Крысолов

***

      В спальне отца пахнет болезнью — густо, затхло, как не должно пахнуть от живого человека. Женщины носили ему цветы, жгли травы, но смрад оказался сильнее.       Находиться здесь невыносимо: быстро начинает кружиться голова, спазмы давят на горло.       Отец почти не двигается. Иногда только стонет, хрипит и возит ладонями по одеялу. И видеть человека, которого привык бояться, беспомощным — только страшнее. Будто само присутствие рядом — уже богохульство.       Но мама велела приглядеть за ним, пока она не освободится, чтобы помыть и переодеть.       От духоты и вони ведет.       — Сын мой…       Хриплый голос приводит в чувства так резко, что сердце начинает стучать в горле.       Отец тянет к нему покрытую пятнами руки, и он послушно берет ее двумя ладонями, будто святыню. Пальцы у отца горячие, липкие. Ногти отросли, под них забилась грязь, кожа вокруг полопалась до кровавой корки.       — Сюда… — отец тянет к себе.       Запавшие глаза едва блестят из-под воспаленных век.       Он увлекает ближе, почти к самому лицу. И даже у его дыхания гнилой запах болезни.       — Приведи мне врача…       Слово режет слух — смутно знакомое, но все равно чужое.       Любая воля отца должна быть выполнена.       — Я передам матери, — говорит он в надежде, что этого достаточно.       Глаза отца закрываются, будто веки стали слишком тяжелыми. Пальцы продолжают слабо держать ладонь. Хочется стряхнуть их, но это все еще отцовская рука.       Дверь, до этого чуть приоткрытая, распахивается.       Старший брат на мгновение замирает в проеме, смотрит, прежде чем быстро сократить расстояние.       — Что ты себе позволяешь, дрянь?       За волосы сдергивает с кровати, ставит на ноги и отвешивает пощечину — такую хлесткую, что в ушах звенит, а комната на несколько секунд теряет очертания.       — Совсем страх потерял?!       Воздуха хватает только на короткое:       — Отец позвал меня.       За волосы брат заставляет запрокинуть голову, наклоняется так, что его дыхание задевает влажный от пота лоб.       — Он что-то тебе сказал?       — Да.       — Что именно?       — Отец попросил привести… — на странном слове выходит запинка, — врача.       Брат отвечает не сразу.       Несколько секунд просто смотрит. Но что-то меняется в его лице — почти незаметно — и хватка ослабевает.       — Наш бедный отец так обезумел от боли, что готов запятнать свою душу грязью внешнего мира, — говорит он спокойно, отступив на полшага назад, и добавляет тише: — Какой позор.       Кажется, что брат позволяет себе слишком много, и отец этого не потерпит.       Из живота поднимается тревога.       Но со стороны кровати — только неровное, хриплое дыхание.       Брат даже не оборачивается.       — Мне жаль, что тебе пришлось это услышать, — продолжает он. — Поверь, будь отец сейчас в здравом уме, он бы никогда не попросил о таком.       Ладони брата ложатся на плечи — мягко, непривычно ласково, как не касается даже мать.       — Ты правильно сделал, что сказал мне. Но пусть это останется между нами. Больше никому не нужно об этом знать.       Страх поднимается выше, обволакивает тело. Голова дергается сама, изображая кивок.       — Обещаю.       — Я верю тебе, — брат поднимает руку, гладит по щеке, потом вдруг подцепляет и тянет уголок рта. — Но, если ты предашь мое доверие, я сделаю так, что ты больше никогда ничего никому не скажешь. Это будет справедливым наказанием, правда?       Тело снова кивает, отдельно от перекрученного ужасом разума.       — Молодец.       Кажется, брат улыбается, но рассмотреть не дает — в один рывок притягивает к себе, прижимает лбом к груди. Рука ложится на затылок. Большой палец медленно гладит за ухом — от этого щекотно, но смелости дернуться не хватает.       — Отец бы понял, почему я это делаю, — тихо говорит брат.       Запах его рубашки и запах отцовской комнаты смешиваются, и уже не получается понять, где заканчивается один и начинается другой.              

***

             Коридор, за поворотом будет гостиная. Почему-то сложно идти и приходится цепляться пальцами за стены. Чей это дом? Планировка знакомая, обои с птицами и плодами граната — Дейдара был здесь раньше.       В гостиной голоса — ни одного знакомого, но от того, как они говорят, становится не по себе. Наверное, полиция, потому что больше некому.       Через несколько шагов удается увидеть Сасори — тот сидит у стены в странной позе, будто сполз на пол. Когда он поднимает голову и ловит взгляд, его лицо застывает.       — В комнату. Живо, — шипит Сасори с такой злостью, что становится страшно.       Дальше все смазывается.              Дейдара открывает глаза и смотрит в потолок. Из груди по телу, до самых кончиков пальцев расползается тревога. Он уверен, что лежал, разглядывал гирлянду над кроватью и слушал музыку. Не думал ни о чем конкретном.       Образ ускользает, быстро, почти незаметно, как случайный сон, который видишь на границе с бодрствованием. Дейдара зажмуривает глаза и пытается удержать в памяти хоть что-то. Рисунок на обоях, планировку — это точно дом Сасори. И он сам. На полу.       Это было на самом деле?       Дейдара уверен, что запомнил бы.       Он снова смотрит на потолок и впервые обращает внимание на музыку в наушниках. Кажется, плейлист закончился и воспроизведение перешло на рандом. Иначе объяснить, почему слушает Bring me the Horizon, Дейдара не может — он давно удалил всю музыку, которую любил Сасори.       Дейдара находит новый телефон в складках покрывала, проводит пальцем по боковой поверхности корпуса.       Тревога угасает. И, окончательно списав увиденное на сон, Дейдара встает с кровати, пересаживается за стол. С минуту просто сидит, уставившись в окно, пока не закончится трек.       Тогда он берет в руки упаковку спиртовых маркеров, еще закрытую. Их подарила Чиё. Набор из двенадцати теплых оттенков серого. Оригинальный японский бренд, а не китайские аналоги. Ценника нет, но Дейдара знает, что такая упаковка стоит от пятидесяти баксов. Чиё могла бы просто впихнуть ему купюру, как впихнула мать, но она выбрала настоящий подарок. Хотя Рождество — это даже не ее праздник.       Дейдара скашивает взгляд на телефон и обнаруживает другое потерянное воспоминание, которое в отличие от предыдущего точно было на самом деле:       Слово Альцгеймер тогда только поселилось в их доме. Дед начал сдавать, сам обратился к врачу и был вполне в состоянии осознать ужас своего диагноза. От Дейдары скрывать ничего не стал, позвал на разговор, который почему-то назвал «серьезным мужским». «Серьезного мужского» у Дейдары в девять лет не получилось — только плакать и отрицать неизбежное.       Через пару дней он случайно подслушал их с Чиё. Контекст потерялся, но в голове засела пара фраз.       — Я не знаю, приедет ли она… — пожаловался дед.       — Если не приедет, мы к себе заберем.       Речь шла, разумеется, о нем и о матери.       Дейдара подпирает щеку ладонью, откладывает маркеры — рисовать ими прямо сейчас нет настроения.       Никто не рассказал ему, почему мать в итоге приехала, в самом ли деле Чиё была готова забрать его и как все пришло к тому, что есть сейчас.       Утром после сочельника они опять поругались, потому что Дейдара не постеснялся высказать все, что накопилось за предыдущий вечер. Мать разыграла карту «я вообще туда только из-за тебя поехала» и уже неделю с ним не разговаривает. Так что подаренные ею деньги Дейдара потратил на еду и почти смирился с тем, что, если Акацучи не вернется, содержать себя придется своими силами.       А голод и правда ложится тяжестью в животе. На кухне должны были остаться хлеб и арахисовая паста, размышляя о которых Дейдара выключает музыку и выходит из комнаты.       На пути к лестнице его застает дверной звонок. Он даже собирается спуститься, но слышит шаги матери в гостиной. Из любопытства присаживается на верхнюю ступеньку.       — Добрый день, — раздается снизу как будто бы знакомый голос.       — Добрый. Вы кто? — отвечает мать неуверенно.       — Прошу прощения за беспокойство. Меня зовут Кисаме Хошигаки. Я веду канал о разного рода криминальных и около криминальных делах. Вы ведь миссис Ивасаки, верно?       Оценив ситуацию, Дейдара чуть не кидается вниз, но мать, судя по голосу, не разделяет его воодушевление.       — Допустим.       — Рад познакомиться с вами лично. Дело в том, что я сейчас готовлю материал о вашем сыне, и хотел бы задать несколько вопросов. Если это уместно.       — Нет, неуместно.       — Понимаю ваше недоверие, но по опыту могу сказать, что довольно часто публичность привлекает внимание к холодным делам и мотивирует возобновить расследование.       — Все равно нет. Я не собираюсь своим горем развлекать ваших подписчиков.       Дейдара вскакивает на ноги и вместо того, чтобы влезать в чужой разговор, торопится к себе в комнату. Собственный план, как исправить ситуацию и не выходить на новый виток конфликта с матерью, кажется безупречным.       Он вырывает страницу из первого попавшегося под руку скетчбука, пишет свой номер телефона и, распахнув окно, принимается ждать. Это не занимает много времени: дверь хлопает так, что стекла дребезжат, внизу появляется Кисаме — Дейдара узнает его со спины по прическе и армейской куртке, один в один, как на видео.       — Эй! — окликает он, комкая бумагу в руках.       Кисаме несколько секунд ищет источник звука, прежде чем догадывается посмотреть наверх.       Дейдара целится ему в район груди, но бросок выходит куда менее эффектным, чем он представлял: ветер смещает траекторию, скомканный лист как-то бестолково шлепается на газон.       Без дополнительных инструкций Кисаме понимает, что делать — подбирает записку, отходит к припаркованной у тротуара машине и только тогда оборачивается.       Жестом Дейдара просит ему позвонить. В ответ Кисаме, положив руку на грудь, коротко кланяется и тут же садится в машину.       В полном восторге от собственной находчивости Дейдара закрывает окно и, положив телефон экраном вверх, садится за стол ждать звонка.              

