GUTSHOT

      Чеджу встретил их насквозь продувающим ветром, несущим мелкую, колючую соль. Остров в эту пору года был похож на глянцевую открытку — слишком яркую, слишком цветастую, словно нарисованную рукой восторженного, но не слишком талантливого художника.              У самого въезда на погрузочную рампу Демон, не поворачивая головы, бросил:              — Я сяду за руль. Они попросят документы.              Чонгук не стал спорить, молча снял с Демона наручники. Они поменялись местами в тесноте салона, плечом к плечу, избегая взглядов.              Сердце Чонгука ушло в пятки и замерло там, пока работник парома медленно, строчка за строчкой, изучал его водительские права. Каждая секунда растягивалась в липкую, тягучую бесконечность. Он чувствовал, как под футболкой выступает холодный пот.              Демон же развалился на водительском сиденье, уставившись в окно с таким видом, будто видел эту серую палубу и чаек уже тысячу раз и откровенно скучал. Его равнодушие было настолько идеальным, что Чонгук даже завидовал.              Когда молодой паренек в форме наконец улыбнулся, вернул Тэхёну документы и пожелал счастливого пути, Чонгук смог сделать первый полный, дрожащий вдох. Воздух снова пошел в легкие, обжигая и почти причиняя боль.               Только когда паром вышел на открытую воду и стало окончательно ясно, что за ними никто не следит и не гонится, Чонгук позволил себе оставить Демона в машине, а сам поднялся на верхнюю палубу — ему нужно было пространство, небо над головой и воздух — настоящий, густо замешанный на йоде, соли и гниющих водорослях.              Солнце, скатившись с зенита, растеклось по небу и земле густым карамельным сиропом. Его свет был теперь тёплым и плотным, обволакивающим. Косые лучи золотили далекие шапки азалий, заставляя их тлеть рубиновым огнем, и мягко гладили молодую, сочную зелень полей. Ветер — тот самый, вечный скиталец — гулял по склонам, пригибая траву целыми серебристыми озёрами, гудел в корявых кронах сосен на обрывах и гнал по небосводу облака. Они неслись быстрыми, отчеканенными стаями, отбрасывая на землю стремительные тени.              Пейзаж жил и дышал, меняясь на глазах. Вот всё залито расплавленным, почти ядовитым золотом — и вот уже накатывает пепельно-серая волна, и краски древнего вулканического острова уходят вглубь себя, погружаясь в бархатную, почти чёрную глубину.              Эта двойственность била в набат где-то внутри Чонгука, отзываясь тоской и восторгом одновременно: хрупкая, акварельная нежность садов — и слепая, сокрушительная мощь океанской пустоты за горизонтом; почти осязаемый жар в пятнах света на потёртом металле палубы — и ледяная, живительная дрожь в тени.              День не собирался умирать. Он медленно, с достоинством перетекал в звонкую, насыщенную азотом прохладу вечера. И в каждом порыве ветра чувствовалось дыхание самого острова — величественного, древнего, абсолютно безразличного к мелкой человеческой суете. К любым проявлениям их проблем.              За двадцать четыре года жизни Чонгук ни разу здесь не был.              И только сейчас, вцепившись пальцами в холодный стальной леер, он с внезапной, щемящей душу ясностью осознал, как невероятно, как непоправимо много он терял.                     

***

                    Когда до берега оставались жалкие сотни метров, Чонгук поспешил вернуться на нижнюю палубу. Автомобили стояли плотными рядами, грузовые и легковые вперемешку, и между ними было ровно столько расстояния, чтобы они только не тёрлись друг о друга. Он кое-как протиснулся в машину, осознанно заняв пассажирское сиденье: всю предыдущую ночь он провёл за рулём, к тому же дороги на острове не знал. И почему-то был уверен, что Демон не станет пренебрегать его доверием.              Паром замер, и Демон завёл двигатель.              Он вёл машину так, будто для этого требовалось не больше одного процента его концентрации. Взгляд был прикован к извилистой дороге, уходящей от причала вглубь острова, но Чонгук чувствовал: мыслями тот находился невероятно далеко отсюда.              Чонгук пытался расслабиться, откинувшись на сиденье, но каждый нерв был оголен, пропуская сквозь тело разряды тревоги. За окнами мелькали аккуратные поля, каменные ограды и редкие домики, прижавшиеся к склонам — но эта красота больше не отвлекала от насущного.              Он отвернулся от окна и стал наблюдать за профилем Демона: сжатые губы, сосредоточенный взгляд, застывшая маска привычной отрешённости.              — Так что в итоге нам здесь нужно? — непринуждённо спросил Чонгук, ощущая, что они уже достаточно близко к цели, чтобы обсудить конкретику.              Демон на секунду скосил глаза в его сторону, затем вернул взгляд на дорогу. Его пальцы монотонно постучали по рулю.              — Забрать кое-что, — ответил он с той же лёгкой, раздражающей уклончивостью. — Я ведь уже говорил.              — Это «кое-что» — это что? — Чонгук слышал, как в его тоне нарастает беспомощная злость. — Ты можешь сказать прямо?              — Увидишь, — только и сказал Демон. — Прояви немного терпения.              