GUTSHOT

      два года спустя

                    — По поводу пива в баллонах, — Лора, упершись локтем в стойку, с деловым видом листала наброски счёта на планшете, но уголок ее рта предательски подрагивал от сдерживаемой улыбки. — В прошлый раз вышла накладка у моих грузчиков, не довезли тебе два баллона. Все исправлю в это воскресенье. И вдобавок докину бутылку «Джеймесона» за мой счет.              Чонгук оторвался от цифр в приложении, облокотился о стойку с другой стороны и слегка наклонился вперед, сократив дистанцию до неформальной, почти интимной.              — Не довезли два баллона? Серьёзно? — Он покачал головой с напускной укоризной, но в его глазах теплился мягкий, игривый огонек. — Лора, Лора… Ты меня в убыток вгоняешь. Хочешь, чтобы я разорился?              — Ой, да ладно тебе, — она фыркнула, и улыбка наконец вырвалась на свободу, ослепительная и широкая, до самых зубов мудрости. — Не такой ты бедный. К тому же, я же исправляюсь. А «Джеймо» — это в знак моего искреннего раскаяния. — Она подмигнула, громко щёлкнув пузырём дынной жвачки.              — Ценю, — Чонгук кивнул, и его губы тронула чуть заметная, одобрительная улыбка. — Но в воскресенье меня не будет. Устраивай разгрузку с Кеном. Я буду... отдыхать.              — Ого! — Брови Лоры взлетели к волосам. — У нашего трудоголика намечается выходной? Куда сбегаешь?              — На пляж. Торки, — ответил он, и в голосе его появилась та расслабленная, бархатная нота, которая заставляла людей невольно к нему тянуться. — Серфить.              — Серфить? В Торки? — Её глаза вспыхнули искренним восторгом. Она перегнулась через стойку еще сильнее, и теперь от неё отчетливо тянуло сладковатым запахом кокосового масла для загара и ванильного шампуня. — Я тоже обожаю Торки! Можно с тобой? Обещаю, буду тише воды — просто посмотрю, как ты катаешься. Или… может, дашь пару советов новичку?              На этих словах порыв ветра с океана, свободно гулявший между невесомыми стенами открытого бара, влетел под пальмовую крышу, заиграл уголком её счёта на планшете и встряхнул тяжёлую копну длинных чёрных волос. За её спиной у Чонгука был открыт весь мир — полоса белого песка, сливающаяся с бирюзовой рябью воды, а где-то за линией дюн плескался вечный, монотонный гул прибоя, обволакивающий любые разговоры в баре ленивым, гипнотическим дыханием.              Лора смотрела на него снизу вверх, а её улыбка стала такой открытой и надеющейся, что, казалось, могла растопить весь запас льда в его холодильнике.              Чонгук задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем того требовала обычная вежливость. Помолчал, словно взвешивал её предложение на невидимых весах. Он очень не хотел показаться грубым...              Президент Ким Инсок был найден двенадцатого апреля две тысячи двадцать шестого года в ванной комнате своих тайных апартаментов с пулевым отверстием в затылке. Выстрел был произведён из окна квартиры в доме напротив: после обыска там были обнаружены тела троих членов семьи: мужа, жены и их семилетнего сына. Все жертвы были застрелены, точнее казнены выстрелом в голову, как нежелательные свидетели. Следов взлома не найдено: убийцу хозяева впустили добровольно.              Когда Чонгук впервые об этом узнал, его вырвало.              Он тогда уже находился в Пусане: планировал связаться с полицией как можно дальше от Чеджу. Дед Джунсо очевидно не испытывал страха перед тюрьмой: ему, по его же словам, всё равно осталось недолго, но Чонгук по какой-то непонятной для себя причине даже после всего случившегося ни в чём его не винил. Только себя. Поэтому не собирался отнимать у старика последние годы, а может месяцы сносной жизни.              Уходя, он забрал деньги. Джунсо, заметив его сомнения, твёрдо сказал: «Забирай их, он хотел, чтобы ты их взял».              И Чонгук почему-то не побрезговал — настолько оглушённым и безразличным ко всему он себя тогда чувствовал.              Деньги ведь сами по себе не плохие и не хорошие, они — инструмент. В конце концов, он мог бы отдать их на благотворительность.              Он спрятал их в квартире Сынмина и, уйдя на пять кварталов восточнее, попросил случайных прохожих вызвать полицию. По дороге он успел придумать убедительную легенду, и его внешний вид, включающий абсолютно затравленный безумный взгляд, обезвоживание и израненное наручниками запястье в полной мере её подтверждали.              Он отказался давать показания, сославшись на нестабильное моральное состояние. Родители, обезумевшие от радости и пережитого горя, его поддержали. В полной мере владея нормами закона, они с лёгкостью отгородили его от любой бюрократии. Никто не подходил к нему первые полгода: Чонгук лишь посещал психотерапевта, формально числясь на больничном. Но уже на Чеджу он принял решение — служить в полицию он больше не вернётся.               Когда оттягивать дальше было уже некуда — он согласился дать показания. Этого ждали все, предполагая, что его история прольёт свет на дело Стрелка. Но Чонгуку нечем было им помочь: он все дни находился в тёмном тихом месте с завязанными глазами. Не слышал разговоров, не видел, где находится. В тот день, когда он связался с полицией, его посадили в какой-то пыльный фургон и выкинули на пустынной улице. Зачем всё это было и почему — на эти вопросы Чонгук лишь отстранённо пожимал плечами. Это всё, что узнали от него следователи. Разочарование в их глазах не тронуло его ни на йоту.              