***

             Запах Обито все такой же особенный, не похожий ни на чей другой. Какаши не понимает, как вообще можно не хотеть человека, который так пахнет. Устроившись щекой чуть выше лобка, он обнимает Обито за бедра и прикрывает глаза.       Все рождественские каникулы тот провел на ферме. Звонил по несколько раз в день просто поболтать, присылал забавные фото Зецу и парочку своих — совсем не забавных. И от всего этого оказаться рядом хотелось почти невыносимо.       Обито запускает пальцы Какаши в волосы, не то гладит, не то массирует кожу.       — Соскучился? — спрашивает он шепотом.       — Угу, — Какаши трется об его живот, поднимает голову, чтобы увидеть лицо.       — Я мирюсь с твоей работой. Придется и тебе смириться с бесконечным ремонтом на ферме, — хмыкает Обито.       — Я давно хотел спросить.       — М?       — Почему ты не живешь там?       — Пытаюсь запоздало пройти сепарацию.       — А для людей без диплома психолога? — Какаши складывает ладони на животе Обито и опускает на них подбородок.       — Я решил, что мне не хватает самостоятельности и эмоциональной независимости.       Какаши вспоминает, что Обито выбрал скрывать от Мадары, какого рода у них дружба, и тут же проглатывает эту мысль. Возможно, вся эта ситуация — наглядная иллюстрация проблемы, с которой Обито борется.       — Помогает? — спрашивает Какаши обтекаемо.       — Пока наблюдаю, — Обито поводит плечами. — Я сейчас не в терапии, так что приходится заниматься самодиагностикой.       — Психологам тоже нужна терапия?       Обито смеется.       — Конечно. И психотерапия, и супервизия.       — А в чем разница?       — Психотерапевт работает со мной, как с клиентом, а супервизор помогает разбирать профессиональные ошибки.       Какаши задумчиво хмурится, но, так и не получив ответ на свой вопрос, пробует еще раз:       — Так зачем психологу терапия? В смысле… разве ты не можешь сам разобраться?       — Сам с собой ты можешь упереться в потолок собственных когнитивных искажений и не заметить, где буксуешь. Особенно там, где сталкиваешься со своими травмами. Знаешь, — Обито усмехается, — есть мнение, что многие выбирают психологию из-за личного травматического опыта.       — Это правда?       — И да, и нет. Современная психология предпочитает избегать обобщений. А личный травматический опыт может привести человека в самые разные места.       — Например, в полицию? — Какаши смотрит на него исподлобья, улыбается.       Обито гладит его по щеке, но не улыбается в ответ. На лице проступает тоскливая задумчивость, и он говорит раньше, чем Какаши успевает отправиться на поиски причин.       — Я не уверен, что с моей стороны будет корректно выдвигать предположения.       — Я не твой клиент. Ты можешь просто поделиться своими мыслями.       — Своими мыслями, говоришь… — повторяет Обито и замолкает, должно быть, на десяток секунд, пока наконец не принимает решение. — А ты сам не задавал себе вопрос, почему полиция?       — У меня был пример Минато перед глазами.       — А что еще Минато делал, кроме того, что был полицейским? Не знаю… какую музыку он, например, слушал?       Какаши начинает догадываться, куда разговор повернет дальше, но все равно не хочет его прерывать.       — Queen, ABBA, Дэвида Боуи.       — А ты слушал что-нибудь из этого?       — Только кавер на Man who sold the world, — усмехается Какаши.       — А ведь музыка, если так подумать, — это самый простой способ присвоения чьей-то личности. Я, например, начинал с Оззи, потому что его слушал Мадара, — Обито коротко замолкает, как обычно, когда теряет мысль. — О чем это я? Минато, разумеется, мог тебя вдохновить. Но выбор ты сделал сам по своим причинам.       — И у тебя есть предположение по каким?       — Ну да… — вздыхает Обито и продолжает немного тише. — Современная психология, конечно, предпочитает избегать обобщений, но ты вписываешься в классическое представление о взрослом ребенке алкоголика, прямо по Войтитц.       — Это что-то из «12 шагов»? — неуверенно переспрашивает Какаши, почти осознанно уходя от сути.       — Не совсем. «Взрослые дети алкоголиков» — это немного устаревшее, но обобщение тенденций.       — Вот как… — Какаши ставит локоть на матрас и подпирает щеку ладонью. — И что это за тенденции?       Обито поджимает губы, поднимает взгляд к потолку.       — Это не диагноз, если что, — бормочет он наконец и снова смотрит на Какаши. — Например, чувство отчужденности, затрудненный контакт с эмоциями, размытые границы ответственности. Таким детям приходится рано взрослеть и брать на себя слишком много родительских обязанностей. И вырастая, они уносят вот эту необходимость спасать и помогать во взрослую жизнь.       Все, что Обито говорит, болезненно отзывается внутри. Тупой тяжестью, будто тело резко обессилело и никогда уже не сможет встать с кровати. Какаши знает, что сам спросил, а значит, и винить некого, но все равно чувствует обиду. Хочется попросить Обито взять слова назад. Как будто они от этого перестанут быть правдой.       Какаши отводит взгляд, ощутив, как небезопасно щиплет в глазах.       — Какой-то синдром спасателя получается… — говорит он тихо.       — Не люблю эту формулировку. Она общая, ничего не объясняет и слишком по-разному интерпретируется. А я пытаюсь сказать, что пережитый опыт сделал тебя более чувствительным к чужим страданиям. И в полицию ты пошел ради права не оставаться в стороне.       Обито поднимается, опершись на локти.       — Но это только мое предположение, которое ты не обязан принимать за истину.       — Обито, я не твой клиент, — еще раз напоминает Какаши.       — У меня, знаешь ли, тоже размытые границы ответственности… — ворчит Обито. — И вообще! Клиенту я бы так прямолинейно не стал говорить. Это непрофессионально и непродуктивно.       — Обито, — зовет Какаши и целует его живот. — Я верю, что ты хороший психолог.       — Ах, ты, наверное, всем такое говоришь! — обиженно поджимает губы Обито, в ответ на что Какаши смеется.       — Ты первый психолог, с которым я встречаюсь.       Обито тут же хитро щурится.       — Так мы все-таки встречаемся?       — Не знаю, — Какаши подбирает ноги, садится. — Наверное?       — Наверное, — передразнивает Обито и тянется к прикроватной тумбе, проверить время на телефоне.       — Эй, — Какаши касается его колена. — Мы можем решить это сейчас.       Его собственный телефон вдруг звонит в кармане брошенных на пол брюк.       — Ну, или не можем… — бормочет Какаши и, отыскав его в складках ткани, тут же перестраивается в рабочий режим. — Слушаю.       — Хатаке, — голос Момочи звучит, как обычно, резко, будто немного с вызовом. — Готов отчет по телу в бочке.       Какаши резко подается вперед, готовый вскочить с кровати.       — Куда ехать?       — Пока никуда. Я в Отафуку, в лаборатории. Завтра в восемь жду в участке. Свяжись с Ивасаки. Пусть поищет стоматологическую карту и приезжает завтра сдать ДНК.       — Сделаю.       — Отзвонись, как договоришься с ней. На связи.       — На связи, — повторяет Какаши, уставившись перед собой расфокусированным взглядом.       Запоздало он думает, что стоило спросить, почему именно Ивасаки. У матери Козучи, скорее всего, возникнет такой же вопрос.       — Что-то случилось? — Обито задевает его плечо.       Какаши моргает, резко осознав себя в пространстве.       — Работа.       Он встает, собирает с пола одежду.       — Ты уезжаешь?       — Нет, — Какаши натягивает трусы. — Но мне нужно выйти к машине, сделать один звонок.       — Ясно… — тихо отзывается Обито и накидывает на плечи покрывало. — Я могу чем-нибудь помочь?       Застыв с носком в руках, Какаши бросает на него удивленный взгляд. Прежде, чем он успевает спросить, Обито поясняет:       — Хочешь сделаю тебе кофе?       — Кофе… — повторяет Какаши растерянно, словно забыл смысл этого слова. — А. Да, конечно. Спасибо.       Обито кивает и, закутавшись в покрывало плотнее, выбирается из кровати. Шлепает босыми ногами мимо. Проводив его взглядом, Какаши хочет извиниться, но не делает этого.              

***

             Когда Итачи выходит за порог, он чувствует, что все вернулось на свои места. Мысль о неминуемой встрече с Заку не пугает, пусть он и не уверен в своей правоте так твердо, как в день драки. Прийти к согласию с собой до сих пор не получается. Итачи готов признать, что драка была крайней мерой. Но в помощь школы или полиции ему верится с трудом. А значит остается только терпеть, и с этим Итачи по-прежнему не согласен.       Когда он поднимает голову, то видит на остановке знакомую фигуру, и даже не удивляется, только прибавляет шаг.       — Привет.       — Почему ты здесь?       — Да проснулся рано, решил вот до тебя дойти. Через главную улицу, ага, — Дейдара поднимает стаканчик кофе в качестве подтверждения своих слов. — Короче! Прикинь чего случилось! Помнишь, «Крысолова из Чидори Хиллс»? Ну, видео.       Итачи кивает и решает не уточнять, что не смотрел больше, чем Дейдара показал ему пару недель назад в закусочной.       — В общем, чувак, который его снимал, ну, Хошигаки, он к нам домой приходил вчера. Хотел у матери интервью про Козучи взять, ага. Но она с ним говорить не стала. А я связался. Он вроде как встретиться предлагает, типа, сегодня после школы. Пойдешь со мной, хм?       — Ладно.       — Класс, — Дейдара улыбается и, заметив движущийся в их сторону автобус, залпом допивает остатки кофе.       Когда Итачи расстегивает куртку, он улыбается:       — О, футболка.       — Ты сказал, я одеваюсь, как чмо.       — Эй, ты ж не обиделся? — хмыкает Дейдара.       — Нет, — Итачи направляется к открывшимся дверям автобуса. — Мне нужна другая одежда.       — Тебе же Данзо денег подогнал, не?       — Да.       — Поехали в Котон Крик в субботу, хм? Найдем тебе шмотки, — Дейдара запрыгивает следом за ним в автобус. — А еще ты мне подарок торчишь, ага.       — Поехали, — отзывается Итачи и забывает о чем они говорили, почувствовав на себе взгляды. Не насмешливые, не сочувственные, а какие-то новые, совершенно незнакомые.       — Привет, — почти одновременно здороваются с ним Шинко с Мацури и, переглянувшись, смеются.       Итачи только кивает и проталкивается сквозь непрошенное внимание к своему месту. По пути замечает Заку и тот подчеркнуто резко отворачивается. Итачи не сомневается — он один из тех, кто бил Дейдару в туалете, но запрещает себе злиться. Только защита, никакого нападения. Так будет правильно.       — Доброе утро, — улыбается сидящая через ряд Хана.       Кивнув и ей тоже, Итачи забивается на сиденье около окна и чувствует облегчение от того, что Дейдара сел рядом и перекрыл обзор. Заговорить решается, только когда автобус трогается с места: за шумом двигателя посторонние не услышат его шепот.       — Почему они со мной здороваются?       Дейдара кривит губы с едва заметным раздражением.       — Ты теперь вроде как классный, ага.       — Почему?       — Спроси чего попроще, — он дергает плечами.       Вопросов проще у Итачи нет, поэтому он задает тот, который остался:       — Чего они хотят?       Дейдара выдыхает смешок и скашивает на него взгляд:       — Тебя.       Спрашивать, что он имеет ввиду, отчего-то не тянет. Итачи откидывается на спинку сиденья, беспокойно стучит пальцами по ноге и пытается понять, почему плохой, если верить Данзо, поступок сделал его лучше в чьих-то глазах.       — Забей, а, — Дейдара хлопает по плечу и протягивает ему наушник.       Итачи сдается в своих попытках что-то понять, отворачивается к городу за стеклом. В песне, которую Дейдара включил, поется про сахар, мед, лед и чай, что как будто не соответствует остальному тексту. И думать об этом оказывается куда спокойнее, чем о своем окончательно утраченном статусе невидимки.              Оказывается, за время своего отсутствия Итачи успел отвыкнуть от того, насколько в школе людно и шумно. Опустив глаза в пол, он плетется за Дейдарой до шкафчиков и чуть не влетает ему в спину, когда тот останавливается.       — Бля… — Дейдара резко оборачивается. — Сегодня же эта сраная лекция, хм.       — Какая лекция?       — Да рассылка была… забей, короче. Вроде как что-то про буллинг, ага. Пойдем, может, в пиццерии посидим или просто пошляемся, м? А к началу уроков вернемся.       — Ладно, — поводит плечами Итачи. — Но только если вернемся.       — Не ссы, ага, — хмыкает Дейдара и, обогнув его, первым торопится на улицу.       Они успевают выйти за двери и спуститься с порога, как их нагоняет голос:       — Дейдара.       На верхней ступени они видят мистера Акасуну. Тот стоит, спрятав руки в карманы пальто, и смотрит на них не то насмешливо, не то удивленно.       Итачи напрягается. Дейдара рассказал ему про телефон, но он не нашел в истории причин больше доверять этому человеку.       — Чего? — Дейдара едва заметно морщится, но улыбается.       — Вы ведь идете на лекцию?       — Да, конечно, — отзывается он, но выходит не слишком убедительно.       — Спортзал в той стороне, — мистер Акасуна кивает на здание средней школы.       — Слушай, — Дейдара подскакивает на пару ступенек выше, — ну, зачем мне эта лекция, а? Послушать, что буллинг — это плохо? Ты думаешь, я так-то не в курсе?       — Послушаешь взгляд с другой стороны, лишним не будет, — мистер Акасуна опускает ладонь ему на плечо и, развернув в нужном направлении, подталкивает.       Итачи не нравится ни этот жест, ни то, насколько легко Дейдара поддается. Он пересекается с мистером Акасуной взглядами и тут же, уставившись в землю, послушно идет к зданию средней школы.       — Полная херня, ага, — бормочет Дейдара, когда Итачи оказывается рядом.       Мистер Акасуна с разницей в несколько шагов следует за ними, будто конвоир, до тех пор, пока не удается затеряться в толпе у входа.              