Чонгук сдался. Он стиснул зубы, отвернулся к окну и погрузился в созерцание проплывающих мимо полей. Бесполезно. Он заперт в этой машине, на этом острове, в этой авантюре с человеком, чьи мотивы оставались для него непостижимой тайной. Он мог только ждать, когда его соизволят поставить в известность.              Через полчаса они свернули с главной трассы на узкую гравийную дорогу, которая поначалу петляла между полей, а потом нырнула в рощу низкорослых сосен, искорёженных постоянным ветром. Наконец, в просвете между стволами показалась крыша — низкая, покрытая черепицей, а затем и само строение: невзрачный, поблёкший от солёных бурь домик с вывеской, на которой угадывались иероглифы, означавшие «Свежие морепродукты».              Машина остановилась на полупустынной площадке из утрамбованной земли среди стареньких праворульных седанов. Место более чем укромное. Сюда вряд ли забредали случайные туристы. Воздух здесь был другим — менее влажным, но каким-то густым и аппетитным. Чонгук, выходя из машины, непроизвольно потянул носом: аромат жареных креветок, чеснока и чего-то пряного, возможно, перца чили. А под ним улавливалась глубокая, солоноватая нота свежего улова. Желудок предательски сжался от голода, напоминая, что с момента их последнего полноценного обеда прошло больше суток.              Они забрали из багажника сумки, и Демон, не оглядываясь, двинулся не ко входу в ресторан, а в обход здания, к заднему двору. Там царил рабочий хаос: ящики из-под бутылок, засохшие рыболовные сети, шланги, картонные коробки из-под овощей и фруктов. И узкая, зигзагообразная металлическая лестница, ведущая на второй этаж, а далее на чердак — явно поздняя, грубая надстройка над основной кровлей. Жильё для своих.              — Идём, — бросил Демон через плечо и начал подниматься, гремя тяжёлыми подошвами по металлическим ступеням.              Лестница гулко зазвенела под их ногами. Чонгук уже представлял себе затхлую каморку, пахнущую многолетней плесенью и рыбной требухой. Но Демон не собирался останавливаться на втором этаже, он уже было начал подниматься выше, как деревянная дверь перед ним распахнулась, и на пороге появилась девушка.              Она суетливо возникла в проёме, держа перед собой пустую корзину для белья. Тайка лет двадцати пяти, с открытым, умным лицом и быстрыми, оценивающими глазами. Как только она увидела Демона, её лицо озарила тёплая, совершенно искренняя улыбка.              — Тэхён! — воскликнула она и, недолго думая, шагнула вперёд, обняв его коротко, по-дружески. — Дедушка не говорил, что ты приедешь! — проговорила она на ломаном корейском.              Демон — Тэхён — позволил себя обнять, даже слегка по-братски похлопал её по спине, и в его осанке на мгновение появилась непривычная расслабленность.              — Минни, — покачав девушку в объятиях, Демон отстранился. — Отлично выглядишь. Уже успела загореть? Не дождалась лета?              — Немного, — смущённо заулыбалась она, зачёсывая непослушную прядь за ухо. — А ты, я смотрю, сделал новую причёску?              — Скорее, вернул старую. Он у себя? — поправив сумку на плече, кивнул он на дверь за её спиной.              — Дедушка? Нет, нет, его сейчас нет дома. Он... захотел выйти с Сехуном на вечерний лов. Вернётся примерно через час.              — Захотел что? — опешил Демон. — Выйти в море?              — Доктор дал разрешение, — быстро протараторила она извиняющимся тоном. — Не волнуйся, он у нас под строгим-строгим присмотром. Всё по расписанию. Полный контроль.              В довершение своих слов она выставила перед собой ладонь, показав пальцами знак «окей».              Тэхён смерил Минни скептичным взглядом.              — Ладно, — сдался он наконец, смягчившись. — Только не говори ему пока, что я здесь, договорились? Я спущусь поздороваться чуть позже.              — Надолго к нам? — спросила Минни, отступив на шаг и бросив любопытный взгляд на замершего на лестнице Чонгука.              — Нет, — ответил Демон коротко, без колебаний. Он не стал уточнять — на день, на час или на неделю. Его ответ повис в воздухе, оставляя пространство для домыслов, но чётко обозначая границу: вопросы кончились.              Минни, кажется, привыкла к такой манере общения. Она лишь кивнула, а потом улыбнулась Чонгуку.              — Проходите, располагайтесь. Я как раз сегодня сделала уборку и перестелила постели.              Поклонившись Тэхёну, Минни легко и стремительно унеслась вниз, перепрыгивая через две ступеньки, оставляя в воздухе лёгкое дрожание лестницы и шлейф сладковатых вишнёвых духов.              Они поднялись на чердак.              Демон, не глядя, протянул руку к одной из потолочных балок, к щели, где обивка слегка отошла. Его пальцы нащупали и извлекли длинный, потемневший от времени ключ. Он вставил его в поржавевшую замочную скважину и повернул. Дверь отворилась, выпустив наружу сгусток тяжёлого законсервированного воздуха.              Комната оказалась просторной и странной, геометрически неправильной формы: у входа она была широкой, как холл, но стены постепенно сходились, сужаясь к противоположной глухой стене, где под самой крышей было встроено круглое, как иллюминатор, окно. Казалось, это не комната вовсе, а каюта огромного, навеки вставшего на мель корабля.              