Они были настолько же далеки от Демона, насколько был он сам. И это казалось Чонгуку единственно честным итогом.              Оставалось решить, куда деть сто тысяч долларов. Часть из них Чонгук придумал отдать Сонми, девочке из комиссионного магазина, которая тогда им помогла. Он приехал к ней с двадцатью тысячами, распиханными по карманам. Сонми раскрыла рот от удивления, узнав его с первого взгляда. Чонгук без предисловий выложил на прилавок четыре перевязанные банковской лентой пачки.              — Твоему отцу на лечение и тебе на учёбу, — пряча взгляд, сухо объяснил он. — Премия от государства.              — Ещё одна? — искренне удивилась Сонми. Чонгук поднял на неё недоумевающий взгляд. Она смотрела на деньги со слезами в глазах.              — Что значит «ещё одна»?              Сонми замялась.              — Месяца четыре назад курьер принёс конверт с такими же деньгами, — она дотронулась до одной из пачек кончиками пальцев. — Сказал, внутри благодарность за сотрудничество. Только там была сумма в два раза меньше.              — Кто это был? — встрепенулся Чонгук. — Тот человек, с которым я приходил сюда в тот раз?              Сердце истерзанно забилось о рёбра: он был тут, он мог всё ещё быть где-то в городе.              Сонми покачала головой:              — Это был незнакомый мне человек. Сказал, что он из курьерской службы.              — Ясно.              В декабре Чонгук отправился на Чеджу. Восемь месяцев терапии так и не смогли его излечить. На что он надеялся? Кого он хотел там найти? По крайней мере Джунсо или Минни. Они могли знать, где Тэхён. Жив ли он. Возможно, они могли бы помочь его найти. Не офицеру Чон Чонгуку, а простому потерявшемуся парню, оставившему на этом острове сердце, душу и покой.              Ресторанчик оказался закрыт. У местных рыбаков Чонгук узнал, что Джунсо умер в первых числах ноября. Минни вернулась на свою родину. Тэхёна никто не видел больше года и ничего о нём слышно не было.              Сидя на обратном пути в самолёте, Чонгук просматривал в телефоне ближайшие рейсы в Сидней. Через два дня он улетел из Сеула в Австралию, купив билет в один конец.              В этот момент из-за угла дюны, спотыкаясь по песку, выполз молодой парень. Он был из той шумной компании новозеландских сёрферов, что хозяйничали тут всю последнюю неделю, но сейчас он больше напоминал выброшенную на берег медузу. Новозеландца корейского происхождения звали Мартин. Бледный, в одних шортах, он доплёлся до барной стойки и рухнул на табурет, безнадёжно уперев лоб в столешницу.              Мало кто имел смелость пить в самый разгар дня. С часу до трёх бар по обыкновению пустовал. Разве что отчаянные туристы временами забегали к нему за бутылкой прохладной воды или слабоалкогольным коктейлем.              Солнце стояло в зените так плотно, что даже вентилятор под потолком лишь гонял раскалённый воздух. Но Чонгук не жаловался на погоду: он знал, что в Сеуле сейчас вообще лежал снег.              — Боже… — простонал Мартин, не поднимая головы. — Убей меня. Или намешай что-то, что избавит от этой головной боли. Почему некоторые не могут просто спокойно отдыхать?              Чонгук, не меняя выражения лица, повернулся к нему, оставив Лору висеть в воздухе со своим вопросом.              — Тебе поможет только вода и двенадцатичасовой сон, — сказал он без капли сочувствия. — Ну и как следует проблеваться, конечно, если ещё этого не сделал.              Мартин простонал, поднял голову и уставился на Чонгука обиженным, уничижительным взглядом. Заметив Лору, он кисло улыбнулся — на лице читалась заторможенная реакция узнавания.              — О… Привет, — сказал он, подпирая голову кулаком. — Мы вчера с тобой… в песке закапывали кого-то?              Лора, оторвавшись от Чонгука, наклонила голову и оценивающе посмотрела на Мартина. Потом её губы растянулись в широкой, самодовольной улыбке.              — Кого-то? — насмешливо переспросила она. — Это была моя подруга Николь. Не помнишь, как после вы сосались у неё на квадроцикле?              Лицо Мартина приобрело крайне страдальческое выражение. Вряд ли он помнил даже, как та Николь выглядела.              — Можно мне апельсиновый фреш, — выдавил он, переведя на бармена страдальческий взгляд.              Чонгук мягко хмыкнул, перекладывая чистые бокалы из мойки.              — Фреш не делаем. Есть только апельсиновый сок из пакета. — Он помедлил. — А за свежевыжатым можешь сходить в «Лагуну» — это бар с обратной стороны отеля. У них есть соковыжималка.              Мартин издал протяжный стон, в котором смешались физическая боль и экзистенциальное разочарование.              — Я туда не доползу… Ладно, давай из пакета. Только холодный. Очень холодный.              Чонгук кивнул и развернулся к холодильнику. Лора, сбитая с толку этим прозаичным вторжением, наблюдала за сценой, и её игривая улыбка медленно таяла, хотя она всё ещё не торопилась уходить, по всей видимости упрямо надеясь на положительный ответ.              Чонгук налил из пакета в высокий стакан густой апельсиновый сок и поставил его перед Мартином вместе со стаканом ледяной воды. Тот ухватился сразу за оба, как умирающий. Чонгук смотрел на него со снисхождением старшего брата.              — Так… что насчёт воскресенья, Джей-Джей? — переступив через гордость, напомнила о себе Лора. — Нужна компания?              — В этот раз не получится, — произнёс Чонгук мягко, но так, чтобы в его тоне не слышалось ни капли сомнения. — Уже кое-кому пообещал. Старые знакомые. — Он зачерпнул льда и щедро всыпал в каждый из стаканов Мартина, поднимая уровень жидкости до предела. — Спишемся в понедельник. Пиво желательно доставить к открытию.              Чонгук аккуратно закрыл планшет, отрезав пространство для дальнейшего флирта. Лора на секунду задержала взгляд, оценивая, стоит ли настаивать, но, встретив его непробиваемую, дружелюбную нейтральность, лишь разочарованно хмыкнула.              — Поняла, приняла, — кивнула она, уже без прежней игривости. — До понедельника, тогда. И… удачно покататься.              Она щёлкнула крышкой планшета и поднялась. Чонгук смотрел ей вслед, затем перевёл взгляд на Мартина, который уже делал первый, осторожный глоток сока, игнорируя всунутые в стакан соломинки.              — Она горячая штучка, — не сдержал сального комментария Мартин, понемногу приходя в себя. — Вы бы неплохо смотрелись вместе.              Чонгук пропустил его слова мимо ушей, глядя в пустоту за спиной уходящей Лоры. Мысль была банальной и верной одновременно — в этом месте, на этом берегу, казалось, просто не было некрасивых людей. Солнце, море и бесконечная активность делали своё дело: отшлифовывали тела, выжигали из взглядов городскую суету, оставляя только спокойную, первородную уверенность. Этот всеобщий глоу-ап коснулся каким-то необъяснимым образом и его самого.              Он машинально провёл рукой по затылку, почувствовав под пальцами упругий жгут волос. За два года они отросли до плеч, и теперь он собирал их в низкий, тугой хвост — практично для работы и спорта. Да и просто привык. Левая рука от запястья до плеча была забита сложным полинезийским орнаментом — чёрные спирали, волны и копья. Делал у местного мастера, заплатив за это втридорога и отсидев в кресле бессчётные часы. В левом ухе блестела простая серебряная штанга. Ничего выдающегося, стандартный набор загорелого работника пляжного бара. Но иногда, ловя своё отражение в затемнённом стекле холодильника, он с трудом узнавал в этом расслабленном парне с хвостом и тату того самого офицера Чон Чонгука в отутюженной рубашке, который когда-то мечтал сделать этот мир лучше.              Никакой компании в воскресенье не было. Как и поездки на Торки.              Планы были другие. Совсем другие.              Три часа сумасшедшей езды на его «Субару» по пустому шоссе на запад. Цель — дикий пляж в заливе, до которого не доезжают даже самые упрямые туристы. А после — не катание. Он просто ляжет на спину на доску. И всё.              Чонгук представил это с такой ясностью, будто уже чувствовал солнце на веках и покачивание под спиной. Он оттолкнётся от песка и уйдёт от берега ровно настолько, чтобы не чувствовать под ногами дно. А потом — тишина. Только монотонный шелест прибоя, низкие волны без пены и тень высоких скал. Это его колыбель. Его личная аптечка.              Он делал это нечасто. Только тогда, когда тяжесть в груди становилась физической, как будто кто-то положил ему за рёбра холодный камень и забыл его там. В последние дни этот камень напоминал о себе постоянно. Проклятые флешбеки — не картинки, а вспышки ощущений: страх, беспокойство, отчаяние.              Всё это возвращало его в те три долгих дня с Демоном. Чонгук больше не называл его в мыслях Тэхёном. Тот, очевидно, умер ещё задолго до их встречи.              Воскресенье было спасением. Механика «Субару», вжимающая в кресло на виражах, и затем — гипнотическое бездействие на воде. Он будет лежать, уставившись в небо, и сознательно, почти насильно, раскалывать камень внутри себя. Проговаривать про себя: «Ты свободен. Ты жив. Твоя жизнь такая, как ты всегда хотел». И ждать, пока океанский простор не вымоет из него этот липкий страх, не сотрёт навязчивые образы.              Демон дал ему мечту и навсегда отобрал возможность ею наслаждаться.              Человек — самое хрупкое и одновременно самое живучее существо на планете.              Он способен регенерировать даже самую тяжёлую рану, но единственное, он никогда не позволит о ней забыть, оставляя на повреждённом месте грубый рубец, который будет тянуть и ныть при каждой смене погоды.              — Так... а где твои парочки? — спросил Чонгук, возвращаясь в реальность. Его английский был хорош, но не безупречен, поэтому он подумал, что сказал что-то не то, когда Мартин посмотрел на него с немым вопросом.              — Ты о ком?              — Вы же всегда тусите впятером. — Чонгук знал их компанию по именам: Мартин, Даниэлла, Джейк, Кристина и Лукас. — Две пары и ты.              — А-а-а, — лицо Мартина на миг исказилось, будто он нечаянно проглотил кактус. Он медленно провёл ладонью по лицу, стирая с него остатки былой беззаботности.. — Кристина и Лукас — да, встречаются. Но не эти двое. Эти просто… хорошо дружат. — Он произнёс это с такой натянутой небрежностью, что было ясно: тема эта ему откровенно неприятна.              — Эти? — Чонгук не смог сдержать лёгкую усмешку. — Звучит как-то ревностно, нет?              Мартин расстроенно фыркнул, ныряя в стакан с соком.              — Джейк Даниэлле не подходит, — буркнул он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Он же тупой придурок.              — А ты, конечно, другое дело, — беззлобно подколол Чонгук.              Мартин насупился, и на его лице проступила неподдельная досада.              — Она не такая как все, — выдал он с чувством. — Она офигенная во всех смыслах, но ей, по всей видимости, не нравятся ровесники.              