то… бочку? Я не понял, ну. Короче, бочку с телом. Мы вроде слышали об этом, не? У Кисаме… черт, неважно, короче. Бочку нашли. С останками. И вот… идентифицировали, получается, ага, — Дейдара скалит зубы, а потом резко запрокидывает голову. — С останками, блядь… даже не «тело», понимаешь, нет?       Он весь вдруг оседает и, ссулившись, смотрит на Итачи исподлобья.       — Хотя ты, наверное, как всегда, ни хрена не понимаешь, а?       — Понимаю, — коротко заверяет Итачи.       — А мы его еще искать хотели, а… — Дейдара ставит локти на стол и роняет голову в ладони. — А он, получается, никуда не пропадал. Он был мертв. Все это время, ага. Вот так просто…       Еще вчера Дейдара говорил, что они с Козучи «жили как соседи». Но, если это правда, то Итачи никак не может объяснить, что происходит и почему Дейдаре так больно.       Наверное, это не то, о чем можно спрашивать напрямую.       Единственные слова, которые удается найти — это те самые, которые для самого Итачи давно потеряли смысл:       — Мне жаль.       Дейдара рывком поднимает голову и смотрит на него в упор.       — А мне — нет.       Итачи застывает, не сразу понимая, что именно услышал.       — Мне — нет, — с надрывом повторяет Дейдара, проводит ладонью по губам и коротко, хрипло смеется.       — Это неправда, — возражает Итачи, потому что все поведение Дейдары кричит об обратном.       — Не, серьезно, — тот улыбается. — Я нихрена не чувствую, ну. Я, знаешь, думал, что… не знаю… что там люди делают в таких ситуациях, а? Плачут, наверное? Злятся? Думают, как дальше жить с этим или вроде того? А я думаю только о том, что мать не удосужилась мне даже сраной записки оставить!       Его голос срывается и, даже когда он замолкает, продолжает словно вибрировать в воздухе.       — Дейдара…       — Нет, помолчи, — тот взмахивает рукой. — Я должен сказать, окей?       Итачи стискивает зубы, кивает.       — Я хотел, чтоб он исчез, понимаешь? Все это время, ага. Вот как они вернулись. Он меня бесил. Вообще всем. Лез ко мне постоянно, матери жаловался, а она потом на меня орала… а мне все эти их игры в семью нахрен не упали, ага. Они — не моя семья. И я хотел, чтобы их не было. Его — особенно.       Дейдара сглатывает, как если бы ему не хватало воздуха, и снова трет лицо, грубо, до красноты на щеках.       — Это не значит, что ты виноват.       — Да какая разница-то, а? — Дейдара усмехается. — Какая разница, если он правда пропал? И знаешь что еще? Когда это только случилось, я почувствовал… вроде как…       Он замолкает и будто заставляет себя договорить последнее слово:       — ... облегчение.       На кухне становится тихо.       Тихо становится, кажется, во всем городе.       Итачи смотрит на него и не решается отвести взгляд.       Дейдара тоже смотрит — прямо, неподвижно, словно сам испугался своего признания.       — Ну? — говорит он наконец. — Давай. Скажи уже.       — Что? — Итачи хмурится.       — Что я урод! — почти кричит Дейдара. — Что мне тоже должно быть жаль, когда останки моего брата находят в гребаной бочке!       Итачи еще раз думает, как будто если достаточно внимательно прислушаться к себе, внутри все же найдется хоть какое-то отвращение. Но не находит ничего, кроме упрямой уверенности, что Дейдара врет.       — Я не считаю, что ты урод.       — А я считаю, ну! — Дейдара вскакивает так резко, что чуть не опрокидывает стул. — И я не могу тут оставаться. Ты понимаешь? Просто не могу, ага. Не могу опять смотреть, как она бесконечно страдает. А еще не могу делать вид, что мне не плевать. Делать вид, что я никогда не мечтал о том, чтобы его не было. Не могу просто, ну!       Итачи тоже встает, медленно, осторожно — ему просто кажется, что так будет надежнее.       — Но тебе не все равно.       Дейдара упирается ладонями в стол, на несколько секунд роняет голову, но тут же снова вскидывает. Взгляд у него такой, будто глаза светятся в полутьме.       — Я хочу уехать, — выдыхает он в одно слово. — Давай вместе, а? Ты же тоже хочешь, ну!       — Куда?       — Да какая разница, а? — Дейдара резко распрямляется. — В Кири, в Кумо, в Иву — плевать!       В пару рывков он огибает стол и оказывается рядом, цепляется за Итачи, смяв ткань футболки у него на плечах.       Тело считывает его близость, как угрозу. Будто нужно не говорить, а перехватывать, выворачивать, удерживать. Мысль чужая настолько, что Итачи почти злится на нее и снова пытается возразить с холодной головой:       — Мы не можем просто уехать.       — А я не говорю просто! — Дейдара улыбается, начинает говорить быстрее. — Я все продумал. У деда нычка была, он там нал складывал, вроде как на всякий случай, ага. Мать про нее не знает, а он не помнит уже, что деньги вообще были. Там не очень много, но на первое время хватит. Комнату снимем, работу найдем, разберемся как-нибудь.       — Дейдара…       — Пожалуйста! Я не смогу один!       Его голос вздрагивает и что-то внутри Итачи резонирует коротким спазмом. Он отгоняет это ощущение.       — А твой дед?       — Да он меня не узнает даже! — со злостью шипит Дейдара.       И тогда Итачи выбирает другой аргумент, тот, от которого самому противно.       — Акасуна?       Улыбка Дейдары становится кривой, взгляд замирает. Несколько секунд он молчит, прежде чем покачать головой.       — Переживет.       — Дейдара, — Итачи кладет ладони поверх его запястий.       — Да что? Что?! Просто скажи уже — поедешь или нет?       Итачи не задумывается.       — Нет.       Лицо Дейдары искажается окончательно, будто одна болезненная судорога. Это пугает. Но кроме страха есть и другое чувство, горячее, едкое, оно поднимается из живота в горло.       — Да почему нет-то?       — Дейдара, хватит.       — Я думал, ты мой друг!       — Я твой друг. Но мы никуда не поедем.       Тот пытается дернуть руки на себя, но Итачи перехватывает, сжимает за предплечья. И Дейдара вдруг шипит, весь изгибается.       — Отпусти!       Почему — Итачи понимает не сразу.       А как понимает, жар в животе разгорается сильнее.       — Ты опять поранил себя?       — Да отпусти ты! — Дейдара рвет руки с такой силой, что Итачи приходится разжать пальцы. — Не твое дело, окей?       — Нет, мое, — Итачи делает шаг к нему и Дейдара тут же отступает, прижав левую руку к груди и накрыв сверху правой.       Все в нем раздражает — раны под одеждой, безумные идеи о побеге, попытки обмануть и выставить себя монстром. Он будто специально пытается сделать все еще хуже. Итачи чувствует, что должен, но не знает, как это исправить. Разве что снова вцепиться в руку и надеяться, что боль прояснит ему голову.       — Свали из моего дома, а, — шипит Дейдара сквозь зубы.       Итачи не двигается.       — Свали, я сказал.       — Нет.       — Да с какого хрена нет-то? — Дейдара вскидывает голову, распахивает руки.       — Ты сбежишь.       — И чего теперь, а? Силой меня держать, что ли, собрался? — он скалится.       — Если придется.       Дейдара смеется — рвано, будто задыхается. Тут же трет лицо ладонью и снова смотрит на Итачи почти что с ненавистью.       — Да ты издеваешься.       Итачи подбирается на секунду раньше, чем Дейдара толкает его. Плечо уходит в сторону, но ноги стоят на полу твердо.       — Пошел отсюда!       По коже проходит знакомое мерзкое ощущение, названия которого Итачи не знает. Раньше от него сводило горло, но теперь все по-другому. Итачи дышит медленно и глубоко, готовый к чему угодно.       — Какого черта, а?       Дейдара толкает его снова, сильнее.       Итачи отступает на шаг, но равновесия не теряет.       — Ты мне вообще не нужен!       Дейдара опять налетает на него, и в этот момент в голове что-то коротко вспыхивает. Итачи не пытается это остановить, просто позволяет руке сорваться. Назад для замаха, вперед — раскрытой ладонью по щеке.       Они оба замирают.       Итачи не успевает осознать, что именно сделал — Дейдара бьет в ответ, кулаком в солнечное сплетение.       Удар выходит неожиданно тяжелым. Итачи теряет несколько секунд, пока пытается восстановить дыхание.       Дейдара не дает ему этого времени, толкает ладонями в грудь.       — Мудак!       Злость мешает думать.       Это совсем не похоже на тренировки с Данзо — резко, грубо, хаотично. Никто из них больше не бьет, то цепляются друг за друга, то пихают. Итачи все пытается ухватить за предплечье, чтобы заломать руки за спину, но каждый раз не хватает какой-то доли движения.       — Пошел отсюда! — рычит Дейдара и замахивается кулаком.       Итачи успевает первым — в полную силу толкает от себя.       Дейдара отлетает назад, на край стола поясницей. Ножки гремят об пол, что-то падает и звон разбитой чашки вдруг проясняет голову.       Тогда Итачи обнаруживает себя посреди чужой кухни, перегретого, насквозь мокрого, сжимающего руки, чтобы следующей атакой разбить Дейдаре лицо.       С заметным усилием тот выпрямляется.       — Ты свалишь уже или нет, а? — требует он на срыв.       Итачи тяжело дышит и ничего не отвечает. Он все еще злится. Так сильно, что его мутит от желания напасть — встряхнуть, заткнуть, заставить наконец прийти в себя.       Дейдара смотрит на него, как на врага, и от этого внутри окончательно что-то обрывается.       Если совместный побег — единственная помощь, которую он готов принять, то Итачи нечего ему предложить.       Он осматривает Дейдару в последний раз — сбившееся дыхание, красное пятно на щеке, прижатая к груди рука.       Ждет еще секунду.       Но ничего не меняется.       И тогда Итачи уходит.              