Время здесь явно остановилось где-то в конце десятых. На одной стене, слегка поеденной влагой, всё ещё висел постер с группой BIGBANG на фоне неонового города. Рядом — выцветшая карта вымышленного мира из какой-то MMORPG, название которой Чонгук не знал: её когда-то вырезали из игрового журнала. На узкой полке над письменным столом, словно священные реликвии, выстроились фигурки из «Мстителей» первой волны — потёртые, со следами детской игры. На противоположной стене висел старенький дартс с утыканной дротиками мишенью.              У дальней стены стояла кровать с витиеватым железным изголовьем в стиле ар-нуво — тяжёлым, изящным и совершенно не вязавшимся с подростковым хаосом вокруг. Рядом с кроватью возвышался большой шкаф, заваленный коробками под самый потолок. Вдоль наклонных стен висели самодельные, грубо отшлифованные деревянные полки. На них царил пёстрый беспорядок: ракушки всех форм и калибров, собранные конструкторы LEGO, стопки потрёпанных книг — фэнтези, манга, учебник по кораблестроению, — и аккуратные, запечатанные в плёнке комиксы. Был тут и старенький iPаd в силиконовом чехле, и пара свитеров, сложенных так, будто их носили только вчера.              — Всё, что удалось спасти из прошлой жизни, — проследив его взгляд, задумчиво отозвался Тэхён.              И тут внимание Чонгука привлекло кое-что особенное. На одной из центральных полок, отдельно от всего, как на пьедестале, лежал скейтборд. Не потрёпанный, не поцарапанный. Совершенно новенький, девственно чистый. Дерево деки было тёмным, почти чёрным, а на нём взрывалась абстракция из флуоресцентно-розовых и кислотно-зелёных брызг, стилизованных под неоновый граффити. Рисунок был дерзким, современным, он кричал о скорости и свободе, но на больших белых колёсах не было ни следов уличной грязи, ни характерных царапин, неизбежно появляющихся уже после первой пробной поездки. Скейт выглядел так, будто его только что принесли из магазина, и его присутствие в этой законсервированной в прошлом комнате казалось инородным телом, яркой вспышкой настоящего в пыльном архиве памяти.              Тэхён молча сбросил сумку на пол и подошёл к полке. Он медленно, почти с нежностью, провёл пальцами по одному из колёс: оно издало мягкое, едва слышное шуршание.              — Твоя? — тихо спросил Чонгук.              Тэхён ответил не сразу. Он взял доску в руки, взвесил, будто тоже видел её впервые, и его лицо в полумраке комнаты стало нечитаемым.              — Так и не удалось ни разу на ней покататься, — тихо произнёс он, всё ещё глядя на рисунок деки. Голос его прозвучал безэмоционально, без интонации, как очередной факт из того же старого фильма.              — У меня был скейт этой же модели. От Тони Хоука. Только колёса меньшего диаметра, — внезапно признался Чонгук, и тут же смутился своей внезапной вспышкой откровенности.              Тэхён медленно перевёл на него взгляд. В его глазах промелькнуло искреннее удивление.              — Ты катаешься?              — Катался, — поправил Чонгук, вздохнув. — До восемнадцати. Дальше… родители были против. Говорили, что скейтеры — плохая компания. Что это нормально только если ты подросток, и всё в этом духе, а мне уже пора взрослеть, интересоваться более взрослыми хобби.              Тэхён фыркнул. Звук вышел коротким, насмешливым и в то же время каким-то удивлённо-горьким.              — Бред, — отрезал он. И вдруг спросил, глядя прямо на Чонгука: — Хочешь прокатиться?              Чонгук невольно округлил глаза.              — На этом скейте? В одиночку? — он бросил ещё один взгляд на новенькую доску в руках Тэхёна. — Нет, конечно. Ты же… — он запнулся, подбирая слова. — Она же новая.              И явно хранилась не просто как старая игрушка. Чонгук же не совсем идиот.              Тэхён цокнул языком, будто отмахиваясь от сантиментов. Он резко развернулся, забрался на стул, а оттуда, поставив ногу на высокое железное изголовье кровати, дотянулся до самой верхушки забитого шкафа. Оттуда он сдернул ещё одну доску, обёрнутую в пыльный полиэтилен.              Он спрыгнул, смахнул пыль и протянул находку Чонгуку. Это был старый, добротный скейт. Глубоко поцарапанный, с потёртым до дерева носом и заляпанными краской колёсами. Настоящий боевой конь, видавший виды.              — Если хочешь, можем прокатиться вместе, — повторил он, и в его голосе снова прозвучал вызов. Лёгкий, почти озорной. — Здесь, за домом, отличная дорога. С длинным пологим склоном. Асфальт охуенный — гладкий, как обшивка бильярдного стола.              Чонгук растерянно заморгал. Его мозг отказывался складывать картинку: мрачный, закрытый Демон, бегство, тайна, опасность — и вдруг предложение погонять на скейтах, как пара приехавших отдыхать на каникулы тинейджеров.              — Ты… ты серьёзно? — выдавил он наконец. — Хочешь пойти кататься сейчас?              — Нет, не сейчас, — Тэхён усмехнулся уголком рта. — Когда поедим. Солнце уже садится. Покатаемся в сумерках. — Он взял оба скейта и поставил их у двери, прислонив к стене.                     