***

             На фотографии в центре доски — выложенные на металлический стол кости. Чистые, без остатков мягких тканей.       Какаши никак не может привыкнуть, что иногда набор фрагментов, найденных под землей или холодильнике чьего-то гаража — это все, что осталось.       Пятнадцать минут назад в своей каморке он видел фотографию Козучи на пробковой доске. И так странно думать о том, что на фотографии из лаборатории, возможно, тоже Козучи. Ведь не могли эти кости быть человеком, который тоже жил, говорил и думал, смеялся и плакал.       На других фото — подвал, заполненная жидкостью синяя бочка, отдельные принципиально важные моменты экспертизы и даже наглядная иллюстрация с положением тела.       Какаши глотает остатки кофе, ждет.       Момочи сегодня кажется особенно мрачным. Сидящий рядом Тензо беспокойно качает ногой. Даже Хидан — и тот притихший. Только по поведению Юки не получается сделать никаких выводов.       — Начнем, — Момочи в этот раз остается сидеть перед ноутбуком. — Тело, как вы понимаете, пока не идентифицировано. Но уже сейчас мы можем сказать наверняка: останки, как минимум, несколько лет находились в бочке с химикатами. Они принадлежат ребенку. Смерть носила насильственный характер, предположительно, причиной стал наезд транспортного средства.       Какаши несколько раз моргает и упирается взглядом в фотографию костей, будто может сам по ним что-то понять. Версия про транспортное средство никак не вписывается в то дело, которое он привык расследовать.       — Транспортного средства? — Хидан морщится. — Серьезно?       — Потом, — прерывает Момочи. — Про бочку. Для уничтожения останков были использованы ацетон, метилэтилкетон и эпоксидные смолы.       Момочи встает, проходится мимо доски.       — Скорее всего, тело было помещено в бочку в другом месте — на поверхности есть характерные потертости, по которым можно предположить, что ее перемещали. Согласно осмотру места обнаружения, ее привезли в тот подвал одновременно с другими бочками. Все они одной партии, были произведены пять лет назад.       Вопросы и версии Какаши пока решает оставить при себе, хотя с каждым фактом их становится все больше. Скорее всего, ответы он получит раньше, чем успеет их задать.       — Пока что тело в бочке — Джон Доу. Как я уже сказал, это ребенок. Мужского пола, возрастом примерно от 8 до 11 лет, рост около 130–135 сантиметров. Выявлены переломы длинных костей, таза и ребер, а также поврежден череп. Смерть, скорее всего, наступила если не мгновенно, то очень быстро.       Момочи замолкает и, скрестив руки на груди, недолго смотрит куда-то над головами присутствующих.       — Что мы можем из этого предположить… — говорит он наконец и возвращается за стол. — Заполнить двухсотлитровую бочку не бытовыми химикатами и перевезти ее вместе с семью другими в подвал заброшенного промышленного объекта — довольно специфический способ сокрытия тела. Вероятно, задействована группа лиц или один человек с доступом к складам, химикатам и спецтехнике. Более того, извлечение ДНК заняло семь недель, из чего можно предположить, что преступник хорошо понимал, какие химикаты использовать, — Момочи упирается в Какаши взглядом. — Хатаке, вы же наводили справки по поводу Kaze Horizon?       — Да, — Какаши кивает и прочищает горло. — Мы отправили запрос сразу после обнаружения. Они утилизацию отходов на территории комплекса отрицают. Бочки действительно их поставщика, но факт недостачи они тоже отрицают.       — Ой, как интересно, — хмыкает Хидан и помахивает телефоном. — Я тут, кстати, спросил у Гугла и получилось, что все наши химикаты должны быть в распоряжении Kaze Horizon.       — Я очень рад, что ты умеешь пользоваться Гуглом, — фыркает Момочи. — Но ты бы лучше какую-нибудь бумагу для общения с их офисом написал.       — Хочешь пободаться с их юристами? — Хидан смеется и, вытянув ноги, закидывает их на стол. — Я посоветуюсь с прокурором.       — Разве прокурор Нагаи прислал вас не для этого? — деликатно уточняет Юки.       — А вы ему позвоните и поинтересуйтесь, зачем он меня прислал.       — Обязательно, — рычит Момочи под нос и переводит взгляд на Какаши. — В общем…       — Какая наша основная гипотеза? — подсказывает Юки.       — Да, об этом. Мы предполагаем, что останки принадлежат Козучи Ивасаки из-за совпадения пола, возраста, роста и временного диапазона сокрытия тела. И, если эта гипотеза подтвердится, то дело будет предварительно исключено из серии. Потому что смерть с наибольшей вероятностью не носит предумышленный характер.       — То есть, — неуверенно подает голос Тензо, — вы предполагаете, что произошло ДТП, которое виновник, используя свои ресурсы, попытался скрыть?       Момочи смотрит на него, как на грязь под ногами.       — Да, именно так и предполагаю, — цедит он и отворачивается к доске с фотографиями. — Хатаке, мать ребенка на тебе. Ютани, жду одобренного прокурором алгоритма по работе с Kaze Horizon.       — Я могу что-нибудь сделать? — не сдается Тензо.       Какаши чувствует, что это было зря, еще до того, как Момочи, не глядя, говорит:       — Кофе можешь сделать.       Лицо Тензо каменеет. Кажется, он даже дыхание задерживает. Но ничего не говорит.       Можно было бы возмутиться, сказать, как много сержант Ямато сделал для расследования. Вот только Какаши не знает, не сделает ли этим хуже. Он решает просто замять тему и, собравшись с мыслями, поднимает руку, просто, чтобы привлечь внимание.       — Есть еще кое-что.       — Что? — Момочи смотрит на него устало.       — Я говорил с вдовой детектива Намикадзе. Он не рассказывал ей подробности, но у него были некие основания подозревать непосредственно Расу Казекаге. Что-то связанное то ли с утерянной, то ли с испорченной видеозаписью.       Момочи хмурится.       — Почему этого нет в материалах дела?       Гипотезу, которой когда-то делился с Тензо, Какаши решает оставить при себе. Момочи не тот человек, которого стоит погружать во внутренние проблемы их чудом не расформированного департамента.       — Не знаю, — Какаши пожимает плечами.       — Хатаке, — Момочи откидывается на спинку стула, — я должен был узнать об этом еще в декабре. Повторится в третий раз — будешь отстранен от расследования.       По спине пробегает тревожный холодок.       — Понял.       — Все, — Момочи звучно опускает ладонь на стол, — работаем.              