***

             В участке агент Юки ловко и почти незаметно берет работу с семьей на себя. И пусть Какаши не знает этого человека, он верит, что тот справится лучше, чем кто-либо другой.       Тензо, должно быть, еще не переключившись из режима эмоциональной поддержки, приносит ему кофе прямо на улицу.       — Спасибо, — кивает Какаши, принимая стаканчик из его рук.       Ему неловко быть тем, за кого нужно беспокоиться. Хотя бы потому что это не так. Какаши не чувствует себя сбитым с ног, разве что немного растерянным и почти бесконечно уставшим.       Он действует на опережение:       — Ты как?       — Угостишь сигаретой? — Тензо садится рядом.       Какаши кивает, ставит кофе на подлокотник скамейки, и лезет за пачкой.       — Думаю, я в порядке, — отвечает Тензо, когда они закуривают. — Куроцучи жалко. Она всего этого не заслужила…       — А кто заслужил? — без улыбки усмехается Какаши.       — Ну да… — тихо соглашается Тензо и прочищает горло. — Слушай, а ты как думаешь… это правда ДТП?       — Я теперь не думаю. И тебе не советую.       Тензо смотрит на него с едва заметным раздражением.       — Какаши, я серьезно.       — Я тоже серьезно.       Недолго они курят молча, как будто каждый сам по себе. Какаши, к собственному разочарованию, понимает, что соврал, потому что мозг, как по команде, переключился на дело Козучи и обстоятельства его смерти. Когда-то читал он мистификации, где смерть в горах пытались выдать за необъяснимое столкновение с движущимся объектом — чаще всего, разумеется, это был НЛО. Но вся их таинственность ломалась об схожесть таких травм с травмами от падения или воздействия большого веса. В деле Козучи и то, и другое как будто противоречит способу сокрытия.       Озвучить свой вывод Какаши не успевает.       — Знаешь, и все-таки ты не прав, — заявляет Тензо с едва заметной досадой.       — Вот как? — удивляется Какаши, хоть и не понимает, где в этот раз облажался.       — Все, что у нас сейчас есть по делу Козучи, нашли мы, а не ФБР. Потому что ты заинтересовался Акасуной, потому что я восстановил его маршрут, потому что мы организовали обыск лаборатории. Так что с ФБР или без, мы бы сейчас были на той же точке расследования.       Его воодушевление даже смущает.       Какаши недолго думает, прежде чем посмотреть на него.       — Так и в чем я не прав?       — В том, что нам с тобой не нужно думать, раз они теперь здесь за главных.       Какаши хмыкает.       — Допустим. Вот у нас есть вся эта информация. И что дальше делать?       Тензо опускает взгляд, хмурится.       — Я не знаю, — признается он после паузы.       — Вот видишь. А Ютани или Момочи, наверное, знают.       Его ответ Тензо не нравится, но ничего лучше Какаши сказать не может. Только припомнить несогласованную поездку в школу ему и бесконечное количество оплошностей себе.       — Он, кстати, сказал тебя привести, — нехотя сообщает Тензо.       — Момочи? Когда?       — Примерно через… — он отгибает рукав форменной куртки, сверяется с часами, прежде чем подытожить, — сейчас.       Со вздохом Какаши тушит сигарету и почти залпом опрокидывает в себя стаканчик кофе.              Момочи уже сидит в комнате для брифингов, когда Какаши с Тензо заходят внутрь. Как обычно — мрачный, собранный и заранее раздраженный всем, что еще не успело случиться.       На столе перед ним раскрытая папка. По толщине и затертым краям Какаши почти сразу узнает дело Козучи — за последние сутки они успели выучить его, кажется, наизусть.       Кроме них троих в комнате никого. Это почему-то напрягает сильнее, чем если бы здесь торчала вся федеральная группа разом.       Момочи не здоровается. Только переводит взгляд с одного на другого, когда они садятся.       — Ютани сегодня не будет, он работает по Kaze Horizon. Пока у нас нет документов оттуда, корпоративную версию не разрабатываем.       Тензо чуть подается вперед, но своевременно решает промолчать.       — В расследовании мы теперь исходим из того, что у нас есть две линии. Рассматриваем их раздельно, если не появится подтвержденная точка пересечения.       Момочи морщится, устало растирает лоб, а потом вдруг упирается в Какаши нечитаемым взглядом. И те несколько секунд, что он молча смотрит, кажутся бесконечно долгими.       Какаши сглатывает пересохшим ртом. Чувствует, как упускает что-то важное, но не может нащупать что именно.       — Прямо сейчас мы сосредоточимся на линии Ивасаки, — продолжает Момочи, как ни в чем не бывало. — Теперь наша цель — не похититель, а человек, организовавший сокрытие тела. Отдельный интерес представляет велосипед, как возможный носитель контактных следов с места преступления. Обновите и распространите описание через местные СМИ, соцсети и блогеров.       Тензо раскрывает блокнот и делает короткую пометку, оставляя Какаши возможность не думать об этом.       — Дальше, — Момочи постукивает пальцем по папке с делом. — По поводу Акасуны, — он перелистывает, пробегает взглядом по страницам. — До шести он находился в офисе Kaze Horizon, его бабушка вернулась после десяти и, с ее слов, он был дома. Записи с камер не опровергают эту версию. Также удалось установить, что он не обращался в тот период в автосервис. По крайней мере официально. Так что на нынешнем этапе мы не оцениваем его, как перспективного подозреваемого в гибели Козучи. Тем не менее, сразу после инцидента он уволился с работы, изолировался и обратился за помощью к психиатру. Само по себе это ничего не доказывает, но требует отдельного внимания. Он может быть причастен не к гибели, а к сокрытию тела.       Момочи закрывает папку и, скрестив руки на груди, недолго молчит. Его губы кривятся, как если бы он покусывал внутренний угол рта.       — Хатаке, — наконец говорит он. — Ты упомянул, что в городе ходят слухи о его сексуальных девиациях. Какая-то конкретика или понимание происхождения этих слухов у вас есть?       Слухи в самый первый день упоминал не он, а Тензо, но Какаши решает, что это лишнее уточнение.       — Два человека утверждали, что Акасуна читает порнографические комиксы, в том числе с участием детей. Но один из них Орочимару Рьючи, а другой — бывший одноклассник, с которым Акасуна был в конфликте, — спокойно поясняет он. — Еще у нас есть информация, что Дейдара Ивасаки после исчезновения Козучи прожил у него две недели и часть этого времени Акасуна держал его на сильнодействующих успокоительных.       Момочи коротко кивает.       — Пока что это просто информационный шум. Соберите все, что у вас есть с датами и источниками. Если будете получать новую информацию — фиксируйте вне зависимости от достоверности и докладывайте мне.       — Понял, — Какаши кивает, а Тензо делает очередную заметку.       — Мы с агентом Юки проведем пересборку дела с учетом новых обстоятельств. Ваши задачи я обозначил. Работаем.       Тензо встает первым, прячет блокнот в карман и выглядит так, будто подражает мрачной собранности Момочи. Какаши немного медлит, прежде чем последовать за ним. Уже в дверях снова ловит себя на том неприятном ощущении, что в этом разговоре он все-таки что-то пропустил.              

***

             Дейдара курит, сидя прямо на пороге. Рассматривает знакомую улицу, на которой прожил всю жизнь. Окна в доме напротив горят — там живет пожилая пара, настолько счастливая, что иногда аж зубы сводит. Раньше они часто останавливались поболтать с дедом, а теперь только спрашивают «ну, как там Ооноки?» и охают, услышав ответ.       Под худи тело колотит мелкой дрожью, не то от холода, не то от того, как много случилось за несколько часов.       Он хотел бы думать, что вышел на порог попрощаться с Блюбелл корт. Что, как докурит, поднимется к себе собрать вещи, возьмет деньги из тайника и навсегда покинет Чидори Хиллс. Но стоит представить, что ехать придется одному, и внутри все сжимается еще сильнее.       Чертов Итачи.       Дейдара поднимает руку и зубами стягивает худи с предплечья. Там несколько порезов крест на крест. Он недолго рассматривает их, затягивается в последний раз и, не задумываясь, тушит в самый центр одного из крестов.       Всхлип прорывается сквозь сжатые зубы. От боли трясет только сильнее, но эта дрожь хотя бы понятная и предсказуемая.       Через силу Дейдара вкручивает окурок в кожу, а потом бросает его от себя с такой злостью, будто это он во всем виноват. Злиться проще, чем чувствовать себя брошенным и совершенно беспомощным.       Надолго этой злости все равно не хватает.       Когда через десяток секунд Дейдара встает, жалость к себе накатывает с новой силой.       Недолго и совершенно бесцельно потоптавшись в прихожей, он выходит в гостиную. Там горит торшер у дивана и мелькают картинки на телевизоре.       Дед сидит в коляске, укрытый пледом, и смотрит не столько на экран, сколько мимо него. Наверное, даже не замечает, что звук отключен.       Дейдара недолго рассматривает его, прежде чем подойти ближе.       — Деда.       Тот не реагирует.       — Ооноки, — пробует Дейдара еще раз и дед медленно поворачивает голову.       Взгляд у него недовольный. Губы бестолково движутся, будто слова нужно сначала вытащить из глубины, а потом уже произнести.       — Чего не спишь?       — Не хочу.       — Мама дома? — дед снова переводит взгляд на телевизор и невозможно предугадать, спрашивает он сейчас про мать Дейдары или про свою собственную.       — Не. Ее нету.       Дед кивает.       — Опять поехала, — бормочет он. — Скажи ей, молоко кончилось.       Дейдара несколько секунд просто стоит рядом, глядя на его профиль. На редкие седые волосы у висков, на ввалившиеся щеки и чуть приоткрытый рот.       Он так и не находит себе места, просто садится на пол и, ухватившись на подлокотник, чуть разворачивает коляску.       — Ооноки, — зовет он. — Козучи нашли.       Телевизор моргает белым и синим на стариковском лице, отражается искаженными квадратами в глазах.       — Кого? — спустя секунду спрашивает дед.       У Дейдары перехватывает в горле.       — Козучи. Моего брата.       Дед хмурится. Не раздраженно, задумчиво. И от этого кажется, что еще секунда и он все поймет.       — Мелкий?       Дейдара судорожно втягивает воздух, улыбается и быстро кивает. В глазах почти нестерпимо жжет от подступающих слез.       — Да. Его нашли.       — Ну так и чего ты сидишь? — спрашивает дед возмущенно. — Иди встречай, раз нашли.       У Дейдары в груди будто что-то рвется и тут же натягивается снова, еще туже.       — Нет, — говорит он и голос вздрагивает. — Вроде как… не так нашли…       Дед не отвечает, и Дейдара подается вперед, позволяет себе говорить громче.       — Он мертв. Понимаешь, не? Его нашли мертвым.       Несколько раз моргнув, дед морщит нос.       — Кто мертвый?       Дейдара зажмуривается, сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Что угодно, лишь бы не заорать.       Когда кажется, что улеглось, он снова смотрит на деда.       — Козучи, — повторяет он, но выходит все равно сбивчиво. — Козучи мертвый, ну!       Дед смотрит на него с вялым осуждением, говорит строго:       — Не ори. Я не глухой.       — Да не ору я! — возражает Дейдара и сам слышит, что именно это он и делает.       Становится не то противно, не то жалко себя. Он растирает лицо ладонями и опять смотрит, но дед уже потерял к нему всякий интерес. Сидит, уставившись в экран на красочную рекламу готовых завтраков.       Дейдара больше не пытается ничего объяснять, подползает ближе и кладет голову на укрытые пледом колени. Медленно глубоко дышит и даже кислый запах старости перестает вызывать отторжение.       — Ты чего на полу сидишь? — спрашивает дед.       Вряд ли ему в самом деле нужен ответ, так что Дейдара решает промолчать.       — Простынешь. Дурной совсем.       Почти похоже, но от знакомых интонаций становится только хуже. Дейдара сам знает, что должен перестать цепляться, но раз за разом повторяет эту ошибку.       Дедушки давно нет.       Матери он никогда и не был нужен.       А все остальные, кажется, только для того в его жизнь и приходят, чтобы подводить.       — Ты плачешь, что ли? — раздается сверху удивленный голос.       Дейдара коротко смеется и тут же закрывает лицо.       — Нет, блядь, — говорит он в ладонь.       Он трет глаза так усердно, что под веками мерцают перламутровые пятна.       — Я просто… просто вообще не знаю, что мне делать-то теперь…       Прохладная ладонь вдруг касается его головы — медленно, неуверенно, будто без полного понимания зачем. Не гладит даже, просто тяжело опускается на макушку.       Дейдара замирает, даже перестает дышать.       — Ну-ну. Не реви, — просит дед без интонаций.       И замолкает.       Дейдара пытается не придавать этому значения — просто жест, который тело помнит лучше головы. Но все равно жмется теснее к стариковским коленям.       Тот почти сразу начинает шевелить пальцами, будто что-то вспоминает.       — Ты потерялся, что ли?       Внутри перекручивает так, что, кажется, одно неосторожное движение и будет взрыв.       Медленно, через нос, Дейдара выдыхает и отстраняется.       — Все, давай, беги к маме, — отмахивается дед и вертит головой. — А где мои очки?       Дейдара встает и смотрит сверху вниз на голую макушку в пятнах, на тонкую шею, на сутулые плечи под старой фланелевой рубашкой. Хочет дотронуться. Хочет встряхнуть. Хочет сказать что-нибудь еще.       Вот только будет он орать или останется терпеливым — по сути нет никакой разницы. Дед через десяток секунд забудет и то, и другое. Конечно, не специально, но руки все равно тяжелеют от злости.       — Ты украл? — дед хмурит лохматые брови.       — Ага, — фыркает Дейдара. — Я.       — Отдай.       — Не. Ты мне денег должен. Забыл?       — Ну так возьми… — дед неопределенно машет рукой в сторону своей комнаты.       Значит, все-таки помнит.       Дейдара стоит несколько секунд, окончательно сбитый с толку. Уже даже не понимает, что чувствует.       — Отдай очки, — повторяет дед.       Как будто ничего не случилось.       Ни тогда.       Ни сейчас.       На ватных ногах Дейдара разворачивается, уходит. Дед еще раз кричит в спину про очки, но внутри ничего не дергается.       Дейдара возвращается на кухню, по пути задев край дверного проема. Ощущения от удара проходят мимо, он потирает плечо механическим движением.       На кухне все так же горит только жёлтая лампа у вытяжки. На полу разбитая чашка, вокруг которой темная лужа то ли кофе, то ли слишком крепкого чая.       Взгляд цепляется за телефон на столешнице. Дейдара не помнит, как он там оказался, да и неважно это.       Итачи назвал две причины остаться.       Если этот случай не крайний, то Дейдара не знает, насколько плохо все должно быть, чтобы он имел право просить помощи.       Сердце бьется ближе в горлу, мешает нормально вдохнуть.       Дейдара берет телефон и, привалившись спиной к холодильнику, сползает на пол. Уже не думает: находит номер, нажимает кнопку вызова, подносит к уху.       Гудки тянутся долго. Жалобные, громкие.       Наконец на том конце щелкает и сердце пропускает удар.       — …Сасори?              