***

                    Они вышли в полной темноте, которая на острове разбавлялась лишь звёздами. Машин на дороге не было. Ни огней, ни рокота двигателей. Посторонних звуков тоже — ни привычного периферийного шума города, ни гула окружных трасс, ни голосов. Только гулкий, непрерывный шёпот океана где-то внизу, за чертой горизонта. Влажная тишина была настолько плотной, что казалось, можно пощупать её рукой.              Над головой висела вселенная. Чистое, бездонное небо, усеянное бесчисленными бриллиантовыми точками. Полумесяц, низкий и огромный, словно вырезанный из начищенного серебра, висел над гребнями холмов, заливая дорогу холодным, призрачным светом. Этого света было достаточно, чтобы видеть каждый камешек на асфальте, каждый изгиб обочины.              Они ехали рядом, не торопясь, лениво виляя досками, чтобы не набирать слишком большую скорость. Скрип полиуретана по асфальту был единственным звуком, отмечающим их движение в спящем мире.              — Не знал, что ты левша, — сказал Чонгук, первым нарушая молчание. Его голос прозвучал громче, чем он ожидал, и тут же растворился в ночи.              Тэхён вопросительно поднял бровь, не отрывая взгляда от дороги перед собой.              — С чего взял?              — Стойка, — пояснил Чонгук. — Ты едешь гуффи. — Он имел в виду положение ног на доске, когда ведущая — правая, а левая толчковая. В скейт-среде это часто, хоть и не всегда, выдавало левшу. Для классического «регуляра» всё наоборот.              Тэхён коротко усмехнулся в темноте.              — Я амбидекстр, — ответил он. — Стреляю как правша. Пишу и рисую… как придётся. А на доске… — он слегка перенёс вес, и его скейт плавно качнулся в серпантине. — Просто еду так, как чувствую. Никогда не задумывался.              — Ты ещё и рисуешь? — удивился Чонгук.              — У нас в семье все рисовали. Я никогда специально не учился, но кое-что умею.              Они проехали так ещё метров сто, вбирая в себя прохладу ночи, запах нагретой за день земли, солёной хвои и молодых полей. По бокам дороги маячили далёкие силуэты домов с плотно закрытыми ставнями.              — А ты кто? — неожиданно спросил Тэхён, бросая быстрый взгляд на Чонгука, который старательно держался на доске, будто всё ещё не до конца доверял своим давно забытым навыкам. — Ну конечно, кто бы сомневался. Regular, – произнёс он с утрированным акцентом. — Никакого бунтарства однажды, никакого бунтарства навсегда.              — Эй! — отозвался Чонгук беззлобно. — Не будь во мне ни капли бунтарства, оказались бы мы здесь вообще?              — Справедливо, — согласился Тэхён, и в его взгляде снова проскользнул тот самый редкий блеск озорства. Он чуть сильнее оттолкнулся от асфальта, увеличив скорость. — Давай тогда наперегонки до перекрёстка, бунтарь. Кто доедет первым — загадывает желание.              И прежде чем Чонгук успел что-то ответить, Тэхён уже устремился вперёд, его тень, растянутая лунным светом, скользила по дороге как чёрный парус. Чонгук на секунду замешкался, ощутив в груди странный, забытый толчок — смесь азарта и детского вызова. Потом он оттолкнулся сильнее, почувствовал, как ветер бьёт в лицо, и помчался за Тэхёном в ночь, под бесстрастным взглядом платинового полумесяца.              Чонгук мчался за ним, чувствуя, как от скорости слезятся глаза, и в голове его, сбитой ветром, крутилась одна нелепая, несообразная мысль: три дня назад он согласился помочь Демону — опасному убийце. А в итоге оказался на живописном острове в тысяче километров от дома с Ким Тэхёном — красивым парнем с яркими глазами, острыми скулами и идеально гладкой кожей. Умным — достаточно умным, чтобы обходить все расставленные на пути ловушки и водить за нос более опытных и влиятельных людей. С десятком талантов и увлечений: кулинаром, фанатом Дискавери, рисующим амбидекстром, меломаном, скейтером-гуффи, знатоком укромных дорог и хранителем старого хлама, чья цена измерялась не деньгами, а километражом прожитых с ним лет. Человеком, для которого семья значила всё, а преданность была не выученной обязанностью — она была состоянием души.              Перед перекрёстком Тэхён резко затормозиил, проскрежетав по асфальту хвостом доски, и остановился, чуть наклонившись вперёд, опираясь руками на колени. Его дыхание было ровным, лишь чуть более частым, чем обычно. Чонгук подкатил следом, едва успев затормозить, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле — не столько от усилия, сколько от этого абсурдного раздвоения реальности.              — Ты победил, — выдохнул Чонгук, распрямляясь.              — Не в счёт, — Тэхён отмахнулся, тоже выпрямившись. В его влажных глазах всё ещё играли отблески лунного света и того самого озорства. — Ты дал мне фору. Или просто не старался. Значит, желание твоё. Можешь загадывать.              