***

             Спортзал почти забит. Голоса скачут по трибунам, сталкиваются где-то наверху и падают обратно тяжелым эхом. Кто-то смеется, кто-то ругается, кто-то орет через несколько рядов.       Места почти нет. Приходится протискиваться между чужими коленями и рюкзаками, пока наконец не находится просвет в среднем ряду. Дейдара падает на сиденье первым, Итачи устраивается рядом и тут же сутулится, упершись локтями в колени.       Не стоило все же сюда приходить.       Дейдара ищет глазами Сасори — тот стоит у стены недалеко от дверей, руки скрещены, выражение лица не разглядеть. Мысль, что он притащил их сюда просто исполняя свои обязанности, раздражает. Сам-то наверняка такие лекции всегда прогуливал…       Девчонка, сидящая впереди, оборачивается, секунду разглядывает Итачи и, изменившись в лице, наклоняется к соседке. Та вроде бы выдерживает паузу и старается сделать вид, что посмотрела на него случайно, но глупая улыбочка ее выдает.       День только начался, а групи Итачи уже успели достать своими переглядками и томными вздохами. Тот и сам, кажется, не рад, что Дейдара находит весьма закономерным для пришельца.       Достав телефон из кармана худи, он открывает первую попавшуюся игру и честно пытается ей увлечься. Но никак не выходит: взгляд, будто против его воли, тянется к центру зала.       Там на раскладном стуле сидит психолог. Сидит со стопкой бумаг в руках и выглядит так расслабленно, будто просто занял первое свободное место. Пока что-то не щелкает в колонках и не срабатывает как зашифрованный сигнал: он выпрямляет спину, встает, чтобы снять микрофон со стойки.       — Раз-раз. Как слышно?       Его искаженный голос прокатывается по залу, привлекая внимание.       — Спасибо, рад вас видеть, — психолог улыбается и снова садится. — Мы не со всеми из вас лично знакомы. На всякий случай напомню, что меня зовут Обито Учиха, я ваш школьный психолог.       Дейдара упрямо пытается сосредоточиться на экране телефона.       — Как вы знаете, вас собрали, чтобы поговорить про буллинг. Я понимаю, что многим из вас неинтересно, так что это не займет много времени, — постепенно голос психолога становится громче, а речь отчетливее. — Я не буду вам рассказывать, что буллинг — это не про обычный конфликт, что это всегда повторяющееся поведение, направленное на причинение вреда, где ключевой элемент — дисбаланс силы. Вы уже в старшей школе, так что, я уверен, вы все это прекрасно понимаете.       Зал окончательно притихает, и, если кто-то и продолжает шептаться, то уже на грани слышимости.       Психолог быстро сверяется с бумагами у себя в руках, устраивается поудобнее, закинув ногу на ногу.       — Лучше я расскажу, как опыт школьного буллинга может сказаться на вас во взрослой жизни, — продолжает он неоправданно бодро, словно речь о чем-то забавном. — Допустим, вы закончите школу, поступите в колледж или уедете в город покрупнее работать, найдете друзей и партнера, окружите себя совсем другими людьми. И однажды решите рассказать про свой опыт. Велика вероятность, что коллеги или одногруппники начнут смотреть на вас иначе, друзья — уважать чуть меньше, а партнер и вовсе разочаруется. Необязательно, конечно, но я лично наблюдал такие ситуации.       Сбитый с толку и раздраженный, Дейдара хмурится, потому что все это явно не то, что он ожидал услышать на лекции. Шепот вокруг становится назойливее — кажется, не он один не понимает, что происходит.       Психолог коротко усмехается и резко становится серьезным:       — Я сейчас, разумеется, говорю про агрессоров. Потому что буллинг — это всегда история про агрессора.       Дейдара фыркает, недовольный чужой уловкой, и проверяет взглядом, как там пришелец. Тот не то, что не изменился в лице, а, кажется, окаменел в одной позе.       — Вы могли слышать где-то, что жертвами становятся «не такие, как все» или что травят всегда за что-то. Но это не так. У жертвы нет портрета. Это может быть кто угодно. А портрет… портрет есть именно у агрессора.       Эта мысль нравится Дейдаре уже немного больше, но все еще не настолько, чтобы целенаправленно смотреть на сцену.       — Он или она могут выглядеть, как маргиналы, а могут казаться успешными и популярными. Сути это не меняет, — психолог выдерживает небольшую паузу. — Инициатор? Скорее всего, человек с низкой самооценкой, который через агрессию пытается самоутвердиться за чей-то счет, убедить себя и окружающих, что он сильный, что у него есть власть и контроль. Но, на самом деле, ему больно и страшно почувствовать себя слабым.       Дейдара фыркает. Он не может назвать конкретного инициатора, оттого не понимает, на кого примерить эти тезисы. Уверен Дейдара только в одном — ему лично плевать, насколько им там больно и страшно.       — Его окружение? То же самое, только их боль и страх про нежелание оказаться отвергнутыми. Они играют по чужим правилам, потому что хотят быть частью группы и внутри нее ощущать силу и безопасность.       Нетерпеливо поерзав на месте, Дейдара проверяет сначала Итачи, потом Сасори, но не обнаруживает в них никаких перемен. Тогда он осматривает зал и видит через несколько рядов позади Нагато. Тот сидит, обхватив себя за плечи и низко склонив голову. Во всей его позе — какая-то пугающая болезненность, причины которой Дейдара теперь понимает. А еще понимает, что Нагато, скорее всего, не перестали травить — просто на веществах это перестало быть проблемой.       — Вам, наверное, может показаться, что я оправдываю кого-то. Но нет, — психолог делает короткую паузу. — Больно бывает если не всем, то многим. Вопрос в том, каким способом человек справляется с этой болью. И это решение всегда остается нашим выбором и нашей ответственностью, — отложив бумаги, он встает. — И речь не только про буллинг. Речь и про токсичность в общении, и про абьюз в отношениях, и про насилие в семье, и про уголовные преступления…       Отчего-то Дейдара думает не про уродов из школы, а про мать. Для него не откровение, что ей больно. Иногда он даже чувствует жалость. Но любые попытки приложить это чувство к ней разбиваются об фразочки в духе «не твоего ума дело, приятель».       — Возможно, многие из вас сейчас смотрят на меня и не понимают, зачем им это слушать, ведь они не являются ни жертвами, ни агрессорами, — психолог взмахивает рукой, поднимает указательный палец перед лицом. — И вот здесь мы переходим к ключевому моменту! — он обводит зал взглядом. — Кроме жертвы и агрессора, в схеме буллинга всегда есть зрители, которые своим пассивным участием нормализуют происходящее. Или вовсе поощряют буллинг смехом, улыбками или нежеланием взаимодействовать с жертвой даже в невинных бытовых ситуациях.       Это Дейдаре тоже знакомо, и только сейчас он понимает, что особенно раздражает в ситуации вокруг Итачи — то, как быстро все поменяли мнение. Так естественно, будто не смеялись за спиной и не обходили их в столовой, словно прокаженных.       — В этом сложно кого-то винить, — говорит психолог и, пусть Дейдара с ним не согласен, он готов послушать, что дальше. — Потому что многие изначально находятся в системе, где буллинг нормализован. А кто-то, возможно, даже большинство, боятся навлечь на себя гнев агрессора, осуждение коллектива и, как итог, стать новой жертвой.       Дейдара скрещивает руки на груди и мысленно припоминает психологу ответственность за личный выбор, о которой тот говорил несколько минут назад.       — Давайте попробуем распутать этот клубок с конца! И начнем со зрителей.       Психолог подходит к стойке, будто хочет прицепить на нее микрофон, но в последний момент сам себя останавливает.       — Я предлагаю каждому из вас спросить себя — комфортно ли мне наблюдать за происходящим? Если я смеюсь, то почему? Мне правда смешно или это выученная реакция? Смех ведь часто помогает справиться с дискомфортом, — психолог замолкает, как если бы действительно давал время обдумать вопрос. — Я знаю, что вас много. Куда больше чем вы думаете. Неважно, смеётесь вы, проходите мимо или пытаетесь вмешаться — поднимите руку, если вам некомфортно, когда рядом с вами над кем-то издеваются.       Он первым поднимает руку и внимательно осматривает зал. Кто-то — в основном девчонки — отзываются сразу, но их слишком мало на фоне всей толпы. Постепенно к ним присоединяются другие, и боковым зрением Дейдара замечает, как пришелец медленно поднимает руку.       — Вот. Я же говорил. Вас много!       Поднимает руку и Сасори, а следом за ним, будто опомнившись, другие учителя.       Дейдара чувствует злость от этого парада лицемерия, но продолжает смотреть и прикидывать, какой процент присутствующих в нем участвует.       — Смелее, — улыбается психолог. — Поднимайте руку, если тоже это чувствуете.       Точно половина, а может быть и две трети… свои руки Дейдара держит плотно скрещенными на груди. Он знает, что тоже не получает никакого удовольствия, когда кого-то рядом травят, но до отвращения не хочет чувствовать сопричастность ни с кем в зале.       — Теперь вы сами видите, как вас много. А значит вы можете говорить друг с другом об этом, обсуждать, делать выводы. И тогда вы увидите, как постепенно меняется среда. Это называется социальная осознанность. Поверьте, она вам понадобится не только в школе. Социально осознанные люди — это те, кто могут объединяться и вместе менять мир к лучшему. И вы только что сделали первый шаг в этом направлении, — психолог падает обратно на стул, кажется, не заметив, что сел на свои же бумаги. — Все, можете опускать. Молодцы.       Он поправляет очки и ждет, прежде чем податься вперед.       — Но! К чему я вас точно не призываю — это социально изолировать агрессоров. Помните, я говорил о боли? Если вы будете отвергать их, то только сделаете еще больнее. А чем больше боли — тем больше агрессии. И здесь мы переходим к следующей части нашего клубка… я хочу обратиться к агрессорам.       Дейдара знает, что все, кого он ненавидит, сидят на последних рядах. Не оборачивается, чтобы не привлекать лишний раз их внимание. Хотя на что там смотреть? Вряд ли они понимают, о чем говорит психолог. Вряд ли они его даже слушают. А если и слушают, то, скорее всего, смеются.       — Сказать, что чувствовать боль — это нормально. Потому что вы живые. Но, поверьте, сколько бы вы не издевались над другими, легче от этого не станет. Может быть, вы спустите пар, посмеетесь, почувствуете себя лучше в моменте, но это не решит вашу проблему и не даст вам контроля над тем, что вас правда волнует.       Чем дольше психолог говорит об этом, тем больше внутри Дейдары нарастает странное, новое ощущение, которое он пока не может собрать в слова.       — Я знаю, что многим из вас нелегко. Будем называть вещи своими именами: проблемы в семье, сложности в общении, недостаток уверенности в себе или завышенные ожидания — что-то из этого присутствует в вашей жизни. Но с этим можно справиться, — говорит психолог, чуть тише и тверже. — Настоящая сила не в том, чтобы пренебрегать своими проблемами, а в том, чтобы признавать и решать их.       И наконец Дейдара понимает то, что все это время было у него под носом.       Может быть, они сильнее. Может быть, их больше. И это делает их невероятно жалкими.       Потому что даже на него, неспособного ничего противопоставить, они никогда всерьез не нападают поодиночке.       И тогда Дейдара оборачивается, чтобы все же увидеть их лица.       — Вы заслуживаете понимания не меньше, чем другие. И даже если вы не можете попросить этого у родителей, вы все равно не одни. Есть люди, которые вас примут. Есть я, который выслушать каждого из вас.       Как Дейдара и думал, кто пялится в телефон, кто ухмыляется, кто откровенно скучает. Но когда Дейдара ловит взгляд Заку, тот кривится так, будто ему плюнули в лицо. От этого становится смешно.       Демонстративно отогнув средний палец, Дейдара поправляет волосы и со смешком отворачивается.       — Наконец, жертвы.       На секунду Дейдаре кажется, что психолог сейчас посмотрит на него, но этого не происходит — тот скользит взглядом по залу и нигде не задерживается.       — Это слово может звучать обидно, понимаю, но это просто термин, который ничего не говорит о вас. Вы можете чувствовать себя слабыми и уязвимыми, вам могут говорить, что вы сами во всем виноваты, но это неправда. Правда в том, что вы очень сильные, потому что справляетесь с тем, что с вами происходит — я это точно знаю. По своему опыту.       Можно ли считать это признанием — Дейдара не уверен, но, если подумать, психолог похож на человека, которого травили в школе. Может быть, он тоже был пришельцем, разве что не настолько мрачным.       Итачи, будто мысли прочитал, поворачивает голову. Дейдара не сразу догадывается, что это потому что речь зашла о «жертвах». Слово действительно мерзейшее. Дейдара и без психолога знает, что сильный.       — Но вы не должны с этим справляться в одиночку. Родители, учителя, другие люди — кто-то точно может прийти вам на помощь. И мои двери для вас точно так же всегда открыты.       Дейдара вдруг понимает, что смотрит на него не только Итачи. Не весь зал, конечно, а только несколько человек из числа сидящих рядом. Он делает вид, что уставился на сцену, и начинает догадываться, что обращение психолога, возможно, было вовсе не к «жертвам», а к «зрителям». И чем дольше Дейдара об этом думает — тем больше ему кажется, что вся эта лекция изначально для них.       — Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать, — психолог улыбается. — Я не жду, что одна встреча все изменит. Это долгий и сложный процесс. А пока что я прошу вас просто подумать о том, что я сказал, и по возможности обсудить друг с другом. Но немного времени у нас еще есть! Так что я готов ответить на ваши вопросы.       На несколько секунд зал заполняется тишиной, пока девочка в первом ряду — кажется, Канью — не поднимает руку.       Дейдаре не слишком интересно, о чем она спросит, как и то, что психолог ей ответит. Он наклоняется к Итачи и спрашивает вполголоса:       — Ну, и чего думаешь?       Тот опускает взгляд, хмурится.       — Я раньше не думал о том, почему они это делают, — честно признается Итачи.       Дейдара почти машинально поднимает глаза и замечает, как Сасори тихо выходит из зала.       Усмехается.       — Это потому, что ты пришелец.              