***

             Когда Итачи спускается на кухню, завтрак уже почти готов.       На столе две подернутые паром чашки кофе, Данзо раскладывает по тарелкам яичницу с беконом и тосты.       Обычно завтрак готовит тот, кто первый оказался на кухне. Итачи надеялся успеть, но бессонная ночь взяла свое: он то ворочался с боку на бок, то проваливался в дремоту, то подскакивал в удушливой тревоге, хватал телефон и долго смотрел в экран, не находя в себе готовности позвонить.       — Доброе утро, — тихо здоровается Итачи и садится за стол.       — Доброе, — отвечает Данзо и, кажется, не злится.       Во время утренней молитвы он больше не ждет от Итачи даже иллюзорного участия, но, складывая руки, все равно просит «благослови нас». Из уважения к ритуалу Итачи прикрывает глаза и не начинает есть первым.       Несколько минут никто из них не нарушает молчание: ломают яичницу вилками, жуют тосты и запивают кофе.       — Плохо выглядишь, — неожиданно замечает Данзо.       — Не выспался.       — Что-то случилось?       Они не поговорили вечером — Итачи сделал для этого все возможное, но сегодня отступать уже некуда.       — Брат Дейдары мертв.       Данзо отвечает не сразу.       Только перестает жевать, медленно кладет вилку на край тарелки и смотрит Итачи в глаза.       — Ты уверен?       Итачи кивает.       — Господи… — выдыхает Данзо без привычной собранности и сразу, будто спохватившись, спрашивает. — Что произошло?       — Вчера сообщили, что нашли останки. В бочке.       Данзо качает головой, будто отказываясь принимать услышанное. Когда он задает следующий вопрос, голос звучит немного глухо:       — Как Дейдара?       Итачи опускает взгляд на тарелку.       — Не знаю.       Пауза, последовавшая за его ответом, не слишком длинная, но ее хватает, чтобы грудь наполнилась тяжестью.       — В каком смысле — не знаешь?       — Мы… поссорились.       — Почему?       Можно соврать — именно Дейдара его этому научил, но Итачи чувствует, что не может удержать в себе правду, какой бы неприглядной она не была.       Он сглатывает, говорит:       — Дейдара хотел сбежать. Со мной.       Воздух в комнате меняется, становится густым и вязким, совершенно не предназначенным для того, чтобы им дышать.       — И? — требовательно уточняет Данзо.       — Я отказался. Мы подрались. И я ушел.       — Просто ушел?       Итачи кивает и поднимает глаза, всего на секунду — и тут же жалеет об этом. Лицо Данзо кажется неподвижным, взгляд прибивает к спинке стула.       — Почему ты никому не сказал?       Готовый к удару, Итачи подбирается. В этот раз он не будет закрываться, потому что чувствует, что заслужил.       Данзо проводит ладонью по лицу, тяжело выдыхает:       — Господи, Итачи.       — Я не знал, что делать, — зачем-то пытается защититься он, но пристыженно замолкает от того, как жалко это звучит.       — Тебя это не оправдывает.       Итачи сжимает зубы и вдруг осознает: то, что он вчера сделал, делать было нельзя ни в коем случае.       Несколько секунд Данзо сидит молча, смотрит в одну точку. Потом решительно встает.       — Собирайся.       — Куда?..       — В школу, — отрезает Данзо, переставляя тарелки к раковине. — Если Дейдара там, извинись перед ним и поведи себя, как подобает в такой ситуации.       Итачи до конца не понимает, что именно Данзо от него хочет, но сейчас уже готов на что угодно, лишь бы Дейдара был в порядке.       — Я поеду к Куроцучи, — продолжает тот, выходя с кухни. — Кто-то должен поддержать их семью сейчас.       Итачи торопится за ним в прихожую.       Они собираются быстро. Данзо накидывает куртку, но в последний момент вместо того, чтобы открыть дверь, оборачивается:       — Держи телефон включенным.       — Хорошо, — кивает Итачи.       Данзо кладет ладонь ему на плечо, заглядывает в глаза.       — В семье Ивасаки сейчас большое горе, задевшее всех ее членов, ты это понимаешь? — наконец говорит он.       Поглощенный чувством вины, Итачи кивает.       — Сейчас все, что ты можешь сделать для своего друга — проявить смирение и участие к чужому горю, Итачи. Людям нужно прежде всего выговориться, быть понятыми и принятыми в своем горе. Если делу нельзя помочь, то важно быть рядом и напомнить человеку о свете в конце тоннеля.       Данзо смотрит так внимательно, будто пытается увидеть сквозь голову. От этого становится досадно, но Итачи гонит это чувство: сейчас он заслужил недоверие.       — Я все исправлю.       — Я на тебя рассчитываю, — Данзо сжимает его плечо и тут же отворачивается к двери.              В ранних утренних сумерках Итачи идет к остановке, вцепившись в лямки рюкзака мертвой хваткой. Подтаявший за ночь снег расползается под ногами и от этого все вокруг кажется зыбким и ненадежным.       Внутри перекручивает почти до тошноты.       Память упрямо возвращается к одному и тому же мгновению, когда Итачи не успел остановить руку. Он уже не понимает, почему это показалось правильным. Почему вместо удара он не мог обнять Дейдару и попросить остановиться. Сказать, что они найдут другой выход, кроме побега.       Злость, которая помешала сделать именно так вчера, сегодня кажется пришедшей из ниоткуда.       У остановки Итачи поднимает взгляд и находит расплывшуюся за дымкой полоску света на востоке. Смотрит на нее и вспоминает, что бога нет. Но, если бы он был, Итачи попросил бы только об одном: пусть у поворота на Блюбелл корт Дейдара сядет в автобус. Остальное Итачи сделает сам. И впредь будет хорошим другом. Таким, какого Дейдара заслуживает.       Итачи опускает голову, несколько секунд рассматривает грязный снег под ногами и поворачивается к дороге, привлеченный шумом двигателя.              Автобус проезжает Блюбелл корт без остановки. Итачи припадает к стеклу и, кажется, видит несколько машин у дома три. Но разглядеть не успевает.       Он зажмуривается и пытается убедить себя, что это ничего не значит. Хотя, на самом деле, уже знает ответ: если бы бог и существовал, то все равно не знал бы милосердия.       Шум двигателя почти оглушает.       Под веками щиплет и, уткнувшись лбом в спинку переднего сидения, Итачи никак не решается открыть глаза. Только дышит медленно и глубоко.       Лучше бы он согласился сбежать.       Что угодно лучше, чем это.       Когда в кармане звонит телефон, Итачи резко приходит в себя. Всего несколько секунд надеется, что все еще не поздно исправить, но почти сразу видит на экране имя Данзо.       — Алло.       — Ты в школе? — спрашивает тот.       — В автобусе.       — Дейдара не появился?       На секунду Итачи кажется, что его вырвет. Он сжимает телефон в руках и старается говорить ровно, но голос все равно подводит.       — Нет.       В ответ короткая пауза.       — Ладно. Возможно, он просто прогуливает, — наконец говорит Данзо, но Итачи ему не верит. — Вот что… — продолжает тот с нажимом. — Оставайся в школе. Ни в коем случае не уходи оттуда и не пытайся что-то сделать сам. Ты меня понял?       Итачи вжимается лбом в кресло, соглашается просто по инерции:       — Понял.       — Хорошо. Если Дейдара появится — дай знать.       — Сделаю.       — На связи.       Звонок обрывается, и несколько секунд Итачи сидит неподвижно, прижав телефон к уху. Потом медленно, будто неосторожным движением может разрушить то немногое, что еще осталось, выпрямляет спину. Осматривает салон, ловит встревоженный взгляд сидящей через проход Ханы. Отворачивается.              Когда автобус наконец останавливается у школы, Итачи сходит одним из первых. На несколько секунд теряется — все вокруг кажется незнакомым, хотя вроде бы находится на своих местах.       Подгоняет толпа: на него бросают взгляды, опять здороваются и улыбаются. И сегодня от этого только тревожнее. Секунду Итачи ищет среди них хоть одно по-настоящему знакомое лицо с приросшим к нему именем, но нет даже Нагато.       Он медленно выдыхает и срывается с места — не бежит, просто идет быстрым шагом, чтобы скрыть свое волнение.       Не останавливаясь, Итачи осматривает двор, главный вход, окна, будто Дейдара найдется, если искать достаточно внимательно. Даже переулок между двумя корпусами — Итачи заходит туда в надежде увидеть, как тот курит, спрятавшись за мусорным баком.       Но его все так же нигде нет.       Внутри школы шумно, душно и будто слишком людно. Итачи старается не замечать лишнего: осматривает столпившихся у шкафчиков, не находит и почти бежит мимо. Проверяет туалет на первом этаже и закуток под лестницей, а потом, перескакивая через ступеньки, поднимается на второй.       Руки мокнут в карманах куртки, и дышать становится все труднее.       На секунду Итачи замирает посреди коридора и никак не может придумать, куда дальше. Пока взгляд не цепляется за дверь в кабинете химии.       Итачи не размышляет, просто подходит и, ухватившись за ручку, дергает на себя.       Дверь не поддается.       И мир окончательно разваливается. Будто это и не запертая дверь вовсе, а последняя надежда найти Дейдару живым.       Воздух входит рваными глотками, как если бы ему не хватало места в груди. Итачи пытается сделать полноценный вдох, но от этого начинает тошнить.       Тело наливается тяжестью, холодом, дрожью.       Итачи вцепляется в ворот свитера, оттягивает. Все еще слишком тесно.       — Мистера Акасуны сегодня, наверное, не будет, — раздается из-за спины знакомый голос, но почему-то Итачи никак не может понять чей.       Он оборачивается, встречается с Обито взглядами, и у того с лица тут же сползает улыбка.       — Итачи, ты в порядке?       Получается только покачать головой.       Обито приближается на полшага, медленно поднимает руки и этого движения хватает, чтобы тело интуитивно подалось назад.       — Все хорошо, — Обито расправляет ладони. — Разреши помочь тебе. Ладно?       Вокруг уже собираются люди — Итачи не может сфокусироваться, чтобы разглядеть их лица. И от этого становится только страшнее.       — Хочешь, я уведу тебя отсюда? — тихо спрашивает Обито.       Итачи хватается за эту фразу, кивает.       — Сейчас я возьму тебя под руку, хорошо? — Обито улыбается и осторожно кладет ладонь выше локтя Итачи. — Вот так…       Когда дверь перестает подпирать спину, ноги вдруг становятся слабыми. Итачи наваливается на плечо Обито, лишь бы не упасть, и продолжает идти.       Больше не пытается понять, что происходит.       Потому что это ничем не поможет.              