Они стояли посреди пустынной дороги, окутанные тишиной, и Чонгук смотрел на этого человека. На его профиль, вырезанный серебром и тенью, на расслабленные плечи, на руки с закатанными по локоть рукавами кашемирового свитшота, привыкшие, как он знал, к совсем другим вещам. Ким Тэхён. Демон. Два имени, две сущности в одном теле, и Чонгук больше не понимал, с кем из них он сейчас разговаривает. И, что ещё страшнее, кого из них он начал воспринимать как реального.              — Ладно, — сказал Чонгук, смущённо отводя взгляд на тёмный перекрёсток. — Я придумаю, что загадать. Чуть позже.              Тэхён кивнул, как будто этого и ожидал и, достав сигареты и зажигалку, закурил. После первой глубокой затяжки он мрачным голосом произнёс:              — Я должен кое в чём тебе признаться.              Чонгук медленно перевёл на него настороженный взгляд. Внутри всё сжалось, словно в ожидании смертельного удара.              — В чём? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим, зажатым в тисках напряжения.              Тэхён выдохнул струйку дыма, которая уплыла в лунный свет, медленно растворяясь.              — Нам придётся подниматься обратно пешком. Почти четыре километра в гору.              Он толкнул свою доску носком ботинка, развернул её и, ловко запрыгнув, медленно поехал по периметру перекрёстка, описывая вокруг замершего Чонгука неторопливый, широкий полукруг. Чонгук выдохнул — сдавленный звук, в котором смешались облегчение и глухое раздражение. Он послушно оттолкнулся и поплыл следом, с новой, изматывающей силой погружаясь в чувство раздвоенности.              Оно было тяжёлым и странно сладким, как опасный наркотик, от которого, ты знаешь, лучше держаться подальше. В целях собственной же безопасности.                     

***

                    Обратный путь в гору оказался чистой пыткой.              Физическая усталость, копившаяся с момента их бегства — несколько бессонных ночей, сжатые в комок от напряжения нервы — всё это навалилось разом, смешавшись с опустошающей эмоциональной насыщенностью последних часов. Каждый шаг отдавался тяжёлой, свинцовой пульсацией в висках, а скейт утяжелялся в руках до состояния валуна. Чонгук шёл, уставившись в землю перед ногами, лишь изредка поднимая взгляд на Тэхёна, который, казалось, нёс свою усталость как рыцарь доспехи — молча и терпеливо.              — А Минни — это...? — Чонгук неловко прочистил горло, решив всё же заговорить. — Ваша домработница?              Он знал, что Тэхён имел полное право не отвечать. Но тот, недолго помолчав, всё же ответил:              — Сиделка деда.              Чонгук кивнул, благодарный за честность. Но затем, как будто взвесив что-то внутри себя, Тэхён добавил:              — Или, скорее, член семьи. Теперь уже. Шесть лет назад она приехала сюда из какой-то богом забытой тайской деревушки сразу после школы. Искала любую работу. Нашёл её мой дед на местном рынке — худую, напуганную, с парой иероглифов в блокноте вместо корейского. Принял посудомойкой. Позже оказалось, что её мать болеет, отца нет в живых, а она старший ребёнок в семье. Где-то нахваталась, что в сезон на Чеджу можно хорошо заработать, поэтому и поехала сюда «на заработки» практически не зная языка.              — Но это ведь не так? — тихо спросил Чонгук. Чеджу едва ли был интересен широкой публике местных, а иностранцам с большими деньгами тем более.              — Через несколько месяцев её матери стало совсем плохо. Нужны были средства на лечение, которых у них не было. А у меня тогда уже не было с этим проблем. Я оплатил всё: клинику, лекарства, последующую реабилитацию. Минни хотела отказаться, говорила, что отработает до последней воны. Я сказал, что она и так отработает, присматривая за дедом, когда мне нужно будет уезжать.              — И с тех пор она здесь живёт?              — Да, но я не держу её тут в рабстве. — Тэхён поднял на него взгляд, будто отсекая возможные домыслы. — Она уже давно намного больше, чем просто сиделка. Правая рука деда. Управляющая рестораном. В прошлом году она сама поступила в университет. Учится дистанционно, изучает отельный бизнес.              — Она знает, чем ты занимаешься?              — Нет. Конечно нет! Она думает, что я продаю кухонное оборудование.              Когда они наконец вползли во двор ресторана, отдышавшись у ржавого крана колонки, Тэхён первым нарушил тишину, его голос был хриплым от усталости и ночного воздуха:              — Не знаю как ты, но я иду в душ.              Чонгук кивнул, уже с благоговением представляя, как горячая вода смоет с него соль, пот и липкую пыль дороги.              — Но есть нюанс, — Тэхён ткнул большим пальцем в сторону пристройки. — Бойлер древний, как мамонт. Воды на одного хватает, на двоих — нет. Так что, если тоже хочешь в душ, придётся либо ждать два часа, пока новый котёл нагреется, либо нужно идти одновременно. Выбирай.              Чонгук замер, переваривая информацию. Хотелось истерично расхохотаться. Мыться одновременно? В тесной, наверняка, кабинке? С Тэхёном? С человеком, который сутки назад ткнул его лицом в самый постыдный и тщательно скрываемый угол его жизни? Да, Чонгук яростно всё отрицал, отбивался, но Тэхён знал, как любой хищник знает, что его добыча питается травой. И сейчас это что вообще значит — проверка на прочность? На границы? Или просто безразличная к его персоне констатация бытового факта?              — Одновременно, — повторил он слабым эхом, не в силах представить себе ожидание в два часа в этом состоянии.              — Ладно. И ещё… — Тэхён сплюнул на песок и потер переносицу. — У меня там есть одежда. Можешь взять, что подойдёт. Если… если не брезгуешь.              В его голосе не было вызова, только странная, усталая осторожность. Но Чонгук всё равно внутренне сжался, почувствовав укол.              — С чего бы мне брезговать? — спросил он, и в тоне прозвучала невольная обида.              Тэхён посмотрел на него без тени насмешки.              — Потому что всё, что здесь лежит, не стиралось с тех пор, как я отсюда уехал. Года три, не меньше. Пыль, запах затхлости… Просто чтобы ты знал. Это не свежее бельё из отеля.              Теперь Чонгук понял. Это был всего лишь акт заботы. Странной, неуклюжей, но заботы. Попытка разделить неудобство и хоть как-то смягчить дискомфорт в рамках скудных местных возможностей.              — Понял, — кивнул Чонгук, и обида растаяла, сменившись смутной благодарностью. — Не брезгую. Давай что-нибудь. И… спасибо.              Тэхён в ответ лишь махнул рукой — мол, ерунда — и, подобрав оба скейта, направился к тёмному проёму лестницы. Он растворился в нём, оставив Чонгука одного под небом, где звёзды на востоке уже скоро должны были начать таять, уступая место первой бледной полосе зари.                     

***

                    Тэхён разделся первым — быстро, без церемоний, скинув одежду на пол грубой стопкой. Мощная струя горячей воды обрушилась на него тропическим ливнем, сразу застилая кабину паром. Он встал под неё, запрокинув голову, позволив воде стекать по лицу и шее.              Чонгук мешкал недолго, глядя на его спину, очерченную контрастом мокрой кожи и пара. Затем сдернул толстовку, футболку, зацепив за ворот сзади. Они оба служили в армии. Были одного пола. В любой другой ситуации подобная необходимость не была бы ничем интимным и не вызвала бы дискомфорта — общие душевые были обыденностью, рутиной, лишённой всякого стыдливого подтекста.              Но эта ситуация не была «любой другой». Воздух здесь был густым от пара и невысказанного, остававшегося за скобками напряжения. Чонгук скинул штаны с бельём одним движением и шагнул внутрь. Кабинка оказалась чистой, почти стерильной, выложенной мелкой белой мозаикой, которая блестела под светом единственной матовой лампы.              Он задёрнул шторку и прижался к противоположной стенке, оставив между ними пространство, которого хватало, чтобы не касаться друг друга, но не хватало, чтобы игнорировать присутствие. Шум воды стал единственным звуком, заглушающим всё — и прерывистое от волнения дыхание, и слишком громкий стук собственного сердца. Горячая вода жгла кожу, смывая усталость в мышцах и пот, но не могла смыть это новое, щемящее осознание близости. Они стояли спиной друг к другу, два силуэта в клубящемся тумане, отмывая с себя дорогу, остров и тяжесть прожитых часов, но эта тишина между ними была бомбой с отложенным действием.              Вдруг Чонгук вздрогнул — не от неожиданности, а от неуместной нежности невесомого касания к локтю. Даже сквозь пелену пара и шум воды оно ощутилось как разряд тока — точный и жгучий толчок. Он обернулся вполоборота.              — Гель.              Тэхён протянул флакон, повернувшись к нему всем телом. Вода ручейками стекала по его вискам, собиралась в капли на скулах и ныряла вниз — по резкой линии челюсти, в ложбинку шеи, разбиваясь о ключицы и устремляясь дальше, по рельефу груди и живота. Ниже, — Чонгук заставил взгляд упереться в белую, сверкающую плитку стены за его плечом — сработал внутренний запрет: удерживать линию горизонта, не пялиться. Тэхён же, казалось, не страдал от подобных загонов. Его взгляд был вязким, физически ощутимым, как прикосновение. Он осматривал его всего с головы до ног — изучал. Медленно, детально, без тени смущения. И оттого — невыносимо провокационно.              Чонгук взялся за гель, но Тэхён не торопился его отпускать.              — А ты в охуенной форме, — выдал он. Ровным, непринуждённым тоном, что делало эту фразу вдвойне взрывчатой. И втройне многозначной.              Слова повисли в горячем, влажном воздухе, смешавшись с паром. Они прозвучали как комплимент. Как ёбаный блядский флирт.              Чонгук почувствовал, как по спине, под струями почти обжигающей воды, пробежал холодный спазм. Его собственное тело внезапно стало ему чужим — гиперосознанным, чересчур самостоятельным.              Мышцы живота напряглись сами собой, стянулись в тугой рельеф, будто стремясь соответствовать этой оценке. Первые предвестники возбуждения покалывали внизу живота, норовя выдать его с потрохами. Он выхватил флакон и выдавил гель на ладонь. Намного больше, чем ему требовалось — густая оранжевая медуза растеклась по ладони, грозя свалиться, пахнущая обволакивающей, сладковатой свежестью. И, кажется, его погибелью.              