***

             Какаши провожает миссис Ивасаки до машины. Просто потому что это единственное, что он может для нее сделать.       Она идет медленно, вцепившись в ремень сумки, низко склонив голову — кажется, вот-вот споткнется и, если упадет, то уже не встанет. Какаши не стал ей говорить ни про бочку, ни про останки и, несмотря на все расспросы, сформулировал ситуацию, как «у нас есть перспективная версия». Вот только по стоматологической карте трудно не догадаться, что их «перспективная версия» включает опознание тела.       Около машины миссис Ивасаки останавливается, вскидывает подбородок и смотрит опухшими от слез глазами. У них со старшим сыном похожая мимика — Какаши хорошо запомнил обе свои встречи с Дейдарой.       — Вы не курите? — спрашивает она.       Какаши молча протягивает ей открытую пачку и дает прикурить.       Глубоко затянувшись, миссис Ивасаки приваливается спиной к своей машине и поднимает взгляд к пасмурному небу.       — Я последний раз курила перед тем, как узнала, что беременна… — говорит она. — Я надеялась, что он вернется домой. И все еще надеюсь. Глупо, а? — миссис Ивасаки коротко улыбается.       — Нет, — просто отвечает Какаши.       — Вы бы не стали меня звать с этим всем, если бы не было причин думать, что это он…       Какаши не понимает, зачем пытается ее обнадежить. Он не подарит ей еще одни сутки веры в то, что Козучи вернется домой, только сутки тревожного ожидания плохих новостей. Но он не может просто молчать.       — Всегда есть вероятность ошибки.       — Говорят, если узнать правду, станет легче… вроде как можно закрыть гештальт и двигаться дальше, ага, — плечи миссис Ивасаки вздрагивают. — Хотя вообще-то звучит, как полная херня. Я вообще не понимаю, как может стать легче, если твой ребенок…       Она не договаривает, просто затягивается.              В участок Какаши возвращается в смешанных чувствах, самое отчетливое из которых — усталость. Как будто бы беспричинная, но такая, что хочется только упасть на диван в каморке и попросить Тензо его не выдавать.       На подходах к временному офису ФБР он слышит голоса из чуть приоткрытой двери.       — Потому что ты меня уже задрал со своим ценным мнением, — рычит агент Момочи.       — Ну так и хорошо. Лишний стимул быстрее закрыть дело, разве нет? — смеется Хидан, а потом резко меняет тон. — Забуза, мать твою! Вытащи штырь из задницы. Если ты забыл, я адвокат, и ты мне спасибо сказать должен за то, что я все ваши выводы проверяю с точки зрения судопроизводства.       Дослушать Какаши не успевает, дойти до зала тоже: дверь распахивается, выпустив в коридор агента Юки. Он на ходу выправляет волосы из-под пальто, но, заметив Какаши, останавливается.       — Детектив Хатаке, — улыбается Юки и, прикрыв за собой дверь, сокращает расстояние между ними до доверительного, — вы могли бы оказать мне одну услугу?       Какаши смотрит на него сверху вниз и все же отступает на полшага назад, возвращая себе личное пространство.       — Конечно. Какую?       — Старшему агенту Момочи нужно немного поработать в тишине. Я сейчас еду в Отафуку, отдать материалы в лабораторию. Поэтому не могли бы вы пригласить мистера Ютани составить вам компанию во время обеда?       Какаши тут же жалеет, что так легко согласился оказать услугу. Но Юки не оставляет никаких шансов передумать — коснувшись его плеча, снова улыбается.       — Рассчитываю на вас, детектив, — и стремительно уходит.       Несколько секунд Какаши стоит посреди коридора, пока, наконец, не принимает судьбу. Дернув дверь, он заходит в офис и видит сидящего за ноутбуком Момочи и буквально склонившегося над его плечом Хидана. Оба поднимают на него взгляды: один — мрачный, другой — неуместно веселый.       Какаши прочищает горло.       — Я буду нужен в ближайший час? Хотел отойти на обед… — говорит он, как может, естественно.       — Вали. И Ютани с собой забери, — отвечает Момочи и начинает казаться, что весь план они с Юки согласовали заранее.       Хидан резко распрямляет спину.       — Я сделаю вид, что не заметил, как ты пытаешься от меня избавиться.       — Ага.       Хидан сдергивает пальто со спинки соседнего стула и, накинув, направляется в сторону Какаши.       — Вот только ты меня и ценишь, — сообщает он недовольно.              На парковке, не сговариваясь, они идут к машине Какаши. Он, в целом, не против — открывает дверь, садится и не успевает убрать с соседнего сидения «Эффект Люцифера», который катает с собой последнюю неделю, так и не начав читать. Хидан сам подхватывает книгу и упирается в нее взглядом. Рука, будто отдельно от головы, пристегивает ремень.       Какаши решает ни о чем не спрашивать. Когда он заводит машину, Хидан хмыкает и перекладывает книгу на заднее сиденье.       — Расширяешь кругозор?       — Мой парень подарил, — Какаши поводит плечами.       — Поганый у твоего парня вкус, — скалится Хидан, но поспешно уточняет. — Не в смысле в мужиках. В подарках, я имею ввиду.       — Вот как, — машинально отзывается Какаши, не слишком заинтересованный.       — Паскудная книжонка про то, как в пару кликов переложить ответственность с себя на систему.       — Но ведь система тоже должна работать, — Какаши догадывается, что защищает не точку зрения, а подарок Обито, и вполне осознанно решает продолжить этот спор.       Кажется, Хидану это нравится — Какаши не смотрит на него, но слышит азарт в голосе:       — Знаешь, что такое парадокс свободы воли?       — Не уверен…       — Это противоречие между уверенностью, что ты сам принимаешь решение, и детерминизмом.       — Чем? — переспрашивает Какаши.       — Это такая концепция всеобщей обусловленности. Каждое событие является следствием прошлого и причиной будущего, ничего не происходит просто так и не берется из ниоткуда, — Хидан усмехается.       Какаши хмурится, медленно собирая факты в законченный вывод. Звучит логично, но от мысли об этом под кожей растекается смутная тревога.       — Ты понимаешь, что я вообще имею в виду? — Хидан только больше распаляется. — Человек думает, что принимает решение. А вот ни хрена! На него просто влияют генетика, воспитание, среда, опыт, контекст и бла-бла-бла. То есть, если верить теории, свобода воли — фикция.       — Как-то депрессивно получается, — признается Какаши.       — Это депрессивно? — Хидан смеется. — Да мы только на полшишечки вошли в эту дилемму. Знаешь, сколько там еще метров кишечника?       — Не уверен, что хочу знать.       — А все, поздно. Я уже завелся! — он говорит громче и быстрее. — Так вот, получается, если свободы воли не существует, то вся судебная система — херня. Потому что мы, получается, наказываем человека за то, что он не выбирал даже.       — Подожди, — Какаши сам не замечает, как втянулся. — Разве тогда не получается, что мера пресечения уже сама по себе создает контекст?       Хидан звучно щелкает пальцами.       — А ты мне нравишься! — скалится он и тут же добавляет. — Ну, не в этом смысле, конечно.       — У меня есть парень, — напоминает Какаши, заворачивая к Хиллтопу.       — Да. С хреновыми книжками, я помню.       На парковке перед закусочной всего одно свободное место — Какаши старается выбирать для обеденного перерыва не самое популярное время, но сегодня решение приняли за него. Впрочем, он уже в компании Хидана, так что приватность не так уж и важна.       Разговор прерывается сам собой, когда они, захлопнув дверцы, направляются к дверям закусочной. Вопросы продолжают вертеться на языке, и Какаши мысленно фиксирует самые важные, чтобы задать потом.       Вместо миссис Яманаки за стойкой сегодня Фуу — Какаши снова упустил момент, когда тот вернулся из рехаба. В этот раз без силиконового браслета и блеска в глазах. Он смотрит на них и тут же отводит взгляд.       — Добрый день, офицер.       — Привет. Рад тебя видеть, — улыбнуться не получается, Какаши просто щурит глаза. — Как твои дела?       — Лучше… — отвечает Фуу пресным голосом. — Что для вас?       Какаши решает не мучить его вопросами. Делает заказ, оплачивает и, уступив место Хидану, занимает свободный столик.       В прошлый раз он видел Фуу в машине скорой помощи. В тот же день, когда обнаружил бочку. И чем дольше Какаши думает об этом, тем отчетливее ощущение, что предопределенности в жизни куда больше, чем кажется, и обусловлена она каким-то высшим замыслом. Какаши это ощущение не нравится, в первую очередь тем, что никак не вписывается в его атеистическую картину мира.       Он морщится, отгоняет лишние мысли, как наваждение.       Нужно будет спросить Обито, что тот думает о парадоксе свободы воли. Но прямо сейчас перед ним только Хидан, и Какаши спрашивает его:       — А к чему ты это?       — К паскудной книжонке и попыткам оправдать ошибками системы уродов, которые пытали заключённых в иракской тюрьме, — бодро поясняет тот и сцепляет пальцы в замок.       — Как мы пришли к иракской тюрьме?..       Хидан снова смеется, но в этот раз будто немного надрывно.       — А ты, смотрю, сам книжку еще не открывал?       — Если честно, нет.       — Окей, — тянет Хидан так, словно ему бросили вызов. — Конвенция ООН против пыток, слышал про такую?       — Конечно.       — Ну вот и смотри, что получается: есть конвенция ООН, которой армия США подчиняется, а есть твои сослуживцы, которые пытают заключенных, полный бардак в управлении и какие-то мутные люди, иногда в гражданском, которые все это поощряют. И чего делать?       Какаши пытается представить себя в этой ситуации, сбитого с толку и лишенного всяких ориентиров. Стал бы он пытать другого человека, потому что все вокруг считают, что это нормально? Смог бы он это сделать под давлением? Какаши уверен, что нет. Но, возможно, вся его уверенность держится на образе, который посыпался бы через день, неделю или месяц в таких условиях.       Хидан не дожидается ответа, отвечает сам:       — Я выбрал молиться.       Какаши хмурится, не уверенный, что правильно понял.       — Ты?..       — Да, — Хидан откидывается на спинку дивана. — Я старался держаться подальше от заключенных. А когда они кричали, просто молился. Забавно, я ведь даже некрещеный, — он смеется, еще более натянуто. — А скажи мне… вот арестует ФБР кого-то. И, допустим, мы с Момочи придем к тебе и скажем — если не получишь в течение суток информацию, где дети, они погибнут. Используй любые методы, мы тебя прикроем, никто и никогда не узнает, что…       — Нет, — прерывает его Какаши. — Я бы не стал.       — Даже если бы тебе сказали, что он пытал своих жертв?       — Все равно нет.       — Почему?       — Потому что, если это происходит до суда, то есть вероятность ошибки, во-первых. А даже если ошибки нет, это не по-человечески, во-вторых.       — «Не по-человечески», — повторяет Хидан не то с издевкой, не то с упоением и резко опускает ладони на стол. — Значит, если кто-то решает пытать — это все-таки его ответственность, а не системы.       Он даже не спрашивает, утверждает.       Какаши, впрочем, и не стал бы спорить. Куда больше он хотел бы спросить, действительно ли Хидан был в иракской тюрьме, но, кажется, это не та территория, куда безопасно заходить.       Пока он думает, появляется Фуу. Приносит кофе, сэндвичи и кусок пирога. Его руки дрожат, когда он ставит чашки, и от этих мелочей только тоскливее.       В то, что Фуу не сорвется снова, Какаши больше не верит.       — Прокурор, кстати, тоже так думает, — сообщает Хидан, разламывая пакетик сахара над чашкой.       Уходит секунда, чтобы вспомнить, на какой конкретно фразе они прервались.       — Ты, наверное, считаешь, что я за него держусь, потому что место теплое, — вдруг говорит Хидан и снова не ждет ответа. — А я тебе так скажу — я в него верю.       — Веришь?       — Да. Он — лучшее, что случалось с этим округом, — Хидан улыбается и, удовлетворившись тремя пакетиками, размешивает сахар.       — Почему?       — Потому что его беспокоят не только маленькие белые девочки, — пожимает плечами Хидан и, отхлебнув кофе, берется за сэндвич.       Слова неприятно поддевают. Какаши признает, что, возможно, еще не отошел от допроса Суйказана, но сказанное кажется почти оскорбительным.       — Ты опять об этом… — говорит он тихо, в последний момент решив оставить недовольство при себе.       — Да, — отвечает Хидан с набитым ртом и, проглотив, поясняет. — И я буду говорить об этом снова и снова, пока каждый грёбаный коп в округе не поймет, что изнасилование — есть изнасилование, а смерть — есть смерть вне зависимости от пола, возраста и расы, — он жалостливо скашивает брови. — Ой, они же этого не поймут! Ну, что поделать… значит, я буду, сука, это повторять, пока не сдохну, — заканчивает Хидан и жадно вцепляется в сэндвич.       Какаши молча кусает свой и, пока жует, старается не злиться, а подумать. Потому что смысл в позиции Хидана есть. Но как он не крутит эту мысль, случившееся с Карин остается за гранью добра и зла.       — Прокурор придерживается того же мнения? — спрашивает он после слишком долгой паузы.       — Нет, — Хидан выдергивает салфетку из подставки, обтирает рот и руки, прежде чем бросить на Какаши обиженный взгляд. — Или ты думаешь, все, что я говорю — это я его слова повторяю? У меня, чтобы ты знал, и свое мнение есть. И вообще… — он резко меняет тон, — харе тут вишни собирать!       — Это я вишни собираю? — почти возмущенно переспрашивает Какаши.       Хидан нисколько не смущается:       — Да. Суть не в несовершеннолетних, — он морщится лоб и добавляет скороговоркой. — Хотя я бы подискутировал о том, с какого возраста изнасилования по какой-либо причине становятся чуть более социально приемлемы.       — Я не… — Какаши пытается сказать, что никого не оправдывал, но Хидан снова его перебивает.       — Плевать. Не отвлекай меня, — он пригибается к столу, говорит на полтона тише. — Послушай лучше… полтора месяца назад в Отафуку убили хозяина автомойки. Одинокий был мужик, со слов подчинённых, с мерзким характером. Из тех, о ком даже скорбеть некому. Так вот! Его задушили. Понимаешь, что это значит?       Какаши хмурится, окончательно запутанный.       — Не совсем…       Хидан ухмыляется так, что хочется пересесть за другой столик. Его шепотом становится почти театральным:       — Он провел в состоянии ужаса и агонии от четырех до десяти минут, прежде чем испустить дух. Мучительная смерть, — Хидан распрямляется, резко переходит на самое бытовое раздражение. — На которую всем плевать. Даже полиции. Дело до сих пор открыто и никто особо не чешется по этому поводу. Почему его смерть не важна?       В деле Крысолова больше постравших, чем кажется — семьи, друзья, одноклассники, да и просто все жители города, потерявшие чувство безопасности. Но Хидан в который раз не оставляет места, чтобы возразить.       — Смотри-ка, — он щелкает пальцами и указывает на Какаши. — Ты задумался! А я тебе так скажу: если мы предполагаем, что есть какие-то убийства «хуже», то из этого логически вытекает, что есть убийства «лучше». И я сейчас не про способ — тут понятно, что градация есть — а про сам факт смерти.       Какаши окончательно перестает сомневаться в том, что Хидан спорит не с ним, а с голосами в своей голове, и собеседник ему нужен только в качестве зеркала. И это осознание помогает примириться с неизбежностью дальнейшего диалога.       Отпив кофе, Какаши вздыхает, говорит:       — Меньше резонанса — не значит, что кого-то оправдывают.       Хидан ломает пирог вилкой и, не глядя на Какаши, улыбается с видом победителя:       — Не пойманный преступник мало чем отличается от оправданного.       — Справедливо, — Какаши откидывается на спинку дивана и, запустив руку в карман, нащупывает пачку. — И что прокурор собирается делать?       — Свою работу, конечно же, — хмыкает Хидан и не продолжает, привлеченный открывшейся дверью.       Следуя правилам приличия, Какаши не оборачивается, но уже чувствует, что вошел кто-то примечательный. Тот сам скоро раскрывает интригу: около их столика останавливается Хошигаки и, вежливо улыбнувшись, кивает ему:       — День добрый, детектив.       — Добрый.       Хидан резко подрывается с места, чтобы протянуть Хошигаки руку.       — Хидан Ютани, помощник прокурора. И большой поклонник вашего творчества, — сообщает он с непонятно откуда взявшимся дружелюбием.       — Очень лестно знать, что меня смотрят непосредственно представители власти, — отвечает Хошигаки ему в тон.       — Прокурор Нагаи тоже ознакомился с вашим «Крысоловом».       Хошигаки мажет по Какаши неоправданно веселым взглядом, говорит:       — Догадываюсь.       Даже если это действительно была провокация, Хидан пропускает ее мимо ушей. Улыбается, почти самодовольно.       — Проблемы всегда лучше решаются, если их подсветить.       Какаши плохо понимает эти социальные игры, но точно уверен, что перед ним сейчас разложили поле одной из таких. Он отпивает кофе и лениво размышляет о том, стал бы Хошигаки снимать сюжет про задушенного владельца заправки. Скорее всего, нет. Ведь это не какой-нибудь человек из Сомертона.       — Рад это слышать, — Хошигаки чуть наклоняет голову набок. — Приятно было познакомиться, мистер Ютани.       — Взаимно.       Хошигаки кивает на прощание:       — Детектив.       — Хорошего дня, — Какаши щурится в дежурной улыбке.       Когда тот удаляется к стойке, Хидан падает обратно на свое место. Выглядит он довольным и, разумеется, спешит рассказать почему:       — Немного скользкий тип. Мне нравится.       Какаши не отвечает. Продолжает пить кофе, лениво разглядывая своего спутника.       — Такой ресурс, а вы не используете, — с досадой говорит Хидан и принимается за свой кусок пирога.              