Чонгук сложил руки на стойке, задумчиво изучая бедолагу. Растрёпанный, с похмелья, наверняка с утра не умывался, а накануне сосался с первой встречной девчонкой, не запомнив ни её имени, ни лица.              — Может, дело не в возрасте? — спросил Чонгук, заламывая в снисхождении брови.              Мартин, осушив стакан, мрачно поставил его на стойку. Он покрутил пустой сосуд в руках, изучая в нём остатки нерастаявшего льда, а потом внезапно, взглянув исподлобья, слишком уж невзначай спросил:              — А тебе она нравится? Ну, как женщина. Объективно.              Вопрос прозвучал с подтекстом, слишком прямолинейно для обычной болтовни. Чонгук почувствовал лёгкий звон настороженности.              Если судить объективно — Даниэлла была невероятной красавицей даже по меркам придирчивой Австралии. Её неразбавленная корейская кровь бросалась в глаза издалека: каштановые волосы до поясницы, фарфоровая кожа, лицо, словно сошедшее со старинной миниатюры, хрупкое телосложение. На пляже она двигалась с грацией, которая приковывала взгляды, но в компании держалась слегка отстранённо, будто знала себе цену. Неудивительно, что вокруг неё всё время вилась толпа мальчишек, но она не выбирала никого конкретного. И вот сейчас проанализировав её поведение за неделю, Чонгук вдруг понял: в последние дни она, хоть и украдкой, часами не сводила с него глаз.              Он просто не придавал этому никакого значения.              — Даниэлла? Она привлекательная девушка, — прочистив горло, нейтрально ответил Чонгук. — Но для меня она ребёнок. Сколько ей? Только исполнилось восемнадцать?              — Ей почти девятнадцать, — брякнул Мартин. — Но она точно не ребёнок. Даниэлла умней всех нас вместе взятых, и лучшая на всём нашем факультете.              — Умственные способности — не показатель зрелости.              — Ну, а если бы она была на пару лет старше?              — К чему этот вопрос?              — Просто ответь: да или нет?              — Нет! — воскликнул Чонгук, не понимая, откуда в парне такой напор. Он терпеть не мог, когда кто-то назойливо совал нос в его личную жизнь. За два года он никого близко к себе так и не подпустил — и не потому, что рядом не оказывалось достойных людей. — Что с тобой происходит сегодня? — Чонгук прищурился, его голос стал строже. — Вы в таком офигенном месте. Оглянись вокруг! Вместо того чтобы ныть, могли бы уже давно устроить ей красивое свидание. Девушки всегда обращают больше внимания на тех, кто старательно их добивается.              — Да это неважно! Ни у кого из нас нет шансов, — почти простонал Мартин, зарываясь пальцами в волосы. — Ты бы знал, какой цербер её стережёт!              Чонгук умилённо хохотнул:              — Охотно верю.              — Не вижу ничего смешного.              — Ну, у вас ещё целая неделя впереди. Всё может измениться. Действуй.              — Нет, — глухо ответил Мартин, опустив голову. — Мы уезжаем завтра. После ночного скандала нас, кажется... выгнали.              — Выгнали? — опешил Чонгук. — Из отеля? Что ж вы вчера такого натворили…              — Мы жили не в... — Мартин начал, но внезапно замолчал и интуитивно обернулся к дороге.              Чонгук последовал за его взглядом.              По раскалённой тропинке от дюн к бару плыли две женские фигуры. Кристина — загорелая, почти золотистая, в коротких белых шортах, майке без лифчика, огромных очках и надвинутой на самый лоб бейсболке. И Даниэлла — в длинном, лёгком голубом сарафане, дорогих кожаных сандалиях и широкополой льняной шляпе. На ней тоже были тёмные очки, скрывающие глаза, и её настроение можно было прочесть лишь по одной детали: губы были плотно сжаты в тонкую, недовольную ниточку. Она шла с таким видом, будто несла на плечах невидимый груз.              Что вообще у них там происходит?              Девушки, не говоря ни слова, взгромоздились на соседние табуреты. Воздух вокруг них вибрировал от молчаливого напряжения. Кристина тяжело вздохнула и упёрлась локтями в стойку. Даниэлла же аккуратно сложила руки перед собой. В её пальцах был свёрнутый в плотную трубочку белый лист бумаги, который она нервно перекатывала туда-сюда, как будто это была самая важная вещь на свете.              Чонгук молча оценил картину: похмельный Мартин, раздражённая Кристина и Даниэлла, чьё спокойствие казалось хрупким, как тонкий лёд. Обычной утренней болтовни не предвиделось.              — Кофе? — спросил он, нарушая тишину своим профессионально-нейтральным тоном. — Или, может, чего покрепче?              Даниэлла сняла чёрные очки и сразу стало очевидно: она плакала.              — Нет, спасибо, Джей-Джей, — она натянуто улыбнулась. — Мы уезжаем. Зашли попрощаться.              — В смысле? Прямо сейчас? — Чонгук почувствовал, как в воздухе посреди ясного дня нависла грозовая туча тревоги.              Мартин ошарашенно уставился на подруг, будто его ударили по голове. Видимо, он тоже слышал это впервые.              — Да, сейчас, — кивнула Даниэлла, упорно глядя куда-то мимо его плеча.              — В каком это смысле «сейчас»? — голос Мартина взвизгнул от непонимания. — А как же мои вещи? Мои доски? Мы же только вчера...              — Лукас собрал твой чемодан, — холодно и без интонации сообщила Кристина, перебивая его. — И Джейк отнёс твои доски. Они уже ждут нас на парковке у стоянки такси.              — За... заебись, — прошипел Мартин, и в этом слове смешались ярость, растерянность и полное поражение. — Отличные вышли каникулы. Всем спасибо.              