Чонгук отвернулся. Слишком резко, принимаясь намыливать волосы.              Он втирал пену в кожу головы с такой силой, будто хотел вымыть её изнутри. Шум воды не помогал заглушить гул в собственных висках. Он не заметил, как Тэхён вышел из душевой.              Когда Чонгук наконец открыл глаза, сквозь пелену пены и воды он увидел лишь пустоту вокруг себя. Это не принесло облегчения — сердце ёкнуло от нового, острого укола тревоги. Он ушёл. Чонгук заторопился, сдирая пену с тела грубыми, поспешными движениями. Он не хотел оставаться здесь один, и не имел права выпускать этого демона из поля зрения. Хотя какой уж тут контроль. Он лишь злился, с каждой секундой всё яростнее. Злился на себя, на свою глупую, животную реакцию, на то, как легко Тэхёну удавалось вить из него веревки, дёргая за невидимые нити, словно опытный кукольник, наслаждающийся каждым неловким дёрганьем марионетки.              Вода вдруг резко похолодела. Ледяные иглы впились в распаренную кожу, заставив его вздрогнуть и выругаться сквозь зубы. Идеально. Великолепно. Последний унизительный щелчок. Чонгук выключил душ одним резким движением. Внезапная тишина оглушила.              Он выскочил из кабинки. Влажный, холодный воздух моментально обжег тело. Тэхён стоял у раковины в лиловой толстовке и капюшоне, всё ещё по пояс замотанный в полотенце. Он поймал в зеркале его отражение — взгляд был спокойным, но пристальным.              — Всё нормально? — спросил он, не оборачиваясь. Ровным, как и прежде, голосом.              Капли воды с волос Чонгука падали на холодный кафель. Грудная клетка обрывисто вздымалась от сбившегося дыхания. Он чувствовал себя обнажённым не физически — это пустяк. Он чувствовал себя обнаженным до самого позвоночника, до всех этих дрожащих, выставленных наружу нервных сплетений.              — Просто отлично, — бросил он в ответ, хватая своё полотенце и с силой оборачивая его вокруг бёдер. — Горячая вода закончилась.              — Угу, — всё, что выдал этот подонок в ответ и, всунув босые ноги в кроссовки, пошёл к выходу.              Чонгуку пришлось впопыхах протискивать мокрые ноги в спортивные штаны и на ходу натягивать на себя лонгслив, чтобы за ним поспеть.              На улице было ещё холоднее — не больше пятнадцати градусов. Резкий ночной ветер мгновенно продул сырой лонгслив, заставив Чонгука сжаться. Он видел, как в тусклом свете уличного фонаря на третьем этаже метнулась и погасла искра. Тэхён.              Чонгук взбежал по железным ступеням, сжимая в руке комок влажного полотенца. Тэхён стоял у двери на чердак, прислонившись к облупленной стене. Сигарета в его пальцах тлела мерцающей красной точкой. Он курил, глядя в тёмную даль, туда, где должен был кончаться остров и начиналось чёрное, невидимое море.              Чонгук затормозил, остановившись у перил. Их разделяло несколько шагов расстояния, продуваемого всеми ветрами. Он принялся просушивать волосы полотенцем, лишь бы не стоять просто так и не дать зубам начать стучать от холода.              — Не представляю, как ты выдержал несколько лет службы, — вдруг заговорил Тэхён задумчиво, не поворачивая головы. Дым вырвался клубами и тут же был разорван ветром. — Если ты не в состоянии без паники реагировать на чужие члены.              Слова повисли в ледяном воздухе, циничные и звонкие, как удар камнем по стеклу. Зачем он снова вернулся к этой теме? Чонгук же ясно дал понять, что это не то, что он с радостью готов обсуждать с первым встречным.              — Что за бред? — огрызнулся Чонгук, опуская руки. Собственный голос прозвучал надрывно и по-детски обиженно. Он тут же возненавидел себя за эту интонацию.              Тэхён лишь насмешливо усмехнулся, делая глубокую затяжку. Свет от тления сигареты на миг высветил его профиль — скулу, изгиб губы. В этом смешке не было злорадства. Только удушливое, неоспоримое превосходство: ну давай, попробуй меня переубедить.              — Это неправда, — слабо запротестовал Чонгук.              Тэхён оторвался от стены, подошёл к перилам и, стряхнув пепел, наконец повернулся к нему:              — Я же уже сказал: я не осуждаю.              В этот момент Чонгук понял, что проиграл.              Холодный ветер внезапно обжёг легкие, заставив осознать, что он давно перестал дышать. Полотенце повисло в руке бесполезным, мокрым грузом. Вся злость, всё отчаяние, вся паника схлопнулись в одну точку — в тихий, обречённый вздох:              — Что меня выдало? — спросил он. Уж явно не то, что он не стал разглядывать его в душе.              Тэхён сделал последнюю затяжку. Огонёк сигареты вспыхнул ярко, выжигая бумагу до самого фильтра. Он медленно выдохнул дым в небо и раздавил окурок о бетон.              — То, что ты на память набрал номер этого Сынмина, — ответил он, наконец поворачиваясь к Чонгуку всем телом. Его голос был спокойным, как поверхность лесного озера. — Никто не знает на память номера просто друзей.              — Ну, может быть я не никто.              