***

             Надпись на футболке Итачи «я хочу уйти» добавляет ситуации грустной иронии.       Обито не торопится начинать беседу, просто рассматривает сидящего напротив: голова опущена, руки сцеплены, спина не касается стула.       Наследие коренных предков проступило в его лице ярче, чем у других. И если сам Обито балансирует на грани, Итачи назвать «белым» язык не повернется.       И все же он Учиха. Обито уверен, что признал бы в нем своего, даже просто встретив на улице.       — Итачи, ты понимаешь, почему ты здесь?       — Это часть наказания, — отвечает тот монотонно.       — Ты сам так думаешь или тебе кто-то сказал об этом?       Итачи чуть поднимает голову, ровно настолько, чтобы посмотреть на Обито исподлобья.       — Сам.       Преодолеть внутреннее сопротивление будет сложнее, чем внешнее, но Обито рад знать, что это не мнение пастора.       — Я предположу, что ты не хочешь обсуждать драку?       — Нет.       — Может быть, ты хочешь поговорить о чем-то другом? Что-то рассказать или о чем-то спросить? — Обито осторожно улыбается.       — Нет.       — Хорошо, — Обито откидывается на спинку кресла. — Тогда можем ни о чем не говорить.       Итачи опускает взгляд на виниловую плитку под ногами. Видно, что думает, и Обито дает ему время.       — Я могу идти? — наконец спрашивает Итачи.       — Прости, но тебе придется побыть здесь. По требованию школы ты должен посещать психолога, понимаешь?       Итачи не спорит, только коротко кивает. И они оба замолкают.       Ожидание, как процесс, всегда давалось Обито тяжело. Но иногда это необходимость, потому он старается расслабиться и, уставившись в окно, абстрагироваться. Отпустить свои мысли и позволить им течь свободно во всех направлениях.       Например, о непредсказуемости результатов сегодняшней лекции, черновик которой готовил все праздники. Обито уверен, что этого будет мало, но ничего другого школа предложить не смогла.       По крайней мере пока что.       Действовать Анко на нервы и предлагать новые инициативы он может вплоть до самого увольнения. Запас упрямства у него всяко побольше.       — О чем вы говорили с Саске? — вдруг спрашивает Итачи.       Обито тут же возвращается в рабочий режим.       — К сожалению, мои встречи с другими учениками — это единственное, о чем я не могу с тобой поговорить.       Итачи едва заметно кивает, обозначив, что понял, и долго молчит, прежде чем попробовать снова:       — Ты бываешь на ферме?       — Да, — Обито вспоминает, что Саске задал ему тот же вопрос в их первую беседу. — Почему тебя это интересует?       Итачи поднимает голову еще чуть выше.       — Зачем?       — Это просто место. Наделяют его какими-то свойствами люди, — Обито улыбается и аккуратно пробует поменять подход. — Но, если хочешь знать, мне было очень некомфортно, когда мы только вернулись туда.       — Ты уехал слишком давно, — Итачи говорит так, будто возражает.       Обито не сразу, но догадывается, на что это намек.       — Ты имеешь ввиду, что я прожил там недостаточно долго?       Итачи кивает.       — Может быть, ты прав, — легко соглашается Обито. — Вы застали куда более темные времена.       — Я не хочу об этом говорить, — предупреждает Итачи.       — Это твое право, — Обито складывает руки на столе и выдерживает паузу, но не настолько длинную, чтобы прервать разговор. — Классная футболка.       Итачи опускает взгляд, будто перепроверяет, что на нем надето.       — Спасибо, — говорит он без выражения.       — Это Дейдара рисовал? — предполагает Обито и, к счастью, угадывает.       — Да.       — Может быть, хочешь поговорить о нем?       — Зачем? — Итачи хмурится.       — Я подумал, что это может тебя беспокоить.       — Я не хочу говорить об этом, — повторяет Итачи, но в этот раз добавляет, — с тобой.       Обито не меняется в лице, не показывает радости от того, что они наконец приблизились к сути проблемы.       — Почему? — спрашивает он миролюбиво.       — Ты — Учиха.       Обито окончательно убеждается, что стандартные схемы здесь не сработают. Интуитивно его тянет на территорию провокационных методик, но он сам себя осаждает: сейчас не самый подходящий момент для экспериментов. И все-таки подход нужно менять, и Обито спрашивает напрямую:       — Ты не доверяешь мне, потому что я родился в клане? Или потому что я там не жил?       Вопрос заставляет Итачи задуматься — он морщит лоб, смотрит в сторону и только потом отвечает.       — И то, и другое.       — Разве здесь нет противоречия?       — Нет.       Обито позволяет себе усмехнуться.       — Пояснишь?       — Ты выглядишь, как мы. Но ты там не жил, а, значит, не понимаешь, как это.       Обито хочет объяснить, что он здесь не как Учиха, а как школьный психолог, и разговор вообще не про него. Формулировка складывается почти сразу, привычная, рабочая.       И так же быстро рассыпается.       Итачи раз за разом возвращается в одну точку. И, кажется, не сдвинется с нее, пока они не найдут решение его внутреннего конфликта.       Обито не хотел говорить про себя, но отказаться от работы с Итачи — значит лишить его какой-либо помощи.       Пока самым будничным способом расстегивает манжеты, Обито вспоминает, что хороший психолог не должен спасать своих клиентов. Вспоминает и без какого-либо сопротивления признает себя хреновым психологом.       — Почему ты думаешь, что я не жил с кланом?       Итачи смотрит с едва заметным удивлением.       — Мадара увез тебя.       — Тебе не рассказывали, сколько мне было? — Обито закатывает рукава по локоть, поправляет очки.       Итачи медлит, будто пытается вспомнить, знает ли он ответ на этот вопрос. Затем качает головой.       — Мне было девять.       Обито не добавляет ничего больше, оставляет только цифру, которой, он надеется, достаточно, чтобы сделать свои выводы.       Получилось ли, Обито не понимает. Итачи молчит, никак не меняется в лице. Только обводит его взглядом, ненадолго задерживается на обваренной коже и отворачивается.       — Ты помнишь отца? — спрашивает Итачи, и его голос окончательно пустеет.       Обито фиксирует перемену и приходит к неутешительному выводу: их разговор задел Итачи слишком сильно. Едва ли могло быть иначе, но он до последнего надеялся этого избежать.       Вопрос задан не из любопытства. Цифры оказалось недостаточно. Должно быть, Итачи нужны доказательства, что Обито не просто жил на ферме, а чувствовал то же самое.       И перед тем, как их дать, Обито прикидывает варианты.       Уйти в сторону — значит снять нагрузку, но вместе с тем обесценить то, что уже началось.       Говорить о секте — значит снова давить на триггер.       — Помню.       — Что еще ты помнишь?       Обито помнит все, а что не помнит — давно заполнил своими интерпретациями.       — Подвал, — говорит он.       Итачи опускает голову, крепче сжимает пальцы в замок.       Возможно, стоило выбрать образ безопаснее, чем подвал. Но едва ли хоть один другой был бы настолько же красноречивым.       Мадара почти месяц всерьез обещал залить его бетоном… Обито тут же отбрасывает эту мысль — думать о том, что Мадара делал с ним в этом чертовом подвале, больно, будто не было долгих лет в терапии.       — Кто твоя мать? — спрашивает Итачи.       — Она умерла в родах.       — Ясно.       Итачи медленно откидывается на спинку стула, впервые с начала разговора расслабляет плечи. Следом разжимаются пальцы, становится мягче линия челюсти, последней уходит складка между бровей.       Он поднимает голову и впервые смотрит на Обито прямо, не исподлобья.       — Мы должны поговорить про драку?       — Если ты готов.       — И я смогу уйти?       Обито снова замечает его футболку и, улыбнувшись, кивает.       — Конечно.              