***

             Что слишком рано посоветовал Тензо не думать, Какаши понял утром, когда его из постели вытащил срочный вызов.       Он делает все, что должен, и впервые берет перерыв, когда в дверях его каморки появляется Хидан. Быстро оценив обстановку, тот перестает улыбаться и почти в принудительном порядке ведет Какаши на перекур.       На улице омерзительно сыро. Обернув шарф вокруг горла, Какаши закуривает и передает пачку Хидану.       — Ну, давай, — тот смотрит почти с состраданием.       Какаши прокашливается в кулак. Не знает, своими словами говорить или по форме, поэтому получается что-то среднее:       — Дейдара Ивасаки пропал.       — Пропал-пропал или предположительно пропал?       — Его местонахождение неизвестно, телефон оставил дома.       — Мм… — тянет Хидан, растягивая губы. — Когда?       — Сложно сказать. Вчера около шести вечера его видел Итачи Учиха. Мать с отчимом вернулись после десяти и не проверяли его. Утром нам позвонил пастор…       — А он здесь каким хреном? — перебивает Хидан, удивленно нахмурив белесые брови.       — Он утром узнал от Итачи, что случилось, и поехал проверить семью.       — А что случилось… — спрашивает Хидан и тут же сам себе отвечает. — а, ну да, мальчик в бочке…       Какаши кивает, слишком глубоко затягивается и, выдохнув, разгоняет дым рукой.       — Так и чего с телефоном? — не унимается Хидан и трудно сказать, что им движет: человеческое участие, любопытство или профессиональный интерес.       — С телефон… — повторяет Какаши. — С телефоном есть две новости, хорошая и плохая.       — Вы предполагаете с кем он, но не можете найти? — пытается угадать Хидан.       — Да, но… нет, — Какаши сбивается с мысли и через усилие снова концентрируется на диалоге. — Немного сложнее. Хорошая новость — да, в том, что мы знаем, что он говорил с Акасуной последним. Не очень долго, шестнадцать секунд. Плохая в том, что миссис Ивасаки позвонила Акасуне сама, пока пастор вызывал полицию.       — Ооо, — прикрыв лицо ладонью, тянет Хидан с разочарованием болельщика, чья команда только что пропустила гол. — И как их разговор прошел?       — Так себе, — Какаши поводит плечами. — Со слов миссис Ивасаки, Акасуна ее выслушал, задал пару уточняющих вопросов, назвал «тупой сукой» и положил трубку.       — Ну, справедливо, — усмехается Хидан. — И что теперь с Акасуной? Слился?       — На звонки не отвечает, в школе говорят — на работу не явился. Бабушка его тоже не в курсе, — Какаши отходит к урне, тушит сигарету. — Ориентировку мы разослали. Я отправил патрульных проверить дом и аптеку, Тензо с пастором — в школу, поговорить с Итачи.       Хидан следует его примеру, но не торопится обратно в участок. Присвистнув, он поправляет волосы и недолго думает.       — Ориентировку на самого пацана в СМИ отправили?       Какаши кивает.       — Телефон осмотрели?       — Да. Но он очистил историю поиска и удалил все соцсети. В смысле, сами приложения, а не аккаунты.       Хидан хмурит брови и спрашивает так, будто прослушал ответ.       — Момочи здесь?       — Нет, они сегодня не планировали приезжать.       — А ты с ним говорил?       Какаши кивает, нетерпеливо поглядывая на вход в участок.       — Говорил. Это пока не в их юрисдикции. Но он все равно собирается приехать.       — Какая отдача, — беззлобно фыркает Хидан. — А с Итачи…       Закончить вопрос он не успевает — резко распахнув дверь, в проеме показывается Шизуне. И даже раньше, чем она говорит, Какаши понимает, насколько это важно.       — Акасуну нашли! Он на шоссе.       Какаши теряет секунду, переглянувшись с Хиданом, и срывается с места.              

***

             — Пей, — Обито протягивает Итачи стакан.       Сил думать нет, тело подчиняется, будто рефлекторно. Руки крупно дрожат. Когда Итачи пьет, вода тяжело катится по горлу.       Обито отвел его в учительскую, усадил на диван и говорил сплошным потоком.       Когда спазм в горле отпустил, Итачи рассказал ему все. Где-то между просьбой сбежать и пощечиной, слезы брызнули из глаз. Обито предлагал успокоиться, подышать, не говорить, если тяжело, но он продолжал до тех пор, пока слова не закончились.       — Посмотри на меня, — просит Обито.       Итачи отрывается от дрожащего в руках стакана, с трудом фокусирует взгляд.       Обито сидит на стуле, так близко, что они почти касаются друг друга коленями. Глаза за очками у него один в один, как у других Учих, но впервые Итачи думает не про отца или Изуну. Он думает про Шисуи. И искренне хочет доверять человеку перед собой.       — Ну как ты?       Итачи качает головой, потому что не может собрать ощущения в слова.       — Даже если ты чувствуешь, что был не прав, это не значит, что ты виноват в том, что сейчас происходит.       Вдруг находятся и слова и воздух, чтобы их произнести:       — Я его бросил.       — Тем не менее, ты не контролируешь решения, которые принимает другой человек.       — Чушь! — говорит Итачи непроизвольно резко. — Я знал, что он собирается сделать.       — А ты верил, что он действительно это сделает?       Итачи коротко задумывается, сверяется сам с собой, прежде чем признать:       — Нет… он сказал, что не сможет один.       — И ты исходил из этого.       — Я должен был предупредить кого-то.       — Должен был, — соглашается Обито. — Но ты этого не сделал. Как ты думаешь, почему?       — Я не… — начинает Итачи, сбивается и пробует еще раз. — Я не подумал об этом.       — Давай я предположу, а ты меня поправишь, если я не прав? Ты привык к тому, что старшие наказывают тех, кто ведет себя неправильно, если узнают об этом…       Итачи приоткрывает рот, но так ничего и не говорит. Все вдруг становится на свои места, настолько простые и знакомые, что это почти больно осознавать.       — Никому не рассказывать — значит защитить, — продолжает Обито. — Как думаешь, это похоже на правду?       Немного помедлив, Итачи кивает и слезы снова будто сами собой катятся по щекам. Лицо Обито расплывается перед глазами и окончательно путается с образом из воспоминаний.       Итачи нащупывает его предплечье, сжимает чуть ниже локтя. И тот перехватывает и сжимает в ответ.       — Не забывай дышать, — тихо подсказывает Обито.       И больше не заговаривает первым, только продолжает держать за руку. Прямо сейчас этого достаточно. Легче не становится, но все то, что кипело внутри, постепенно оседает. Дыхание выравнивается, становится медленным и глубоким.       Но снова срывается, когда дверь учительской слишком резко распахивается, впускает внутрь миссис Умино, Данзо и — совсем неожиданно — Тензо. И именно его присутствие пугает сильнее всего.       — Вот он где! — выдыхает миссис Умино как будто бы с облегчением.       Итачи ищет глаза Данзо, чтобы прочитать по его лицу хоть что-то, но тот, коротко посмотрев на него, отводит взгляд. Становится стыдно за то, что сидит здесь в слезах.       — А что, собственно говоря, происходит? — раздраженно уточняет Обито и отпускает его руку.       — Сержант Ямато и пастор Шимура хотят забрать Итачи в участок, — миссис Умино неловко складывает руки под грудью.       — Я не уверен, что сейчас… — начинает Обито, но Итачи сам его обрывает.       — Я поеду.       Обито встревоженно осматривает его и уточняет в полголоса.       — Ты уверен?       — Если это поможет найти Дейдару, я поеду.       Обито кивает.       — Хорошо, тогда… — начинает Тензо, но в его кармане звонит телефон. — Прошу прощения… — он спешно выходит за дверь.       Молчание после его ухода повисает тревожное. Словно всем очевидно, что происходит, но никто не хочет признавать это вслух.       Обито забирает у Итачи стакан, встает и, скрипнув ножками по полу, отодвигает стул.       Не проходит и минуты, как Тензо снова влетает в учительскую.       — Акасуну отследили. Мне срочно нужно ехать, — выпаливает он без пауз, обращаясь к Данзо.       — Акасуну? — Обито, не закончив движение, резко оборачивается. — Он мне звонил утром.       — Зачем? — Тензо хмурится.       — Попросил проверить, пришел ли в школу Нагато Узумаки. Сказал, нет времени объяснять.       — И вы проверили?       — Ну да… его нет. Я позвонил сказать Сасори об этом. Он поблагодарил и бросил трубку… — говорит Обито и с каждым словом его голос звучит все более растерянно.       Тензо растирает лицо быстрым беспокойным движением, смотрит на Обито почти со злостью.       — Почему вы сразу не сообщили нам?       Итачи видит, как Обито кивает на него.       — Я был немного занят, — отвечает он недовольно и поправляет очки. — И вообще! Откуда я должен был знать, что вы его ищите?       — Ладно. Неважно. Спасибо за информацию, — торопливо заканчивает Тензо и оборачивается к Данзо. — Пастор, простите. Мне нужно бежать.       — Я все понимаю.       — Спасибо, — отзывается тот и уже в дверях добавляет. — Мы позвоним, если потребуются показания Итачи.       И в следующую секунду его шаги уже раскатываются эхом по коридору.       Комната снова замирает на несколько секунд.       Итачи продолжает смотреть на дверь, за которой исчез Тензо. Что дальше — он не понимает. Ничего не понимает, кроме того, что исчезновение Дейдары, кажется, связано с Акасуной. Толком разозлиться не получается, только тупая тревога колотится между ребер.       — Пастор, вы без машины? — наконец осторожно уточняет миссис Умино.       Данзо прочищает горло, кивает.       — Да. Я приехал с Тензо.       — Давайте я вас подвезу? — вдруг вызывается Обито и переводит взгляд на миссис Умино. — Анко, отпустите меня по такому поводу?       — Конечно, — отвечает она, ни на секунду не задумавшись.       — Спасибо, — кивает Данзо и впервые смотрит на Итачи прямо. — Пойдем. Тебе лучше побыть дома.       Итачи не знает, что сейчас лучше, что хуже, но не находит в себе сил думать об этом.              