Даниэлла опустила взгляд на свои руки. Она сделала движение, будто хотела убрать свёрток бумаги на колени, но в последний момент всё же протянула через стойку Чонгуку, не поднимая на него глаз. На её щеках проступил лёгкий, смущённый румянец, выдававший её с головой — в эту короткую секунду она выглядела не загадочной красавицей, а самой обычной, растерянной и влюблённой девчонкой.              — Это тебе, — прошептала она.              — Что это? — Чонгук не торопился брать, оценивая её необычную скованность.              — Просто... маленький презент. На память.              Чонгук медленно взял бумагу, почувствовав под пальцами плотный ватман. Он развернул свёрток, и у него внутри всё на мгновение застыло.              На листе был он.              Его портрет, выполненный одним только карандашом, но доведённый до пугающего совершенства. Были переданы не просто поверхностные черты, а сама суть: широкие плечи; сложный орнамент на руке, воспроизведённый с почти фотографической точностью; его взгляд — тот самый, чуть отстранённый, с лёгкой усталостью и грустью в уголках глаз. Художница уловила даже незначительные детали, по типу небрежных, выбившихся из хвоста длинных прядей у лица и едва заметную складку между бровями, которая появлялась, когда он о чём-то задумывался.              Он молча поднял глаза на Даниэллу. Теперь он понимал, что означали те «украдкой» брошенные взгляды. Она не просто смотрела — она его изучала. Чтобы потом по памяти перенести на бумагу. Штрих за штрихом.              Этот подарок был актом огромного доверия и смелости, который противоречил всей её отстранённой манере держаться.              — Это... очень талантливо, — наконец выдавил Чонгук. — Я могу оставить его себе?              Даниэлла смущённо кивнула.              — Спасибо.              Кристина едва заметно закатила глаза, будто этот жест её подруги был верхом сентиментальной глупости. Мартин же, вытянув шею, смотрел на рисунок, и его лицо стало каменным и смертельно оскорблённым, словно Даниэлла отвергла его предложение руки и сердца.              Мартин не выдержал. Горький яд ревности, смешанный с похмельем и чувством полного поражения, прорвался наружу.              — Отличная причина закончить отпуск на середине, — пролепетал он одними губами, но так, чтобы Даниэлла точно расслышала. — Ты реально думала, что он спокойно отреагирует на то, что ты запала на какого-то бармена на пляже?              Тут же, будто опомнившись, он бросил испуганный взгляд на Чонгука, который стоял неподвижно, держа в руках развёрнутый портрет.              — Без обид, бро... — быстро пробормотал он.              Но Чонгук и не думал обижаться.              — Не кошмарь меня, Мартин, — процедила сквозь плотно сжатые зубы Даниэлла. Её смущение испарилось, сменившись холодной, острой злостью. В её глазах вспыхнул огонь, который Чонгук видел впервые. — Твоих дешёвых комментариев только мне ещё не хватало.              Мартин открыл рот, чтобы что-то сказать, но под её взглядом съёжился и лишь беспомощно захлопал ресницами. Воздух в баре сгустился до состояния, когда любое необдуманное слово могло привести к взрыву.              Чонгук наблюдал за этой перепалкой, всё так же держа в руках тот самый портрет — теперь уже не просто подарок, а вещественное доказательство, нечаянная искра, от которой вспыхнул весь этот пороховой погреб подростковых обид и невысказанных претензий. Он начал медленно сворачивать лист обратно в трубку, совершая это действие с такой обдуманной, почти ритуальной медлительностью, что все на мгновение замолчали, следя за его руками.              — Такси ждёт, — сухо напомнила Кристина. Её терпение явно подходило к концу. — Если вы не хотите опоздать на рейс, пора. Мартин, заканчивай уже истерить и двигай своей жопой.              К барной стойке подошло трое мужчин. Они заказали по пиву, и Чонгук с радостью отвлёкся на клиентов: на долгие эмоциональные прощания не было сил.              Но никто из ребят не торопился уходить.              — Одно пиво, пожалуйста.              Сердце Чонгука прострелило ледяной стрелой быстрее, чем сознание успело опознать голос.              Он за работой не заметил, как под крышей бара, бесшумно, как тень, появился ещё один человек. Мужчина стоял теперь между Мартином и Даниэллой, чуть позади них, убрав руки в карманы свободных льняных брюк. Всё в нём было неприметно и дорого: простая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, дорогие часы на тонком кожаном ремешке, короткая, аккуратная стрижка. И лицо, спрятанное под солнцезащитными очками, которое Чонгук не мог выбросить из памяти долгие два с половиной года.              Демон.              Стоящий в двух метрах от него под ослепительным солнцем Австралии.              Время будто остановилось. Даже извечный шум прибоя померк, превратившись в далёкий, словно под куполом, гул.              Внутри него всё взорвалось молчаливым катаклизмом. Сначала — ледяной шок, удар под дых, от которого перехватило дыхание. Затем — адреналиновый шторм, ударивший в виски и заставивший сердце биться о рёбра, как птицу в клетке. Потом — волна тошнотворного, животного ужаса, подступившего едким комом к горлу. И сразу за ней, смешиваясь и переплавляясь в ядовитый сплав, — яростный, слепой гнев и глухая, непрожитая обида. Обида на предательство, на оставленные шрамы на запястье, на украденные сон и покой. Каждая эмоция накатывала волнами, смывая один за одним слои законсервированных чувств, пока не обнажилось последнее — ядро всего его существования: тоскливая, безответная любовь.              