***

             Не то чтобы Кисаме считал, что делает что-то противозаконное, но, когда детектив с помощником прокурора покидают закусочную, он выдыхает с облегчением. Интересоваться открытыми делами у несовершеннолетних родственников пропавших всегда спокойнее, когда представители власти не сидят через столик.       Кисаме редко бывает в Хиллтопе — слишком уж это место напоминает придорожные закусочные, один вид которых будит в нем болезненную ностальгию. Но Дейдара предложил это место, и Кисаме без лишней рефлексии согласился.       Пока ждет, он перепроверяет заметки в блокноте. В планах нет ничего, кроме знакомства: пройтись по верхам, узнать детали, собрать материал для дальнейшей работы. Если парень окажется сговорчивым, то подумать, есть ли шанс на интервью.       Кисаме вспоминает ситуацию с выброшенной из окна запиской, и невольно усмехается. Подарок судьбы, не иначе.       Всякий раз, как двери закусочной открываются, он поднимает взгляд. Но в основном посетители уходят: обеденный час-пик заканчивается, и Кисаме это только на руку. Меньше лишних ушей, а еще — меньше фоновых звуков на записи.       В половину четвертого дверь открывается в очередной раз.       Дейдара предупреждал, что придет с другом, но только сейчас Кисаме понимает, кто его друг. Он никогда не видел этого парня раньше, зато собрал достаточно материала о клане Учиха, чтобы безошибочно узнать одного из них.       Кисаме даже застывает, осознав, насколько недооценил свой подарок судьбы. Но следом за этим осознанием приходит и другое, которое сразу возвращает с неба на землю: ни миссис Ивасаки, ни пастор Шимура не дадут согласие на интервью.       — Здрасьте, — Дейдара подходит к столику, улыбается, широко, но немного неловко. — Это Итачи, мой друг, ага.       — Здравствуйте, — говорит тот ровным голосом. Смотрит Кисаме не в глаза, а на шею — наверное, рассматривает татуировки.       — Спасибо, что пришли.       Дейдара кидает рюкзак на диван.       — Мы сейчас, это, кофе возьмем, короче, и вернемся, ага.       — Разумеется.       Они уходят вместе. Дейдара сразу начинает что-то говорить — быстро и активно жестикулируя. Пока ждет очереди, разглядывает витрину, ставит локоть на стойку, суетится. Итачи же почти не двигается. Руки в карманах куртки, плечи опущены, взгляд — только на Дейдару.       Кисаме не прислушивается к словам, без них динамика даже интереснее.       Когда парень за стойкой о чем-то спрашивает, отвечает Дейдара. Итачи почти не участвует, только один раз наклоняется ближе, тихо, коротко что-то говорит, и Дейдара, кивнув, повторяет вслух, уже громче.       Платит, видимо, за двоих Итачи — не картой, а купюрой из внутреннего кармана куртки. Движение неловкое, как будто не совсем будничное — из рук в руки.       Занятная пара.       Будь Кисаме не обременен этикой, он бы снял их на телефон, просто ради фактуры.       Они возвращаются, ставят чашки, садятся: Итачи у окна, Дейдара с краю.       — Ну, я вроде готов, ага, — говорит он, но еще недолго устраивается. Заметно, что нервничает, но старательно пытается это скрыть.       — Хорошо, — Кисаме достает телефон. — Вы не будете против аудиозаписи? Не для публикации, это мне для дальнейшей работы.       — Ага, без проблем, — Дейдара поводит плечами, а Итачи, кажется, решает, что вопрос не имеет к нему отношения.       Пока настраивает диктофон, Кисаме продолжает говорить, чтобы не создавать неловких пауз.       — И, если позволите, давайте без «мистера Хошигаки». Просто Кисаме.       — Окей, — Дейдара улыбается.       — Для начала хочу обозначить, что это не интервью. Я пока что собираю первичный материал, так что мы просто побеседуем.       — Ты писал, ага.       Кисаме недолго думает, взвешивает аргументы за и против, пока не решает, что эффективнее всего будет спросить, как есть.       — Итачи, насколько я понимаю, ты старший брат Саске?       Тот кивает.       — Ты тоже готов поучаствовать в разговоре или предпочитаешь просто послушать?       — Готов, — даже не задумывается Итачи.       — Замечательно, — Кисаме снова рассматривает их обоих, но теперь с ощущением, что делает это легально. — Я поясню: то, что вы друзья, довольно неожиданный поворот. Как это получилось?       Они переглядываются, и отвечает, что ожидаемо, Дейдара:       — Ну, когда Саске пропал, я подошёл вроде как соболезнования высказать, ага. С тех пор вот и общаемся.       — Ясно, — Кисаме улыбается. — Дейдара, расскажешь, как исчезновение Козучи выглядело твоими глазами?       — Ну, я так-то даже сначала не понял, что произошло. Узнал, что что-то не так, только когда полиция приехала. Этот… как его?.. детектив Намикадзе. Я думал просто хрень какая-то случилась, а мать паники навела, ага. Не знаю, там, велик у него сломался, а телефон разрядился, что-то такое. Утром, наверное, осознание только пришло, что это серьезно.       — Что ты почувствовал, когда это понял?       — Да… — тянет Дейдара. — Не знаю… испугался, наверное? Но я это… не застал, короче, основной кусок расследования. Меня к друзьям семьи отвезли и я там был пару недель, ага.       Дейдара говорит быстро, бодро, и единственную запинку Кисаме замечает только на попытке описать свои эмоции.       — Меня интересует не столько расследование, сколько личная история, так что все в порядке, — мягко уточняет Кисаме. — Давай поговорим о жизни до его исчезновения. Какие у вас были отношения?       Итачи он решает пока не беспокоить. Тот только старается выглядеть безучастным, но, на самом деле, внимательно следит за Дейдарой.       — Да никаких особых, на самом деле. Мать меня не воспитывала, так что… ну, жили, как соседи, получается, — Дейдара кривится.       — Тем не менее, его исчезновение тебя все равно задело? — аккуратно уточняет Кисаме.       Дейдара стучит пальцами по столу, думает, прежде чем кивнуть.       — Ну да. Все как-то… дедушке резко хуже стало — ну, у него Альцгеймер. Мать вон в себя так и не пришла… вроде как, если такое случается, то потом как раньше уже не будет…       Почти каждый раз Кисаме слышит об этом. Меняются формулировки и ситуации, но общей остаётся мысль о фатальности последствий. И она пугает даже больше самого события.       Долгое время Кисаме не знал, как отвечать на такие монологи, пока не подхватил у одного из своих психотерапевтов гениальную в своей простоте фразу:       — Спасибо, что поделился, — он складывает руки на столе, сцепив пальцы, и переводит взгляд. — Итачи, ты готов поделиться своей историей?       Тот не меняется в лице. Но, что важнее, не меняется в лице Дейдара.       — Саске знал, что пропадет, — говорит Итачи.       — Почему ты так думаешь?       — Он попрощался. Со мной и со своим другом из школы, — Итачи говорит медленно, смотрит не в глаза, а на руки.       Четкость и монотонность его речи звучит почти противоестественно. Но Кисаме не может не признать, что Итачи — именно такой, каким он представлял выходцев из клана Учиха. Будто немного не от мира сего. И это завораживает.       — Он не рассказал мне о том, что собирается пропасть, — Итачи чуть заметно морщится. — Я думаю о нем каждый день.       Дейдара оглядывается на него, но ничего не говорит.       — Мне жаль. Спасибо, что поделился.       Кисаме дает паузу, им и себе. Отпивает почти остывший кофе, сверяется с заметками.       Нужно будет сказать Мангетсу, что его шутки о нездоровой фиксации на клане Учиха не так далеки от истины. Ведь Кисаме назначил эту встречу, чтобы рассказать совсем другую историю, а все мысли упрямо скатываются к секте.       Он глубоко вдыхает, медленно выдыхает и говорит себе собраться.       — У вас были свои версии произошедшего?       Дейдара поворачивается к Итачи всем торсом.       — Я ему расскажу, а?       — Если хочешь.       Становится интереснее, и Кисаме подается вперед, почти бездумным движением поправляет телефон на столе.       — В общем, мы пытались сами разобраться, ага, — Дейдара ставит локти на стол, убирает волосы с лица. — Мы говорили с друзьями наших братьев, со старшим братом Карин, в лес ходили, где они пропали, факты всякие сверяли, вроде того.       — Возможно, сделали часть моей работы, — усмехается Кисаме, всем собой выражая любопытство. — И что вам удалось узнать?       — Так… ну, Нагато, брат Карин, просто всякую жесть рассказывал, чего у них там дома творится. Сказал, что полиции не говорил, вроде как не хочет, чтобы его опека забрала, ага. Но черт знает, что там правда… он этот… ну, наркоман, короче.       Хоть Кисаме и не знал таких подробностей, он не сильно удивлен: видел достаточно историй про маргинальные семьи снаружи, а после брака с Мангетсу — еще и изнутри.       — С Наруто говорили, это друг Саске, ага. От него, собственно, и узнали, что он прощался.       Итачи кивает, словно подтверждая ту часть, что относится к нему.       — И еще с тем пацаном… — Дейдара сам себя перебивает, — ты так-то знаешь, как конкретно Козучи пропал?       — Насколько мне известно, он поехал в сторону фермы, но на обратном пути что-то случилось.       — Ну, почти так, да. Он был у приятеля своего. Потом сказал, что едет домой, но, да, поехал, видимо, к ферме, оттуда позвонил матери и больше на связь не выходил, — быстро уточняет Дейдара и возвращается к истории. — В общем, мы к этому приятелю пошли, ага. Он подтвердил, что они вроде как страшные истории про ферму рассказывали и друг друга на слабо брали, кому туда не стремно поехать. Вроде как не всерьез. Ну, по крайней мере, они так говорят. Но там выяснилось потом, короче, что в тот вечер они не вдвоем, а втроем были. Хотя упоминается везде только один пацан, — со злостью заканчивается Дейдара, и Кисаме помогает ему сделать последний шаг.       — Как думаешь, почему о втором свидетеле решили не упоминать?       — Потому что этот пацан — сынок Казекаге, — Дейдара резко откидывается на спинку дивана.       Кисаме невольно ухмыляется от того, какая замысловатая складывается картина. Делать выводы пока рано, но уже второй раз он натыкается на косвенное упоминание Kaze Horizon. Слишком примечательная деталь, чтобы не фантазировать о ней.       — Как ты себе объясняешь мотив Казекаге?       — Да так, что он — ублюдок с кучей денег, ну! — Дейдара раздраженно взмахивает рукой. — Не хотел, наверное, репутацию портить или вроде того, ага. Мы его, кстати, тоже видели, — добавляет Дейдара тише, но все с той же злостью.       Что-то в нем меняется: движения становятся рваными, темнеет взгляд и где-то между строк звучит нервозность. Кисаме никак не может ухватить, что же так сильно задевает Дейдару, потому продолжает диалог так, будто ничего не заметил.       — Видели? Где?       — Да когда в лес ходили… знаешь, там поворот к озеру, не?       — К тому озеру, где утонул мигрант? — уточняет Кисаме, хотя и не сомневается, что речь именно об этом месте.       — Чего? — Дейдара вскидывает брови и после паузы добавляет тише, — а, ну да, вроде кто-то там тонул… — он хмурится, но почти сразу оживает. — Ну, вот, короче, около этого озера мы его и видели, ага.       — Что он там делал?       — Да стоял просто, ага.       — Вы с ним как-то взаимодействовали?       — Ага… немного. Он там это, спросил, чего мы тут делаем, короче, как у моего деда дела, прикопался, что я курю, и вроде все…       — Он сказал, что пропал один ребенок, — неожиданно поправляет Итачи.       — А, да. Это еще до Карин было. Он сказал, что, мол, ребенок пропал, а я его поправил, что, вообще-то, двое, — Дейдара безразлично пожимает плечами.       — Я спросил, что он здесь делает, но он не ответил.       — Ага. Сказал, что пастор его плохо воспитывает.       Кисаме недолго гадает, почему именно эта часть истории вызвала у Итачи желание вмешаться. Подбирает формулировку, вроде бы достаточно прямую, но оставляющую пространство для маневра:       — Тебя что-то зацепило в его поведении?       — Он напомнил мне отца, — честно отвечает Итачи, и это признание, судя по всему, становится неожиданностью и для Дейдары. Тот резко поворачивает голову, морщится, как если бы речь зашла о чем-то неприятном.       — Твой отец Таджима Учиха?       Итачи кивает.       Кисаме беззвучно постукивает пальцем по краю своей чашки, и снова волевым усилием возвращается к основной истории.       — Дейдара, ты упомянул, что он спрашивал про твоего дедушку. Почему?       — Так дед всю жизнь работал в Kaze Horizon. Еще при Казекаге старшем начал, ага.       — Рискну предположить, что с ним как-то некрасиво поступили?       — Нет, — Дейдара удивленно раскрывает глаза. — Почему?       — Прошу прощения, если сделал неправильный вывод. Просто у меня сложилось впечатление, что господин Казекаге тебе, мягко говоря, несимпатичен.       — А, это, — Дейдара усмехается, но все так же беспокойно. — Он просто какой-то хер самовлюбленный, ну.       — Справедливо, — хмыкает Кисаме. — И, я так понимаю, на этом ваше расследование не закончилось?       — Ну да. Мы еще думали, мог это быть школьный психолог или нет.       Кисаме сдерживает удивление.       — Обито? У вас были основания его подозревать?       — Да просто получается он единственный взрослый, с которым Саске общался, ага. Ну, кроме пастора. Но его так-то в Чидори не было, мы проверили — он, когда Козучи пропал, вообще в Аме учился, так что… ну, это мог быть кто-то другой из школы. Или вообще не обязательно взрослый — может же похититель через другого ребенка жертв заманивать, ну?       — Гипотетически — может. Таких кейсов немного, но они есть, — соглашается Кисаме и решает оставить осмысление этой версии на потом.       — Ну вот, — Дейдара явно довольный собой улыбается.       — Мыши, — подсказывает Итачи.       — Мыши? — Кисаме чувствует смутную тревогу, но пока не понимает, откуда она берется.       — Ага, мыши. Мы поэтому тоже думали про психолога. У всех пропавших были такие, ну, вроде как подвески в виде мышей. Психолог их раздает. Но потом мы прикинули, что тот, кто похищает, может… ну, вроде как по мышам вычислять детей, которые ходят к психологу. Понятно же, что, если ходит, то, наверное, не все в порядке, можно это использовать или вроде того, ага.       На несколько секунд теряют значение и секта, и сбор материала, и вообще все, кроме подвески, которую Суйгецу носит у себя на запястье.       Просто параллель, одна из многих — говорит себе Кисаме. Толку переживать из-за мыши, если Суйгецу ребенок из неблагополучной семьи того же возрастного диапазона. Тот с самого начала был в группе риска.       Руке едва ощутимо не хватает твердости, когда Кисаме поднимает чашку и делает последний глоток.       — Прошу прощения, — окликает он так удачно оказавшегося рядом официанта, — будьте добры, еще кофе.       Дождавшись, пока тот кивнет и направится за стойку, Кисаме смотрит перед собой.       Дейдара крутит пустую чашку в пальцах. Кажется, он не предал заминке никакого значения. В отличие от Итачи — тот наблюдает за Кисаме, но отводит взгляд, стоит дать понять, что его заметили.       — Весьма любопытная деталь, — Кисаме улыбается. — Удалась ли вам узнать что-то еще?              