***

             Когда машина выезжает из леса, Какаши от неожиданности щурит глаза. И не сразу понимает, что за те несколько минут, что он провел в тени деревьев, впервые за месяц вышло солнце. В его свете дорога, укрытые снегом поля, рябое небо выглядят плоскими, словно не реальность, а натянутая на лобовое стекло картинка.       Заправка по правую руку, ферма впереди и далекие исполины ветряков напоминают, что Какаши все еще в Чидори Хиллс и все это происходит на самом деле.       А ведь он до последнего не верил в причастность Акасуны, думал, что Тензо просто нашел удобного подозреваемого…       Очередная его непростительная халатность.       Рация на приборной панели оживает и, откашлявшись помехами, предупреждает:       — Всем экипажам — машина подозреваемого движется на юг по 42 шоссе, приближается к отметке 58.       — На юг?.. — растерянно переспрашивает Какаши и, сняв рацию с панели, зажимает кнопку. — Экипаж семь, принято.       Рация отвечает искаженным голосом Тензо:       — Экипаж пять. Экипаж семь, движусь прямо за вами.       Какаши возвращает рацию на место, прикидывает, есть ли у него шанс успеть перехватить Акасуну на шоссе — отметка 58 почти у самого поворота на Чидори Хиллс.       Успеет или нет, а попытаться стоит — решает Какаши и, вдавив педаль газа, поворачивает около фермы.       Там он видит другую машину, движущуюся навстречу слишком уж быстро. Сначала просто фиксирует скорость, но уже через секунду понимает — темно-красная Хонда Цивик.       — Черт.       Вопреки первому импульсу, он не дергает руль. Пропускает машину и только после этого делает резкий разворот       — Диспетчер, — Какаши срывает рацию с панели. — Экипаж семь. Установил визуальный контакт. Поворот от 42 шоссе, машина подозреваемого движется к развилке. Инициирую остановку. Экипаж пять, жду подмогу.       Он включает сирену и та сиротливо воет над пустыми полями.       Машина впереди сомневается недолго — дергается в сторону и уходит влево, к карману у ограды фермы.       — Подозреваемый остановился, — отчитывается Какаши в рацию.       Он уже видит патрульную машину, пролетевшую мимо заправки. Но не дожидается: тормозит позади Сасори и, погасив сирену, выходит. Оружие не достает, но руку держит под плащом на кобуре.       Оказавшись рядом, Какаши видит тело на заднем сидении, но не может определить, жив Дейдара или нет. Лежит на боку, свернувшись, ремень кое-как пристегнут, лицо закрыто волосами. Разглядывать некогда, но бледные, будто даже синеватые ладони, цепляют внимание.       Сасори на переднем сидении дергается, чтобы открыть дверь, но Какаши останавливает его.       — Руки на руль.       Рывком обернувшись, Сасори ловит его взгляд, почти кричит:       — Нужно в больницу! Срочно!       — Руки на руль.       — Черт!..       Сасори подчиняется не сразу. Его руки заметно дрожат; одна соскальзывает так резко, что Какаши успевает отстегнуть кнопку на кобуре. Но Сасори тут же возвращает ладонь на обод руля.       Всего на секунду Какаши отвлекается, чтобы снова посмотреть на Дейдару. И тут же зажимает кнопку нательной рации:       — Экипаж семь. Нужна скорая к ферме. 2146, Бэлл Крик роуд, Чидори Хиллс.       Какаши ловит взгляд Сасори — воспаленный, полный лихорадочного напряжения.       — Заглушите двигатель.       Тот подчиняется, в этот раз без сопротивления. Над полем не остаётся звуков, кроме далекого лая собаки и шума приближающейся патрульной машины.       — Медленно откройте дверь и выйдите из машины.       Медленно не получается: Сасори распахивает дверь и рывком выбирается из машины. Не пытается напасть, но делает порывистый шаг к задней двери.       — Стоять! — Какаши перекрывает ему путь.       — Он почти не дышит, — голос Сасори срывается. — Мы теряем время!       Какаши хотел бы верить в его намерения, но ошибка может стоить слишком дорого.       — Лицом к машине. Руки на крышу.       — Ты не слышишь?! — Сасори снова дергается к заднему стеклу, пытаясь заглянуть внутрь. — Ему нужно…       Какаши действует мгновенно, будто тело ведет не разум, а рефлексы: перехватывает Сасори за плечо и, развернув, толкает вперед, пока не укладывает грудью на капот. Звук удара об металл кажется слишком громким, хотя Какаши уверен, что рассчитывал силу.       — Мудак!       — Руки за спину, — приказывает Какаши и сам сводит его запястья на пояснице.       — Если он умрет, это будет и на твоей совести, — шипит Сасори.       — Скорая в пути, — Какаши защелкивает первое кольцо наручников.       Рядом тормозит патрульная машина. Тензо выпрыгивает первым, следом за ним появляется Котецу. Никто из них не делает лишних движений без указаний и сейчас это скорее хорошо, чем плохо.       — Дейдара в машине, — сообщает Какаши, застегивая второе кольцо. — Тензо, проверь пульс, но ничего не делайте до приезда медиков.       Сасори под его руками дергается с неожиданной яростью, кричит:       — Да помогите вы ему! У него передозировка! Дайте наркан или что у вас есть!..       Тензо упирается в Какаши вопросительным взглядом и, оценив риски, тот кивает.       — Котецу, наркан! — Тензо, уже огибая машину, выдергивает из подсумка латексные перчатки. — Живо!       Какаши плотнее прижимает Сасори к капоту, фиксируя его предплечьем между лопаток. Не отводит от него взгляд, но слышит, как распахивается дверь, как хлопает багажник, как Котецу, выругавшись, бежит на подмогу.       Где-то на грани слуха фантомно воют сирены, но звук не приближается. Какаши догадывается, что выдает желаемое за действительное.       Сасори колотит крупная, где-то на грани с судорогой, дрожь. Он снова и снова пытается вывернуть голову, видимо, чтобы хоть краем глаза увидеть, что происходит.       — Мы бы уже были в больнице!       Какаши не отвечает, потому что не может знать, где бы они были на самом деле.       — Помоги мне, — раздается сбоку голос Тензо. — Пульс есть, но он почти не дышит.       — Сейчас, сейчас... — бормочет Котецу, шурша упаковкой.       — Везите его в гребаную больницу! — Сасори переходит на крик, дергая тело вверх в попытке высвободиться.       Какаши укладывает его обратно, наверное, слишком грубо, но сейчас по-другому не получается.       — Тише, — почти просит он. — Парамедики уже близко. Вы будете только мешать.       — Вы его убьете!       В том, как звенит воздух после его крика, Какаши снова слышит сирены скорой помощи. Но в этот раз понимает, что ему не показалось.       — Мистер Акасуна, — он склоняется ниже. — Все, что вы могли, вы сделали. Остальное оставьте нам — сержант знает, что делать.       — Да нихрена вы не знаете!.. — хрипит Сасори, кажется, уже просто от отчаяния.       Движения у задней двери Какаши различает только краем глаза. Старается не обращать внимания, сосредоточившись на задержанном, пока не слышит голос Котецу:       — Дышит?       Тензо не отвечает. Ни сразу, ни через несколько секунд.       Какаши невольно сам задерживает дыхание. И может поклясться — Сасори под его рукой сделал то же самое. Мир сужается до стука сердца, бьющегося будто в унисон с мигалками скорой.       Рев сирен почти оглушает, когда белая машина вырывается из леса. Полминуты в пути, не больше, но прямо сейчас кажется, что это слишком медленно.       — Пусти меня к нему... — требует Сасори. — Пожалуйста. Мать твою, пусти.       — Вы ничем не поможете.       Какаши не сдерживается, поворачивает голову, но весь обзор перекрывает спина Котецу. Тот наклоняется, напряженно не то прислушивается, не то присматривается.       Рваный всхлип прорывается сквозь нарастающий шум.       — Есть! — Тензо чуть не смеется от облегчения.       Только сейчас Какаши замечает, как сильно сжимал зубы. А еще замечает, как резко обмякает Сасори.       Какаши передает его Котецу, когда тот оказывается рядом, и наконец видит все своими глазами: Дейдара лежит на боку, головой на коленях Тензо. Волосы липнут к лицу, губы бледные в синеву. Глаза открыты, взгляд неосмысленный, зрачков почти не видно.       Дейдара делает судорожный вдох и заходится похожим на лай кашлем. Его выгибает, он бьет пятками в заднее колесо машины, а потом скручивается и блюет на землю.       Будто родного ребенка, Тензо гладит его по плечу, говорит что-то едва слышно — за сиренами не разобрать.       Скорая тормозит у обочины. Двери распахиваются, выпуская медиков из машины. Тогда Какаши позволяет себе отвести взгляд, бездумно оборачивается в сторону фермы: с той стороны забора за ним наблюдает огромная черная собака. Она смотрит несколько секунд, прежде чем подхватить с земли грязную плюшевую игрушку зеленого цвета, и спешит наверх. Туда, где замерла высвеченная солнцем фигура хозяина.       Голову наполняет непонятная тревога. Но Какаши тут же отгоняет ее, отворачивается, впервые за долгое время без чувства, что опоздал.              

***

             Итачи в зеркале заднего вида безвольно привалился виском к стеклу. Глаза прикрыты. С век и носа еще не сошла краснота.       Сегодня Данзо впервые увидел, как он плачет, и впервые понял, что не видел этого раньше. Что бы ни происходило, до недавнего времени Итачи принимал это с полной покорностью и смирением.       Данзо считал это проявлением силы.       Но теперь, когда в Итачи появился надлом, из которого по очереди лезут то упрямство, то злость, а теперь и слезы — все те человеческие чувства, что будто были ему недоступны — очевидно, что никакая это не сила. Итачи просто не научили, что можно по-другому. А Данзо так удобно было этого не замечать.       Что делать дальше, он по-прежнему не понимает. Итачи пережил слишком много, чтобы оставаться ребенком, но совершенно не того, что делает человека взрослым. И в этой запутанной системе координат у Данзо не получается быть для него ни опекуном, ни пастором, ни даже старшим товарищем. Что никак не снимает с него ответственность.       Данзо переводит взгляд на Обито, за всю дорогу не проронившего ни слова. И не то его молчание, не то он сам напрягает. Еще с армейских времен Данзо хорошо помнит это иррациональное чувство готовности.       Ему никогда не нравился факт присутствия Обито в жизни Саске. А теперь и Итачи тоже…       Данзо сам себя останавливает.       Это просто усталость. От нее все начинает выглядеть ненадежным.       Они возвращаются туда, где сегодня все началось — на Блюбелл корт. Машина Данзо все так же стоит около дома три.       — Спасибо, что подвезли, — он дежурно улыбается.       Обито не возвращает ему улыбку.       — Я могу задать вам пару вопросов? Наедине.       Итачи на заднем сидении отстегивает ремень, но в остальном даже не меняет позы.       — Подожди немного, — говорит ему Данзо и тянет ручку двери.       Они выходят из машины. Двери хлопают слишком резко на фоне тишины — неприятная ассоциация.       Солнце не по-зимнему яркое: дорога, дом, стоящий напротив Обито высвечены словно прожектором. Данзо рассматривает его несколько секунд, прежде чем спросить:       — О чем вы хотели поговорить?       — У Итачи уже случались панические атаки? — начинает Обито без предисловий.       Вопрос уместен, Данзо это понимает, но все равно чувствует раздражение, как если бы его пытались в чем-то уличить.       — Один раз.       — Мм… — тянет Обито и поправляет очки. — Почему вы нам об этом не сообщили?       — Послушайте, — Данзо говорит ровно, но чувствует себя так, будто огрызается, — как я уже сказал, это произошло один раз, немного после исчезновения его брата. Думаю, вы и так понимаете, почему это произошло сегодня.       — Не все дети реагируют на чрезвычайные ситуации панической атакой.       — Вы, как никто другой, должны понимать, что Итачи — не обычный ребенок.       Лицо Обито темнеет, будто Данзо его оскорбил, но тон остается нейтральным.       — Я понимаю, поверьте. И именно поэтому хочу уточнить, когда Итачи последний раз видел психиатра.       Данзо хмурится.       — Вы считаете, в этом есть необходимость?       — Как школьный психолог, я обязан реагировать на такие вещи, — продолжает Обито. — Если у ученика повторяются острые реакции, это основание для вмешательства. Так что да. Мне стоило бы инициировать оценку его состояния и направить на консультацию, но… тогда, сами понимаете, могут подключиться CPS.       Он говорит буднично, но Данзо не сомневается, что где-то между наклоном головы и подчеркнуто канцелярскими формулировками спрятана угроза. Вот только ему больше нечего скрывать: не рассказывать о том, что происходило в их доме эти два года — теперь решение Итачи, а не его.       Как бы Данзо это не претило, он возвращает Обито его канцелярское дружелюбие:       — Вы можете инициировать все, что считаете нужным в рамках вашей работы.       — Но, я думаю, всем будет спокойнее, если вы покажите Итачи специалисту без вмешательства школы.       Напряженную паузу прерывает звук, с которым открывается дверь дома. Куроцучи появляется на пороге все в той же пижаме и халате, в которых Данзо застал ее утром.       — Пастор… — зовет она и босиком выходит за дверь, будто не замечая талый снег под ногами.       — Прошу прощения, — больше не глядя на Обито, Данзо идет к ней. — Куроцучи, пожалуйста, вернись в дом.       Он не видит, но слышит, как выходит из машины Итачи.       Как же все это не вовремя…       — Его нашли! — голос Куроцучи вздрагивает. — Дейдару нашли.       Данзо останавливается, не дойдя пары шагов.       — Жив?.. — спрашивает он чуть слышно и, надеется, что если ответ отрицательный, Куроцучи скажет это ему в тон.       — В реанимации… — она беспокойно стягивает воротник халата.       Данзо замечает красные расчесанные полосы у нее на предплечьях.       Ответ не приносит ни облегчения, ни большей тревоги.       Данзо морщится.       Позади чавкает снег: Итачи подходит ближе, но не настолько, чтобы с ними поравняться.       — Сказали, к нему пока не пускают. Но я все равно сейчас поеду… — продолжает Куроцучи растерянно, будто не до конца осознает реальность. — Я не понимаю, что случилось… они сказали, он в тяжелом состоянии, почему — не сказали…       — Куроцучи, — Данзо все же сокращает расстояние между ними, опускает ладони ей на плечи, чтобы увести в дом, но она не поддается.       — Они кого-то задержали… я думаю, это Сасори… — Куроцучи смотрит на Данзо широко открытыми глазами, — этот мудак что-то с ним сделал… а если он?..       — Куроцучи, — перебивает Данзо, ни на секунду не забывая, что Итачи стоит рядом и, скорее всего, не готов к худшим версиям того, что происходило последние двенадцать часов. — Главное, что твой сын жив и сейчас находится под надзором врачей.       — Ага… — отвечает она и снова дергает халат.       — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы садиться за руль.       — Но я должна!.. — Куроцучи отступает на полшага назад, скидывая руки Данзо с плеч.       И он только больше убеждается в своей правоте.       Стоило бы отвезти Итачи домой и побыть с ним, но Данзо не видит другого выхода:       — Я отвезу тебя в больницу. И заберу, если твой муж не сможет этого сделать.       Куроцучи удивленно моргает.       — Акацучи, он… ну, вроде.. — начинает она, но осекается и замирает, пока в ее взгляде не появляется осмысленность. — Да, я сейчас. Переоденусь только. Спасибо, пастор!       Куроцучи пятится, потом разворачивается и скрывается за дверью дома.       Данзо переводит дыхание, даже удивленный тем, как легко это было.       — Я мог бы ее отвезти. Больница не так далеко от школы, — раздается позади голос Обито.       Данзо оборачивается, смеряет взглядом. Тот стоит рядом с Итачи, спрятав руки в карманы, и, наверное, искренне верит, что его улыбка выглядит простодушно.       — В этом нет необходимости.       — Как скажете, — Обито поводит плечами и смотрит на Итачи. — Все будет в порядке, — говорит он тише и, на прощание коснувшись плеча, идет к машине. — Подумайте над моим советом, пастор, очень прошу!       Обито уезжает быстро, и улицу постепенно снова наполняет тишина.       Итачи стоит, обхватив себя руками. Смотрит перед собой стеклянным взглядом.       Так просто разбрасываться легкомысленными обещаниями, что все будет в порядке. Данзо это почти злит. Пока врачи не скажут, что состояние стабильное, он не может себе такого позволить.       Итачи подходит на шаг ближе.       — Его нашли…       Он даже не спрашивает — утверждает.       — Я должен…       — Не сейчас, — обрывает его Данзо.       Итачи кивает и опускает взгляд в землю.       Не стоило говорить с ним так резко, и Данзо через усилие пытается сгладить углы.       — Врачи сделают все возможное. Дальше дело Господа, — говорит он и тут же сам слышит, как фальшиво это звучит.       Данзо сам не может объяснить этого ощущения. Но по тому, как мрачнеет лицо Итачи, понимает, что сказал совершенно не то, что должен был.              