Отключившись, Чонгук не заметил, как пиво начало переливаться через край бокала. Он тихо выругался под нос, закрыл кран и отставил грязный стакан в сторону, принявшись вытирать под ним натёкшую лужу.              Тэхён пристально наблюдал за ним сквозь зеркальные стёкла очков. Его губы тронула едва заметная, ничего не значащая ухмылка.              — Такси ждёт, — без прежнего запала напомнила Кристина, спрыгивая на пол. — Мартин, ты идёшь?              — Одно такси на нас пятерых? — спросил он со странной интонацией. — Кому-то из вас придётся ехать у меня на коленях.              — Скорее ты поедешь в моём багажнике. — Тэхён поднял очки на лоб.              — Боже, ты можешь хотя бы не сейчас? — с чувством воскликнула Даниэлла.              — Жди меня в машине, — в приказном тоне обратился он к ней.              — Не хочу! — Даниэлла упрямо вздёрнула подбородок, и в её глазах вспыхнул бунт. — Я может, тоже, хочу пива. Одно пиво, пожалуйста, — уже вежливо обратилась она к Чонгуку с нарочитым британским акцентом, и после снова бросила на Тэхёна недовольный взгляд: — У меня вообще-то каникулы! Или ты уже и это отменяешь?              — Ты же сама хотела вернуться в Окленд!              — Перехотела! А ты, — ткнула она указательным пальцем, — должен был меня отговаривать!              Тэхён театрально скривился, будто от зубной боли.              — Слушай, хватит меня кошмарить.              — Это ты меня кошмаришь! — её голос охрип от подступающих слёз. — У тебя нет никакого морального права копаться в моих вещах, а потом ещё в чём-то меня обвинять!              — Элла, иди в машину, — устало, без прежнего напора, повторил Тэхён, сжимая пальцами переносицу. — Поговорим дома.              — Что значит «дома»?              — То и значит. Просто иди в машину и жди меня там. Дай мне полчаса.              Даниэлла громко сглотнула, расправляя плечи.              — И я могу остаться?              — Да, только без этих своих недоумков.              — Эй! — воскликнул Мартин, будто только что схлопотал подзатыльник. — Я-то в чём виноват!              Тэхён нехотя повернул к нему голову:              — Спасибо, что мне не пришлось уточнять, кого конкретно я имею в виду.              Кристина, потеряв всякое терпение, потянула Мартина за собой за резинку шорт.              Тэхён вручил Элле брелок от машины, и она ушла, оставив их одних.              — Привет, — Тэхён с грацией хищника забрался на табурет. — Одно пиво, пожалуйста.              Нет, они не были одни.              Трое мужиков, заказавших пиво, всё ещё стояли у стойки. Они уже давно перестали болтать между собой, наблюдая за подростковой истерикой, но теперь их терпение лопнуло. Особенно у того, что был посередине — лопоухого белого мужика с залысинами, обвисшим животом и покрытого густой рыжей растительностью, которая пробивалась на груди через глубокие вырезы растянутой майки. Этот точно был не местным.              — Эй, бармен! — его голос, визгливый и нетерпеливый, прорвал тишину, повисшую после ухода Эллы. — Мы тут, знаешь ли, тоже ждём. Сдачу нам отсчитаешь?              Чонгук моргнул, будто вынырнув из ледяной воды. Его взгляд скользнул с каменного лица Тэхёна на ожидающих клиентов, затем на свою собственную руку. В пальцах он неожиданно обнаружил смятую стодолларовую купюру — ту самую, что взял у рыжего минуту назад, перед тем как... перед тем как мир перевернулся.              Сдача. Мозг, отключившийся от шока, с трудом нащупывал простейшие нейронные связи. Пиво. Три разливных пива. Шестьдесят долларов. Сдача... сорок. Сорок долларов.              Но пальцы не слушались. Они лишь сжимали банкноту, и эта зелёная бумажка вдруг казалась ему самым абсурдным и несущественным предметом во вселенной.              А Мартин так и не заплатил ему за сок.              Рыжий мужик фыркнул, постучав костяшками по стойке.              — Давай уже, приятель, не тормози. Если надо — воспользуйся калькулятором. У нас дела.              Тэхён сидел напротив него на расстоянии вытянутой руки и смотрел на него с безэмоциональным, аналитическим интересом — и это мешало Чонгуку включиться.              Казалось, он мог простоять в этом трансе весь день.              Когда мужик хлопнул ладонью по стойке, Тэхён разорвал между ними зрительный контакт и медленно повернулся на табурете вполоборота. Движение было плавным, почти ленивым, но в нём была такая сконцентрированная, неоспоримая угроза, что рыжий, если бы мог, прижал к голове уши.              — Вы что, — голос Тэхёна прозвучал мягко, но каждое слово было отточенным и ясным, как лезвие, — ничего не слышали о культуре чаевых?              Он не повышал тон. Не вставал. Он просто смотрел на троицу из-под очков, которые так и держал на лбу. Его взгляд был равнодушным, лишённым всякой эмоции, кроме лёгкого, уничижительного раздражения.              — Чаевые — добровольное явление! — немного испуганно парировал мужик. — Мы дали сотку за три пива, с них сорок долларов сдачи!              Тэхён кивал в такт его эмоциональному высказыванию с издевательски наигранной солидарностью.              — Я не настолько богат, чтобы разбрасываться деньгами! — продолжал вещать рыжий. — Даже если предположить, что я хочу расщедриться на чаевые, — десять процентов от заказа — это шесть баксов, но никак не сорок. Сорок долларов — это полноценный ужин в ресторане. Не могу же я каждый раз…              Он не успел договорить. Тэхён плавно наклонился вперёд, через стойку, и лёгким, точным движением выдернул из оцепеневших пальцев Чонгука смятую сотню. Банкнота хрустнула, зажатая в его кулаке. Он скомкал её в плотный бумажный шарик и, не меняясь в лице, катнул его по гладкой стойке в направлении рыжего.              — Раз у вас такие серьёзные финансовые трудности, — произнёс он с ледяной любезностью, — считайте, что я вас угощаю. Свободны.              Выражение его лица не изменилось, но в воздухе повисло такое тревожное напряжение, что даже вечный гул прибоя на миг отступил. Двое приятелей рыжего, уже давно не желавших быть частью этого незримо нарастающего конфликта, схватили его под локти.              — Ладно, Билл, пошли уже, черт побери…              — Спасибо за… э-э… пиво…              Рыжий воровато сгрёб пятернёй сотку и друзья, успевшие покрыться потом, потащили его прочь, не дав раскрыть рот для новых изречений. Рыжий лишь бросал через плечо взгляды, в которых смешались испуг, оскорблённое достоинство и полнейшая растерянность. Но на них уже никто не обращал внимания.              Скрип их шлёпанцев по песчаной дорожке медленно растворился в звуках океана.              И теперь они остались одни. По-настоящему.              Тэхён медленно повернулся обратно к Чонгуку. Он снял очки и положил их на стойку аккуратным движением. Теперь ничто не мешало Чонгуку всецело утонуть в этих глазах — тех самых, которые не давали ему спать по ночам. Они были такими же пронзительными, такими же невыносимо живыми и внимательными, как и тогда на Чеджу.              Тэхён облокотился на стойку, скрестив руки, и тихо, без всякой улыбки произнёс:              — Тебе идёт.              Слова повисли в воздухе — лёгкие, непринуждённые, оттого ещё более горькие и чудовищные. Чонгук почувствовал, как сквозь ледяной панцирь шока пробивается что-то горячее и острое, похожее на ярость. Или на радость. Он сделал шаг назад, будто физически отстраняясь от этих чувств, и упёрся ладонями в край стойки. Металл был прохладным под кожей. Или ему только казалось, из-за того что его бросило в жар.              — Что ты здесь делаешь? — его голос прозвучал хрипло, выскобленный из самого горла. Это был скучный, самый примитивный, самый неинтересующий его вопрос.              Тэхён не ответил. Он лишь слегка склонил голову, будто изучая реакцию, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде… удовлетворения?              И тут запоздалое осознание, тяжёлое и неумолимое, как лавина, обрушилось на Чонгука.              Даниэлла. Элла. Это была его сестра.              Всю эту неделю он видел её каждый день, разговаривал с ней, обменивался шутками.              Она была живой и невредимой. Не просто живой — свободной и цветущей. Красивой не просто внешне, а украшенной той внутренней силой, которая заставляет людей оборачиваться. Умной — лучшей на факультете. Весёлой — она становилась душой любой компании. Сногсшибательная. Обаятельная. Совершенная.              Было тяжело поверить, что Даниэлла и страдающий ребёнок из писем Демона — один и тот же человек.              Тэхёну удалось её выторговать. И сейчас Чонгук впервые, поставив образ Даниэллы на весы, вдруг понял, что все усилия, все жертвы с его стороны были не напрасны. Как бы эгоистично это ни звучало.              — Она… — голос Чонгука предательски сорвался, звуча сипло и невнятно. — Даниэлла… она твоя…              — Сестра, — спокойно, почти буднично закончил за него Тэхён. — Да. Не могу сказать, что в восторге от того, что вы уже знакомы.              — Почему? — Чонгук заставил себя выпрямиться, вложив в голос всю твёрдость, на какую был способен. — Я не из тех, кто мог бы причинить ей вред.              Тэхён слегка нахмурился, и между его чётких, графичных бровей легла тонкая, усталая складка. Он не ответил на вопрос. Вместо этого, без малейшей спешки, он перевёл взгляд на пустое пространство барной стойки перед собой.              — Я могу получить своё пиво? — спросил он мягко, и в уголках его губ дрогнула слабая улыбка.              — Да. Конечно.              Чонгук, моргнув, наконец, очнулся, губы дрогнули в ответной улыбке. Это ощущалось до головокружения странно: встретить человека, сыгравшего эпизодическую роль в твоей жизни тридцать месяцев назад, и чувствовать при этом себя так, будто вы самые близкие люди на земле, видевшиеся в последний раз всего пару дней назад.              Чонгук взял высокий бокал и начал наливать пиво, следя, чтобы пена не поднялась слишком высоко. Он даже был благодарен Демону за эту минутную передышку, за простую механическую задачу, в которую можно было погрузить всё внимание — чтобы оно не было на нём.              Когда он поставил пиво на стойку с глухим стуком, место напротив было пустым.              Чонгук даже не успел поднять взгляд.              Тёплые ладони мягко, но настойчиво обхватили его лицо, врезаясь пальцами в волосы у висков. Он инстинктивно отпрянул — и наткнулся на неподатливую деревянную стену стойки за спиной. Запах свежевыстиранного льна, морского воздуха, пряного парфюма и чего-то ещё неуловимого, знакомого до боли.              И потом — губы.              Поцелуй не был нежным. Он был грубым, сдавленным, будто вырвавшимся из-под многолетнего заключения. В нём была та же самая дикая, неразборчивая смесь, что клокотала и в Чонгуке: ярость за два года молчания, радость от того, что плоть под ладонями жива и реальна, горечь от всего, что было украдено и что было спасено. Будто не он один жил с этой болью и тоской всё это время.              