***

             Когда Кисаме предлагает подвезти их, Дейдара без вопросов соглашается.       Сегодняшний день оказался слишком долгим, и на пассажирском сидении его размаривает. Возможно, Дейдара и говорил на встрече слишком много, но он не жалеет ни об одном сказанном слове. Не каждый день им интересуется человек с аудиторией в несколько сотен тысяч подписчиков.       Позвонить бы Сасори, рассказать обо всем. Но вряд ли это похоже на «крайний случай».       Итачи они отвозят первым. Того встреча, кажется, утомила. С другой стороны, он еще от психолога вышел как в воду опущенный. Пообещал рассказать, как все прошло, но не сегодня. Сегодня мистер пришелец, видите ли, хочет подумать.       По дороге Кисаме задает еще несколько вопросов, бытовых и ни к чему не обязывающих, из тех, которые нравятся людям за тридцать: про учебу, про планы на будущее, про увлечения.       — Давай тут, — говорит Дейдара у поворота на Блюбелл корт и не поясняет, что не хочет попадаться на глаза матери в компании человека, которого она не пустила на порог.       — Как будет угодно, — хмыкает Кисаме и тормозит на углу.       — Ага, спасибо.       — Тебе спасибо за встречу.       Дейдара делает паузу, преодолевает страх выглядеть глупо.       — А можно это… типа селфи?       Кисаме улыбается.       — Разумеется.       — Класс, — Дейдара достает телефон из кармана и вытягивает руку так, чтобы в кадр попало его лицо и сидящий на водительском месте Кисаме.       Тот растягивает рот в той самой жутковатой ухмылке, без которой не обходится ни одно его видео.              Попрощавшись, Кисаме уезжает дальше по Блюбелл корт. Наверное, тоже живет на севере города.       Дейдара провожает машину взглядом и идет к дому, полностью поглощённый своим сегодняшним приключением. Кисаме сказал, что без согласия матери не сможет снять интервью, а, значит нужно выбить из нее разрешение. Она, конечно, будет сопротивляться, но Дейдара что-нибудь придумает. Ради этого можно даже переступить через выросшую между ними стену молчания.       Машину Акацучи на подъездной дорожке, он замечает не сразу. Значит, вернулся. Вряд ли надолго. Но, если в период затишья дома снова будет еда и для Дейдары тоже, его это вполне устроит.       Он открывает дверь своим ключом и не успевает снять куртку, как понимает, что рано обнадежился.       — Да потому что тебя не было рядом! — кричит мать с кухни.       — Ты могла просто позвонить! — отвечает Акацучи в ей в тон.       Поморщившись, Дейдара наклоняется, чтобы расшнуровать ботинки. Пусть он знает, насколько невыносимой бывает мать, его раздражает слышать, как Акацучи повышает на нее голос. Хотя, чести ради, за все эти годы такое случалось только пару раз.       — И чего бы ты мне сказал, а? «Прости, мне надо работать»?!       Плевать.       Если кричит, значит, она заслужила — успокаивает себя Дейдара и закидывает рюкзак обратно на плечо.       — Почему ты ведешь себя так, будто меня это не касается? — продолжает Акацучи.       Дейдара как может быстро проскакивает мимо кухни, даже не смотрит. И его не замечают в ответ.       — А тебя касается?       — А ты считаешь, только тебе больно? Он и мой сын тоже!       От голосов звенят стекла и будто проступают трещины, сколы, царапины, которые обычно никто в этом доме не замечает.       Дейдара заглядывает к деду, просто проверить. Тот спит, как-то совсем по-детски обняв подушку.       — Откуда мне знать, что ты думаешь? Ты же не говоришь со мной! — раздается возглас матери из глубины дома.       Дейдара подходит проверить дыхание — по-другому различить его за голосами не удается. Окончательно убедившись, что дед жив, он поправляет одеяло и забирает с прикроватной тумбочки тарелку с остатками супа на дне. Дейдара недолго размышляет, могла ли мать сварить его, пока не догадывается, что это самый обычный «Курица с лапшой» от Progresso.       Мыть тарелку он не будет, потому что во всем доме не нашлось мест более подходящих для семейной драмы, чем кухня. Закрыв дверь в комнату деда, Дейдара демонстративно ставит тарелку посреди журнального столика в гостиной.       — Я не знаю, что делать, Акацучи! Я просто хочу, чтобы все это закончилось! — надрывается мать.       Плевать — повторяет про себя Дейдара и взбегает по лестнице, стуча ногами об ступени.       От воодушевления не осталось даже эха. Внутри перекручивает обидой и злостью.       Дейдара запирает дверь, подходит к столу и дергает на себя ящик. Но останавливается, упершись взглядом в проволочные фигуры, свечи, канцелярские ножи и не распакованные ленты катетеров.       Кажется, проходят минуты, пока он стоит над ящиком и не может ни о чем думать. Пока в этой пустоте, будто сама по себе, против его желания, не проступает единственная мысль — «всем было бы лучше, если бы я тогда исчез вместо него».       Вот что нужно было сказать Кисаме.       В отличие от их с пришельцем глупых игр в детективов, это хотя бы правда.       Дейдара вспоминает, как Итачи, впервые увидев его руки, просил — «не нужно больше, пожалуйста». Он морщится, медленно закрывает ящик и поднимает взгляд выше. На столе набор спиртовых маркеров. А карман оттягивает новый телефон.       Нет, не всем — понимает Дейдара и садится за стол.       Внизу до сих пор дрожат и срываются голоса.       Плевать — думает Дейдара. Включает настольную лампу, надевает наушники и, отыскав в плейлисте счастливую песню, открывает скетчбук.