***

             Обстановка в комнате для брифингов странно неформальная, будто нет между присутствующими никакой иерархической разницы. Даже сидят они не как обычно, в ряд перед маркерной доской, а хаотичным полукругом.       Момочи приехал сразу, как смог, Хидан и вовсе никуда не уходил.       Какаши рассказывает все по порядку: об утреннем вызове на Блюбелл корт, о найденном телефоне, о поисках и задержании. Момочи, как обычно, не комментирует услышанное, только иногда задает уточняющие вопросы.       Когда сводка событий заканчивается, он недолго молчит, потом подается вперед и упирается локтями в колени.       — Учиху вы, как я понимаю, не допрашивали?       — Итачи? — переспрашивает Какаши.       — Обито? — одновременно с ним говорит Тензо.       — Обито? — Какаши смотрит на него растерянно, и Тензо не то теряется, не то смущается, говорит почти под нос:       — Когда мы были в школе, то виделись с ним. Он сказал, что Акасуна звонил ему утром, просил узнать, пришел ли Нагато на занятия. Он узнал, что нет, сообщил Акасуне об этом и больше они не разговаривали.       Первая мысль — узнать все непосредственно от Обито, но Какаши останавливает собственную руку на пути к карману. Прямо сейчас важнее собрать общую картину, и только потом прояснять детали.       — Отправьте патрульных к Узумаки, — вмешивается Хидан. — Пусть проведут проверку благополучия, убедятся, что с парнем все в порядке.       — Сделаем, — кивает Тензо.       Момочи смотрит на него несколько секунд и пусть тихо, но с нажимом уточняет:       — Сейчас.       Тензо бросает на него быстрый взгляд и молча встает, выходит из комнаты.       — Я имел ввиду Итачи, — говорит Момочи.       — Нет, не успели.       — Ясно, — тот хмурится. — С больницей связывались?       — Да. Дейдара сейчас в реанимации на ИВЛ. Состояние тяжелое, риски сохраняются. И еще… врачи пока не могут оценить, есть ли повреждение мозга.       Момочи говорит тише, будто даже с досадой:       — Нужно его освидетельствовать.       — Его мать дала согласие, — отвечает Какаши, — но врачи говорят, что это пока невозможно.       — Он несколько дней может в реанимации пролежать, — Момочи оборачивается к Хидану, но ничего не успевает спросить.       — На меня не смотри! — тот вскидывает руки. — Ни один судья не подпишет мне ходатайство на экстренное вторжение в подростковую задницу, пока врачи против. Я не пойду за вас позориться!       Момочи кривит рот.       — У нас нет времени.       — И что? Я — юрист, а не волшебник. Нет — значит нет.       Какаши прочищает горло:       — В больнице сказали, не раньше, чем его состояние стабилизируется.       — Когда состояние стабилизируется, у вас не будет и половины того, что есть сейчас. Биоматериал деградирует, травмы заживают.       — Зато будет пострадавший, который выжил, — Хидан пожимает плечами.       — Если выжил, — тихо поправляет Момочи и откидывается на спинку стула, даже не пытаясь скрыть свое раздражение.       Раньше, чем спор получит новый виток, Какаши пытается примерить их той немногой информацией, что все же удалось получить в больнице.       — У нас есть результаты первичного осмотра.       Оба переводят на него взгляды и Какаши продолжает увереннее:       — У него на теле множественные следы, вероятно, от самоповреждения разной степени давности — руки, ноги, торс — в том числе совсем свежие. На левой руке шишка — похоже, он ввел наркотик подкожно. Есть незначительные синяки на руках, скорее всего, от удержания, крупный синяк на пояснице и много мелких ссадин.       Дверь открывается, и Тензо, вернувшись к своему месту, коротко отчитывается:       — Экипаж в пути.       Момочи не реагирует, смотрит на Какаши:       — Что-то еще?       — Врачи отметили сильный запах марихуаны от одежды и волос, но анализы на токсикологию еще не готовы.       — Это можно подогнать под обоснованное подозрение для досмотра машины Акасуны, — замечает Момочи. — И еще. Ты упоминал, что они с Учихой подрались. Надо взять у него показания, чтобы сопоставить с синяками на теле.       — Я что-то не понял… — Хидан морщит лоб, — освидетельствование, показания… пацан вроде жив пока.       — А ты уверен, что он что-то расскажет, если выживет? Я вот не очень. И, пока у нас нет живого вменяемого пострадавшего, работаем с ним, как с телом.       Хидан щурится, но, на удивление, ничего не говорит.       — Мы уже ищем камеры, чтобы восстановить маршрут и Акасуны, и Ивасаки, — вставляет Тензо, но Момочи на него даже не смотрит.       — А сам Акасуна настаивает, что вез Ивасаки в больницу? — продолжает он после паузы.       — Да. Но пока без подробностей.       — Значит, твоя первостепенная задача выяснить его версию событий.       Какаши кивает, скрещивает руки на груди. Он привык быть перед допросами один, крутить версии в голове, пытаться поставить себя на место подозреваемого. Сейчас ничего не получается — Какаши видит только попытку спасти ребенка, которого вырастил. Но свои сомнения не озвучивает, находя их откровенно бездоказательными. Он не может объяснить, как Дейдара оказался в машине Сасори и представить не может, какая версия показалось бы ему и остальным присутствующим в этой комнате убедительной.       — Спровоцируй его, — вдруг говорит Момочи.       — В каком смысле? — Какаши хмурит брови.       — Пусть думает, что парень не выжил.       Какаши невольно сжимает кулаки.       — Извини?.. — Хидан подается вперед, чтобы заглянуть Момочи в глаза. — Ты сейчас серьезно открыл рот и сказал именно то, что я услышал?       — Вполне, — Момочи даже не меняет позы.       — Да вы должны бога благодарить, что Акасуна до сих пор не потребовал адвоката, а не играть в «плохого и плохого полицейского»! Если Акасуна даст показания под давлением лжи о смерти, его адвокат выставит это как психологическое принуждение и выкинет признание в мусорку еще до предварительных слушаний. Ты хоть последствия понимаешь?       Момочи резко оборачивается к нему всем корпусом.       — Я не предлагаю сообщать ему заведомо ложную информацию. Просто не сообщать то, что и так и не обязаны. Он видел, в каком состоянии парень. Этого достаточно.       — Ой, ну конечно! Просто аккуратно подвести его к нужному выводу. Это ведь совсем не то же самое!       Какаши резко качает головой. Он не уверен, есть ли у него право на свое мнение в этом споре, но не может просто промолчать:       — Я не буду этого делать.       Первым реагирует даже не Момочи, а Тензо:       — Почему?       Хидан поджимает губы и вскидывает подбородок с таким видом, будто несогласие Какаши подтверждает все, что он сказал.       Какаши морщится.       — А если Акасуна правда пытался помочь?       — Кого ты защищаешь, Хатаке? — Момочи подается вперед, смотрит так пристально, что Какаши испытывает желание отодвинуться вместо со стулом. Но остается неподвижен.       — Свои принципы.       — А должен — Дейдару Ивасаки, — скалится Момочи и откидывается назад. — Может быть, Акасуна его спасал. А может быть угостил травкой, насиловал всю ночь, а утром накачал опиатами и повез инсценировать смерть от передоза.       Какаши морщится, и Момочи это замечает:       — Что, уже не так благородно?       — Речь не о благородстве.       — Презумпцию невиновности придумали не для Забузы Момочи, — раздраженно смеется Хидан.       Момочи тяжело выдыхает сквозь зубы.       — Моя работа — проверять версии. И как, мать вашу, я должен это делать, если все по умолчанию невиновны?       — Я не утверждаю, что он невиновен, — сухо поправляет Какаши.       — Тогда сделай свою чертову работу! — Момочи повышает голос. — Сейчас, пока он дезориентирован.       — Чем сокрытие информации мне поможет?       — Тем, как он проставит приоритеты, — говорит Момочи так, будто речь о чем-то очевидном. — Если смерть Ивасаки ему выгодна, то он использует ее, чтобы дать удобные показания. Если нет, то, скорее всего, выпадет из допроса.       — Какое дивное упрощение, — снова не выдерживает Хидан. — Ты же в курсе, что на суде такая аргументация сгодится только подтереться, когда ты поймёшь, что жиденько обосрался?       — Последний раз объясняю, — почти рычит Момочи и резко оборачивается к нему. — О суде даже речи не идет. Нам сейчас нужно оперативно получить показания, чтобы потом сверить их с реальностью. Для этого камеры, освидетельствование, допросы. Так понятнее?       — Ну, так возьмите нормальные показания, — шипит Хидан в ответ.       — Ютани, я в твою грёбаную юрисдикцию не лезу. Так что и ты не лезь в мою.       Хидан вдруг ухмыляется.       — Официально — в юрисдикцию Хатаке. А ты тут просто яйца разложил.       Момочи молчит несколько секунд и в эту короткую паузу кажется, что сейчас на смену аргументам придут кулаки. Но он вдруг отворачивается от Хидана.       — И правда. Что я вообще с тобой разговариваю? Хатаке.       Какаши коротко выдыхает, совершенно не готовый продолжать этот спор.       — Что?       — Вы не в том положении, чтобы вести допросы по регламенту. Ты ведь работал в Танзаку, сам должен понимать.       — Я понимаю. Но не хочу использовать провокацию.       — А мне кажется, ты ни хрена не понимаешь, — Момочи придвигается ближе. — Давай я тебе объясню на пальцах. Нам нужно быстро выдвинуть версию. Если мы найдем несостыковки между показаниями и фактами, то у нас будут основания для ареста. Если все будет чисто, то отпустим невиновного и сможем двигаться дальше. Например, задаться вопросом — а где тогда в вашем городе подросток достал героин? Кто дал ему наводку? Как он за это заплатил? Ты сейчас со «своими принципами» просто тратишь время. И наше, и Акасуны. И никому этим не помогаешь.       Все сказанное неприятно, почти болезненно резонирует с чем-то внутри. Больше всего пугает то, что рассуждения Момочи начинают казаться все более логичными, хоть и не перестают от этого быть людоедскими.       В Танзаку Какаши много раз видел, как ведутся допросы. У Джирайи был свой подход, которого он требовал и от других: насилие было для него неприемлемо, поэтому он старался стать тем, кому и так все расскажут. Пусть не всегда, но это работало. Правда, и цена была соответствующая — время.       Их время ограничено сорока восемью часами, которые можно держать человека в участке без выдвижения обвинений. И два из них уже прошло.       Какаши смотрит на Тензо, не ждет от него ничего конкретного, разве что хоть немного сомнения во взгляде. Но находит там только досадную решительность.       — Если Акасуна невиновен, то мы просто сообщим ему после допроса, что его выводы неверные.       — Просто… — передразнивает Хидан и, скрестив руки на груди, сползает ниже по сидению.       Момочи отворачивается к маркерной доске, на которую до сих пор прикреплены материалы по делу Козучи.       — Я привык, что, когда приезжаю в маленькие городки, там на месте работают или идиоты или мрази. Но таких особенных снежинок, как ты, Хатаке, — Момочи снова смеряет его взглядом, — я давно не встречал.       Оскорбление, пусть по касательной, но задевает.       Какаши сглатывает злость.       — У нас нет ничего на Акасуну, — возражает он тихо и удивляется неуверенности собственного голоса.       — И не будет, пока ты сопли жуешь, — Момочи вздыхает. — Послушай, не надо вести себя так, будто я предлагаю вымазать его рукава кровью Ивасаки, чтобы доказать вину. То, что я предлагаю, стандартная практика, — он бегло скашивает взгляд на Хидана, прежде чем с кривой ухмылкой добавить, — к тому же абсолютно законная. «Фрейзер против Каппа», слышал?       — Законно — не всегда правильно… — пытается возразить Какаши, но уже и сам начинает ощущать свое «благородство» наивным.       — Какаши, мы уже делали все «правильно», — выпаливает Тензо с неожиданным жаром. — И ты сам считаешь, что мы не справились.       Он этого не говорит, но взглядом, направленным на Момочи, дает понять — «и поэтому они здесь».       Какаши растирает глаза ладонью и как никогда хочет выйти, всего на пять минут, чтобы в тишине выкурить сигарету и обдумать все еще один раз.       Тензо прав, и это ранит особенно болезненно. Какаши цеплялся за принцип «не навреди», не действовал без «обоснованных подозрений» или слишком легко отступал там, где следовало проявить жесткость.       Когда дверь скрипит, он не сразу оборачивается. Шизуне стоит в проеме, прижимая папку к груди.       — Прошу прощения, пришел отчет от патрульных по проверке благополучия.       Она переводит смущенный взгляд с Момочи на Тензо.       — Да, Шизуне, говори, — отзывается тот.       — Нагато Узумаки дома, плохо себя чувствует, но мать с ним. Утверждает, что Ивасаки с ним не связывался. Акасуна тоже.       — Спасибо, Шизуне, — Тензо кивает. — Можешь идти.       Она прикрывает за собой дверь.       Какаши знает, что Нагато нельзя верить на слово, но, если тот говорит правду, то простое объяснение, где Дейдара взял наркотики и с кем провел ночь, они только что потеряли. А значит Сасори — их единственный вариант.       Какаши вспоминает, как тот смотрел, как вырывался, как безвольно обмяк на капоте, услышав, что Дейдара дышит…       И признает, что верит ему просто потому, что хочет верить.       Какаши сглатывает и предупреждает.       — Я не буду врать.       Момочи коротко улыбается.       — В этом и нет необходимости.       — Тогда что я должен делать?       Почти случайно Какаши замечает Хидана, слишком уж притихшего. Взгляд у него пустой, будто он смотрит не на Какаши, а куда-то на две тысячи ярдов перед собой.       Какаши не выдерживает и отворачивается.              