Чонгук не раздумывая ответил на поцелуй. Здесь, в пригороде Мельбурна, никого нельзя было удивить видом двух целующихся парней, а значит, не было нужды тратить силы на осторожность — только на это яростное, неистовое взаимное признание.              — Ты знаешь, сколько вообще в Австралии баров? — с трудом оторвавшись, прошептал Тэхён ему в губы, продолжая прижиматься к нему лбом. Дыхание его было горячим и неровным.              — Что? — Чонгук не успевал переключиться.              — Больше семи тысяч, и каждую неделю открываются новые.              Он отстранился ещё на сантиметр, ровно настолько, чтобы встретиться с Чонгуком взглядом, но не отпустить его совсем. В его глазах бушевала та же буря, что и в поцелуе, только теперь она была облечена в слова:              — И тебе не принадлежит ни один из них. Почему? Я знаю, что ты взял тогда деньги.              — Отдал их на благотворительность. Да и в любом случае, слишком много мороки с этим, — Чонгук как-то совсем глупо улыбнулся. — Открывать собственный бизнес в чужой стране.              Тэхён смотрел на него во все глаза, не моргая, будто пытался прочесть ответ между строк на его лице:              — Но твоя мечта сбылась.              — Как и твоя, — ответил Чонгук не дыша. Он тоже помнил о нём всё.              И, не давая Тэхёну опомниться, поймал его левую руку и поднял перед собой. Кожа на внутренней стороне запястья была бледной и гладкой. И на ней, вместо шести тонких чёрных линий, теперь чётко чернело семь.              — Я не знаю, сколько бы ещё времени потратил на поиски, если бы не Элла, — выдохнул Тэхён, глядя на свои же линии в руке Чонгука. Словно эти отметины, или как минимум самая свежая из них принадлежала им обоим.              — Ты… меня искал? — Голос Чонгука прозвучал неверием, смешанным с внезапной, пронзительной надеждой. Такое было невозможно даже представить, не то что осознать.              — После того, как ты девятнадцатого декабря вылетел в Сидней, я потерял тебя из виду, — признался Тэхён виновато. — Прости, что не дал знать о себе раньше. Я не мог рисковать — за тобой постоянно следили.              — Кто? — Чонгук отшатнулся, будто от удара. Его новая жизнь казалась такой свободной и безопасной, но сейчас вдруг зашаталась, как хрупкий карточный домик.              — Разные структуры, — Тэхён поморщился, будто от горького вкуса этих слов. Он явно не хотел вдаваться в детали, но считал себя должным объясниться. — Я знаю, что ты ничего им обо мне не рассказал. Словами нельзя передать, насколько я тебе благодарен за это молчание. За всё.              — Они и сейчас за мной следят?              — Конечно нет.              Чонгук по какой-то необъяснимой причине верил этим словам беспрекословно.              — Я думал, ты умер, — честно признался он.              Тэхён не стал ничего говорить — он приблизился и снова его поцеловал. Теперь этот поцелуй был другим — медленным, почтительным и бесконечно нежным, как прикосновение к чему-то хрупкому и только что обретённому. Чонгук обнял его за талию и притянул ближе, почувствовав под ладонями тонкую ткань рубашки и твёрдые мышцы спины. Он так не хотел, чтобы этот момент когда-либо заканчивался.              Через несколько сладких минут Тэхён всё-таки медленно отстранился, но не отпустил его, оставив ладони на его щеках. Его взгляд, всё ещё затуманенный нежностью, вдруг стал ироничным и грустным одновременно.              — У нас, кажется, это семейное, — тихо произнес он, и в уголке его рта дрогнула кривая, неуверенная улыбка.              — Что? — Чонгук не понял.              — Элла, — Тэхён вздохнул, и его большой палец медленно провел по скуле Чонгука. — Она, кажется, в тебя влюбилась. Утверждала, что по-настоящему.              Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание застывшего Чонгука, который забыл, как дышать.              — Удивительно, что мне потребовалось для этого три дня, — голос Тэхёна стал тихим, почти исповедальным. — А она справилась за одни сутки.              Слова повисли в воздухе, наполненные таким странным, горьким смирением, что Чонгуку потребовалось несколько долгих секунд, чтобы их расшифровать.              И когда он это сделал — мир вокруг взорвался суперновой.              Ему только что признались в любви! Это напрочь срывало крышу с его неустойчивого бумажного дома.              — Ты здесь надолго? — выдохнул Чонгук, ловя его взгляд. Им обязательно нужно было встретиться снова. Поговорить. Договориться. У него внутри скопилось столько невысказанного, что, казалось, чтобы излить душу не хватит и недели.              Тэхён долго смотрел на него, и в его тёмных глазах вспыхнула яркая, почти лучезарная искра — та самая, что когда-то заставила Чонгука разглядеть в демоне ангела.              — Я живу здесь, — сказал он. — Точнее, снимаю дом. В двадцати минутах езды отсюда. Большое ранчо с конюшней. Стараюсь снова стать… обычным человеком.              — Ты никогда не станешь обычным человеком, — ответил Чонгук, и его лицо медленно расплылось в широкой, светлой улыбке, первой по-настоящему счастливой улыбке за два долгих года. — Это у вас точно семейное.              — Значит, я могу пригласить тебя сегодня на ужин?              Чонгук расстроенно сжал губы: он не хотел, чтобы его слова прозвучали, как отговорка:              — Я работаю до двух.              — Отлично, заеду за тобой в два.              Но Тэхён, как и всегда, не имел привычки отступать.              

      конец