***

             Сасори сидит в комнате для допросов, низко склонившись к столу, и напоминает не то ребенка, не то глубокого старика. Стоит приблизиться, как он вскидывает голову — глаза воспаленные.       — Прошу прощения за ожидание, — Какаши дежурно улыбается.       — Он в больнице? — резко спрашивает Сасори.       Внутри неприятно стягивает, и Какаши тут же понимает, что одной сигареты, которую ему позволили выкурить в тишине, не хватило, чтобы настроиться на допрос.       — Давайте сначала разберемся с формальностями.       Сасори не отвечает, но его лицо дергается, будто резко свело судорогой.       С «формальностями» проблем не возникает: Какаши по памяти зачитывает права, уведомляет о ведении записи, получает согласие взять показания без адвоката — Сасори поддается, хоть и не скрывает своего недовольства.       И не успевают они толком закончить, как Сасори спрашивает снова:       — Что с Дейдарой?       — Давайте мы с вами поступим так: сначала вы ответите на мои вопросы, а потом я на ваши, — Какаши старается держать тон нейтральным: чувствует, что привычное дружелюбие прозвучит для Сасори как издевка.       Тот скрещивает руки на груди.       — Нет.       — Другого варианта я вам, к сожалению, предложить не могу.       Какаши не продолжает, не давит, не ставит новых условий. Просто замолкает, упершись в Сасори взглядом. Тот постукивает пальцами по сгибу локтя. Кажется, качает ногой под столом. И, наверное, ненавидит Какаши в этот момент.       Но он сдастся.       Время в комнате для допросов движется с совершенно не определяемой скоростью. По ощущениям Какаши — около минуты, но сколько проходит для Сасори, не получается даже предположить.       Наконец он выдыхает и отводит взгляд первым.       — Какие вопросы?       Какаши коротко улыбается.       — Для начала сверим данные. Назовите свое имя и дату рождения.       Сасори закатывает глаза, но отвечает четко:       — Сасори Акасуна, восьмое ноября девяносто второго.       — Где и с кем вы проживаете?       — На Мэйпл драйв, с бабушкой Чиё Акасуна.       — Хорошо, — коротко кивает Какаши. — Вы подтверждаете, что я зачитал вам ваши права, вы их поняли и согласны отвечать на вопросы без присутствия адвоката?       — Да.       — Вы находитесь под воздействием каких-либо препаратов, алкоголя или чувствуете недомогание, мешающее вам ясно мыслить?       Сасори коротко морщится.       — Я принял прозак и сероквель по рекомендации врача.       Какаши видел рецепты еще в ноябре, но он все равно открывает блокнот и записывает.       — Мистер Акасуна, вы понимаете, где и почему находитесь?       — В полицейском участке. Потому что в моей машине был подросток с передозировкой.       На секунду Какаши даже теряется. Он планировал задать еще несколько дежурных вопросов, просто для калибровки. Но сейчас слишком хороший момент, чтобы перейти к делу, и Какаши не имеет права его упустить.       Он выбирает открытый вопрос, чтобы снизить давление.       — Расскажите, как все выглядело с вашей стороны?       Сасори выдыхает сквозь зубы и выбирает смотреть не в глаза, а куда-то в угол комнаты.       — Утром мне позвонила Куроцучи и наорала на меня, — начинает он со сдержанным раздражением. — Пока она орала, я понял, что Козучи опознали и что Дейдара пропал. Стал думать, где он может быть. Первым подумал про Нагато — они общались в последнее время, я видел их вместе. И просил Дейдару этого не делать.       — Получается, вы поддерживали контакт? — уточняет Какаши.       Сасори нехотя кивает.       — Иногда.       — Дейдара говорил мне, что вы не общаетесь.       Сасори чуть наклоняется вперед.       — Вы брали у него показания?       — Скорее это была неформальная беседа. Была плохая погода, я подвозил его домой, — поясняет Какаши, убавив формальность своего тона.       Несколько секунд Сасори разглядывает его, как если бы искал подвох, затем откидывается на спинку стула.       — Не знаю, когда вы с ним говорили… мы несколько раз общались в последние месяцы. Я подарил ему телефон перед Рождеством.       — Почему?       — Он разбил старый и был без связи.       — Вот как… — Какаши покачивает карандаш в пальцах. — Итак, вы попросили его не общаться с Нагато. По какой причине?       — Нагато — наркоман.       — Откуда у вас такая информация?       Губы Сасори вздрагивают в нервной усмешке.       — У меня есть глаза, например.       — То есть, это ваш вывод?       Сасори отводит взгляд, продолжает чуть тише.       — Я видел его с дружками в заброшенной лаборатории. Они были трезвыми, но я ведь знаю, зачем подростки туда приходят.       — А вы что делали в заброшенной лаборатории?       Во взгляде Сасори мелькает неприкрытая злость.       — А вы часто бываете на могиле своей матери?       Ответный вопрос на секунду выбивает почву из-под ног, потому Какаши решает оставить его риторическим.       — Понял вас, — он кивает. — Значит, вы предположили, что Дейдара мог связаться с Нагато?       — Да.       — И позвонили в школу?       Сасори не спрашивает, откуда Какаши про это известно. Он только кивает и продолжает говорить:       — Когда я узнал, что Нагато нет, у меня было два варианта: Дейдара или у него, или в заброшенной лаборатории. Адрес Нагато я не знал, да и лаборатория… — Сасори впервые спотыкается, — я подумал, что это место довольно символическое для Дейдары. Что он… ну, поехал бы туда, если бы ему предложили.       — Из-за того, что там обнаружили тело Козучи?       — Да, но… не только. Я возил его туда раньше. Он хотел научиться рисовать граффити. Потом мы нашли шприцы и перестали туда ездить. Он очень расстроился.       Какаши решает не цепляться к вандализму на частной территории, но пометку на всякий случай делает.       — И вы угадали?       — Да. Даже место.       — Где конкретно вы его нашли?       — Он был в подсобке, в подвале которой обнаружили бочки.       Какаши невольно поднимает взгляд в камеру — не Тензо, так Момочи должен догадаться и отправить кого-нибудь в лабораторию. По крайней мере Какаши очень на это надеется.       — Откуда вам про это известно? — спрашивает он.       — Я подписан на канал BloodyFog, — Сасори передергивает плечами. — Дейдара позавчера выкладывал фото с автором канала, так что я предположил, что он тоже в курсе.       — Вы следили за соцсетями Дейдары?       — А это незаконно?       — Законно, — Какаши мягко улыбается. — А Дейдара был в курсе?       Лицо Сасори каменеет. Несколько секунд он рассматривает лицо Какаши, и тот начинает сомневаться, не слишком ли грубую тактику выбрал.       Но в конечном итоге Сасори встряхивает головой и то ли не замечает, то ли выбирает не замечать, как о Дейдаре говорят в прошедшем времени.       — Нет. Он не знает.       — Почему вы так избегали контакта с ним?       Сасори тяжело опускает ладони на стол, беспокойно перебирает пальцами — Какаши замечает неровные, не то обломанные, не то обкусанные ногти и содранные в кровь заусенцы.       — У меня тревожно-депрессивное расстройство. Я не тот, на кого ему следует полагаться и тем более брать пример. Дейдаре нужен друг. А еще — ответственный взрослый. Я ничего из этого дать не могу.       От его слов тянет глухой тоской, верить в которую сейчас недопустимо. Какаши меняет тему, атакует, пока Сасори дезориентирован:       — В каком состоянии вы его нашли?       — Он лежал.       — Опишите подробнее.       Сасори морщится, опускает взгляд.       — Он лежал в позе эмбриона. На полу, прямо около открытого люка. Везде была оградительная лента, видимо, ваша… — отвечает Сасори и, помолчав, добавляет. — Мне показалось, он пытался выбраться, но не смог.       — Он был внизу или вверху лестницы?       — Вверху.       — И что вы сделали?       — Попытался растолкать его, — Сасори снова смотрит на Какаши, теперь с растерянностью. — Звал по имени, тряс… по лицу несколько раз ударил… но он уже не приходил в себя.       — Что вы сделали дальше?       — Дотащил его до машины и повез в госпиталь. Я подумал, что он под кайфом, но уже по дороге понял, что он не дышит нормально и… — Сасори замолкает, делает тяжелый выдох. — Дальше вы меня остановили.       — Как вы думаете, почему ему стало плохо только в машине?       Сасори хмурит брови, молчит несколько секунд, прежде чем покачать головой.       — Я не знаю. Может быть, из-за перепада температур…       — Вы включили печку?       — Да. Он был совсем холодный.       Какаши выдерживает паузу, чтобы все обдумать и чтобы дать Сасори понять: его услышали. С первого взгляда в истории нет противоречий, но все же она звучит даже слишком складно. Пока они спорили в комнате для брифингов, у Сасори было достаточно времени, чтобы собрать детали в реалистичную картину. И теперь, разглядывая ее, Какаши пытается заметить слабые места.       — Нам известно, что Дейдара вам звонил вчера вечером.       Сасори кивает, нисколько не смутившись.       — Звонил. Но я, видимо, сбросил.       — Видимо?       — Я принял сероквель и лег спать где-то около восьми вечера… так что не помню. Может, мы и говорили. Хотя вряд ли я мог сказать что-то внятное…       — Восемь вечера — это довольно рано, — замечает Какаши как будто между делом.       — Я так делаю в те дни, когда особенно плохо, — Сасори говорит чуть тише, отводит взгляд.       Кажется, тема собственного ментального здоровья кажется ему не то постыдной, не то болезненной. Какаши отмечает это, но решает больше без необходимости не использовать.       — Как думаете, зачем он вам звонил?       — Мы договорились… — голос Сасори глохнет, и он начинает заново, — мы договорились, что он позвонит мне в крайнем случае. Наверное, хотел попросить помощи…       — Вы бы помогли ему?       — Да.       — Как?       — Не знаю… приехал бы, посидел с ним, выслушал… — он растирает лоб ладонью и смотрит на Какаши исподлобья. — Я все сказал?       Скорее всего, начинает уставать. Но для допроса так даже лучше.       — Нет. У меня еще остались вопросы.       Сасори резко опускает, почти бьет ладонью по столу и звук глухо прокатывается по комнате. У Какаши едва сбивается пульс, но он не позволяет себе дернуться, продолжает ровным голосом.       — Вы сказали, что он перестал нормально дышать.       — Да.       — Что вы имеете ввиду?       — Да вы издеваетесь… — шипит Сасори, запустив пальцы в волосы, и сжимает их в кулак. Кажется, это помогает ему взять себя в руки. Он распрямляет спину, отвечает резко, почти не разжимая зубы. — Редко. Неровно. Как будто задыхается.       Какаши не комментирует и почти не дает паузы.       — Почему вы не вызвали скорую на месте?       — Я же сказал! Я не сразу понял, что это передозировка… — он громко вдыхает. — Я запаниковал. Мне показалось, самому будет быстрее.       — Когда именно вы поняли, что он не дышит?       Сасори болезненно морщится.       — Около поворота на Чидори, наверное.       Какаши снова качает карандаш в пальцах и не понимает, куда вести сейчас. Ему кажется, еще пара таких вопросов — и Сасори сорвется. Может быть, не удержит легенду и на эмоциях скажет лишнего. Может быть, перестанет отвечать на вопросы. А, может быть, потребует адвоката.       В другой комнате перед экраном сидит Момочи и ждет, что Какаши пойдет до конца. А с ним Тензо, и эту мысль труднее всего уложить в голове.       Ведь Тензо — хороший парень, порядочный христианин, любящий муж и отец. Не может ведь такой человек без причины оправдывать эмоциональное насилие над подозреваемым.       Какаши переводит дыхание, осторожно, чтобы не выдать Сасори собственные сомнения.       — У него обнаружили синяки на теле. Вам что-нибудь об этом известно?       Сасори дергает плечами.       — Я его тащил.       — Вы роняли его? Или удерживали силой?       — Нет… — отвечает Сасори почти растерянно.       — Характер синяков предполагает, что да.       — Я не знаю, что с ним происходило последние сутки… — Сасори беспокойно постукивает пальцем по столу, обводит комнату взглядом, но возвращает его к Какаши. — Еще что-нибудь?       — Да. Когда я подвозил Дейдару домой, он упомянул один факт. Сказал, что после исчезновения Козучи вы жили с ним и держали его на успокоительных. Это правда?       — Уж прямо держал… — Сасори фыркает. — Нет, я давал ему ксанакс два-три раза.       — Почему вы сочли это необходимым?       Сасори отворачивается, несколько секунд молчит.       — Я понимаю, что это было безответственно… но он почти не спал и… — Сасори чешет предплечье, — царапал себя… так что я не придумал ничего лучше, чем ксанакс.       — Где вы взяли препарат?       — У меня был. Я принимал его недолго, но потом бросил… таблетки остались…       — Они все еще у вас?       — Да.       Какаши делает пометку в блокноте, потому что Сасори следит за каждым его движением.       — Мистер Акасуна… поймите меня правильно: вы купили ему телефон, следили, с кем он общается, заняли место «экстренного контакта». Дали ему рецептурные препараты опять же…       — И? — обрывает Сасори.       — Это довольно… близкое участие в жизни ребенка, с которым вы даже не общаетесь на постоянной основе.       — Я был с ним рядом десять лет! — Сасори повышает голос. — И то, что сейчас я не в состоянии, не значит, что мне плевать!       — Десять лет… — повторяет Какаши задумчиво. — Вы проводили много времени наедине?       — Меня наняли вместо няньки. Очевидно, мы много были наедине!       Какаши медленно вдыхает, поигрывает карандашом в пальцах. Ему некуда отступать, как некуда отступать и Сасори.       Момочи прав: Дейдара — единственный, кого Какаши должен сегодня защитить.       — Вы когда-нибудь его трогали?       В первую секунду Сасори смотрит удивленно, почти растерянно. А потом медленно пригибается к столу, будто готовится броситься.       — В каком смысле? — спрашивает он раздельно.       Какаши не отводит взгляд.       — Вы мне скажите.       Сасори резко откидывается назад, кривит рот в гримасе отвращения.       — Почему я вообще должен кому-либо доказывать, что не растлевал Дейдару?       — Я не прошу вас доказывать, — Какаши качает головой. — Я ищу способ проверить.       Он замолкает, но так и не дожидается реакции. И тогда говорит раньше, чем успевает снова усомниться в том, что делает.       — Я спросил бы его самого, но сейчас это невозможно.       Сасори вцепляется в край стола, будто резко начал падать. Испуганный взгляд противоречит тону, когда он с нажимом спрашивает:       — Что с ним?..       Какаши бросает беглый взгляд на камеру в углу и выдает заготовленную заранее формулировку.       — Мистер Акасуна, вы ведь были с ним и сами видели, в каком он состоянии. Шансы были невысоки.       — Что?.. — выдыхает Сасори, но голос ломается посреди слова.       А сразу после наступает тишина, плотная, почти физически ощутимая. Какаши уверен, что видит, как уходят с лица Сасори краски, как темнеют синяки у него под глазами.       Через несколько бесформенных секунд Сасори опускает взгляд, несколько раз качает головой, как если бы хотел оспорить услышанное. Разжимаются пальцы на краю стола, весь он обмякает и, ссутулившись, растирает лицо ладонями.       Плечи вздрагивают, сначала будто случайно, но движение повторяется.       И Какаши уже не сомневается в том, что видит.       Упрямо продолжает фиксировать: дыхание, поза, руки — настоящее горе или выверенная актерская игра?       Пытается угадать, о чем Сасори думает, пока часто удушливо всхлипывает.       О том, что не должен был останавливаться, когда услышал патрульную сирену? О том, что мог позвонить в 911? О печке?       Или о том, верит ли Какаши в его истерику?       Какаши крепче сжимает карандаш в пальцах и ловит себя на желании сказать хоть что-то. Что угодно. До тошноты и спазма в груди.       Он даже открывает рот, но тут же захлопывает его, случайно клацнув зубами.       Наверное, будь на его месте Момочи, он бы дожал. Но Какаши не может и потому продолжает смотреть.       Позади щелкает язычок двери.       Обернувшись, Какаши видит встревоженного Тензо. Тот подзывает рукой, зовет беззвучно.       — Прошу прощения, — говорит Какаши, хотя едва ли Сасори есть до него дело.       В коридор Какаши выходит неожиданно раздраженным и, прикрыв за собой дверь, смотрит на Тензо так, будто это он во всем виноват.       — Прости, это срочно… — бормочет тот. — В общем, нам по ориентировке позвонил один дальнобойщик. Парень, подходящий под описание Ивасаки, около шести утра ходил по парковке и искал кого-нибудь, кто сможет его подвезти.       Пульс, что, кажется, только усилием воли удавалось держать ровным, сбивается.       — Говорит, — продолжает Тензо, — что не повез, потому что от него сильно пахло шмалью. Но он видел, как парень сел кому-то другому в машину.       — Так получается… — Какаши замолкает, сглатывает и тут же заставляет себя собраться с мыслями. — Нам нужны записи с камер на парковке. И выяснить, кто его повез.       — Сделаем, — кивает Тензо.       Ответить ему Какаши даже не пытается.       К черту его.       К черту Момочи.       Молча развернувшись, Какаши дергает дверь и возвращается в комнату для допросов.       Там ничего не изменилось: Сасори плачет, уронив голову на стол. Немного не дойдя до него, Какаши останавливается и осознает во всей полноте: это сделали не Момочи и не Тензо.       Это сделал он.       Какаши опирается руками в стол.       — Сасори, — зовет он и не получает ответа. — Дейдара сейчас в реанимации, на ИВЛ. Состояние тяжелое, пока нестабильное, но с ним врачи.       Сасори всхлипывает еще несколько раз, все медленнее и медленнее, будто по угасающей инерции. Замирает, а потом поднимает голову неестественно плавным движением, смотрит — во взгляде ненависть, граничащая с отвращением.       — Адвокат, — говорит Сасори тихо и твердо.       — Что? — переспрашивает Какаши, запоздало осознав, о чем речь.       — Больше я вам, мразям, без адвоката и слова не скажу.              Когда Какаши выходит во двор и закуривает, у него мелко трясутся руки. Он глубоко затягивается, стряхивает пепел резким движением.       Вкус табака на языке почти не ощутим.       Какаши отходит от двери. Сначала хочет сесть, но вместо этого проходит мимо, отворачивается, возвращается.       В голове ни одной мысли, только обрывки: кадров, слов, того, как становился тяжелее в комнате воздух. Когда они складываются в целое, то выглядит мерзко.       Хочется оторвать от себя и выкинуть, но Какаши не позволяет себе.       Позади открывается дверь. Он не хочет оборачиваться — кто бы за ним ни пришел, Какаши не в состоянии обсуждать расследование, пока не докурит хотя бы одну чертову сигарету.       — Ну что? — Хидан обходит его полукругом и, встав почти вплотную, щурится.       С ним что-то не так, настолько, что Какаши сбивается с мысли и никак не может конкретизировать эти ощущения.       — Что скажешь? Это твой выбор был, или на систему свалишь? — скалится Хидан.       Какаши тут же понимает, о чем он, и с трудом сглатывает.       — Я не…       — Что? Не пытал? А сказать человеку, что он непреднамеренно убил ребенка, которого десять лет воспитывал — это что, по-твоему? — Хидан со злостью смеется и взмахивает рукой, будто уличный фокусник. — Люди в гражданском, никто из которых даже не является твоим непосредственным руководителем, сказали. И все. Где твое «не по-человечески», а? Какаши?       Нервным движением Какаши стряхивает пепел, смотрит Хидану в глаза, сейчас абсолютно стеклянные, и видит там свое отражение.       — Ты все сказал? — спрашивает он тихо, без вызова.       Хидан усмехается.       — Нет.       Какаши кивает.       — Тогда говори.       — А смысл? — Хидан отшатывается на шаг назад. — Чтобы ты стоял тут со скорбной рожей и чувствовал себя великомучеником, который взял страшный грех на душу?       Хидан беспокойным движением приглаживает волосы. Кажется, ждет ответа, но Какаши нечего ему сказать.       — Какие же вы все конченные… — бормочет Хидан под нос и продолжает громче. — Послушай вот что: у вас нет записи с парковки, нет заключения медиков о насилии, и, главное, у вас нет слов самого пацана. Если появятся и будут не в пользу Акасуны — поверь, я первый побегу вам за ордером. Но, если вы его сейчас попытаетесь распять за три таблетки ксанакса или гребаную печку в машине…       Он делает паузу, и Какаши чувствует, как воздух вокруг Хидана буквально искрится.       — …я пойду к Нагаи и лично позабочусь, чтобы вашим департаментом занялся отдел внутренних расследований. И тогда распнут тебя, — Хидан тычет пальцем Какаши в грудь, — с твоим подсосом в придачу. Я понятно объясняю?       — Понятно, — Какаши кивает.       — Вот и славненько, — Хидан широко улыбается, но взгляд остается пустым.       Отвернувшись, он уходит обратно в участок.       Какаши продолжает стоять неподвижно до тех пор, пока пальцы не обжигает болью. Он дергает рукой, не сразу сообразив, что сигарета прогорела до фильтра. Упав в грязь, та с шипением гаснет.       Сердце стучит почти в самом горле.       Какаши прикрывает лицо ладонями, надавливает на веки.       Через полгорода отсюда, в палате реанимации, лежит подключенный к аппарату искусственной вентиляции лёгких Дейдара Ивасаки. И Какаши делал все, что угодно, но точно не защищал его.