Тэхён усмехнулся:              — Это уж точно.              Чонгук часто задышал — пристыженный, униженный и жалкий. Финал их сегодняшнего вечера грезился ему не таким. Не таким отрезвляюще кислым.              — Не знаю, зачем ты всё это начал, но, надеюсь, ты собой доволен, — Чонгук старался говорить ровно, чтобы ненароком не шмыгнуть носом. — Как там говорится? Вывел меня на чистую воду? Молодец. Можешь собой гордиться. Мистер гениальный разоблачитель.              Чонгук отвернулся, перенося вес тела на широкую планку проржавевших железных перил. Холод без сопротивления пронёсся по нему электрическим разрядом — от предплечий к макушке и до кончиков пальцев.              Тэхён молча достал еще одну сигарету. Зажигалка щёлкнула один раз, второй, пока не поймала секундное затишье, и кончик не задымился тлеющим угольком.              — Людей на самом деле очень легко читать, — сказал он, выпустив первую белёсую струйку дыма. Она уплыла в ночь, растворяясь в темноте без следа. — Но то, что я смог прочесть тебя — не моя заслуга, а твоя.              Он говорил спокойно, почти лениво, но в его словах была та же безжалостная меткость, что и во всех его движениях.              — В каком это смысле? — спросил Чонгук, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Он уже знал, что ответ его не обрадует.              Тэхён скинул капюшон и повернул к нему голову. Тусклый жёлтый свет падал на его лицо, выхватывая из темноты высокие скулы и делая взгляд нечитаемым, глубоким, как сама эта ночь.              — Если хочешь понять внутренний мир человека, послушай его оценочное суждение о тебе. Или о ком угодно. — Он сделал небольшую паузу, с притворной увлечённостью рассматривая свалку под их импровизированным балконом. — Думая, что говорят о других, люди всегда говорят о себе. Всегда. Это аксиома без исключений. Мы, Чонгук, невероятно примитивные существа. Отражатели, а не наблюдатели. Стекло, покрытое серебром. В других замечаем только то, что есть в нас. Хорошее или плохое — неважно. Свой страх, свою жадность, свою красоту и уродство. Свою любовь. Свою грязь.              Чонгук молчал. Тишина вокруг была насыщенной, звёздной и благоухающей, но внутри у него всё кричало от злости и боли. Он смотрел на тлеющую сигарету в пальцах Тэхёна, а в голове, с болезненной, унизительной ясностью, всплывали его собственные выводы. Его психологические портреты. Его анализ «Демона».              Преступник не мог быть воспитан в полной семье. — Чонгук судил по себе.              Родители наверняка его не любили. Не принимали. Не видели в нём талантов.              То, чего он сам боялся больше всего: перестать быть в глазах других правильным.              Своими делами он хотел завоевать их любовь, признание.              И разве не этим он сам занимался всю жизнь? Доказывал миру, начальству, системе, друзьям, родителям, что он чего-то стоит? Что его можно любить? Что его существование имеет вес?              Неудивительно, что из нас выплёскивается то, чем мы переполнены.              — Он конченный кретин, если посмел разбить тебе сердце.              Чонгук повернулся к нему так резко, что хрустнуло в шее. Мысли, сбитые философским разговором о природе человека, на миг застыли, не в силах осмыслить этот стремительный, грубый поворот к чему-то личному.              — Ты о чём? — уточнил он низким шёпотом.              — Этот Сынмин. — Тэхён выдохнул имя, будто сплёвывая что-то горькое. — Бесхребетный трус и мямля. Если бы он действительно заботился о тебе, он бы не ушёл тогда. Не сдался бы так легко.              Слова повисли в холодном воздухе — откровенные, беспощадные, лишённые даже тени утешения. Это был диагноз, вынесенный с той же холодной уверенностью, с какой он минуту назад говорил об аксиомах людской натуры.              Чонгук сжал перила так, что ржавые чешуйки впились в ладони. Внезапная, странно-сладкая горечь на миг затопила прежний стыд.              — Ты бы не сдался? — Чонгук улыбнулся, делая ударение на первом слове.              Тэхён даже не моргнул. Он встретил его взгляд, и в уголках его глаз собрались лучики того самого, невыносимого озорства.              — Я бы не сдался, — согласился он, отзеркаливая улыбку. — А ты быстро учишься.              Чонгука накрыло необъяснимое головокружение, будто мир резко накренился на опасном вираже. Земля под ногами не поплыла, но само пространство вокруг начало терять чёткость. Границы, которые он так яростно охранял — между собой правильным и собой настоящим — растворились в чистом воздухе ночи. Они говорили о его личной жизни. Не как о мерзости или позоре, а как о чём-то… обыденном. О простых, человеческих отношениях между двумя взрослыми людьми. И это оказалось самым шокирующим. Чонгук не думал, что когда-нибудь позволит себе иметь на это право, а тем более — обсуждать это с кем-то вроде Тэхёна.              — Он не разбивал мне сердце, — сказал Чонгук. Чётко, без тени смущения, глядя Тэхёну прямо в глаза. — Это я от него ушёл.              Тэхён медленно кивнул, и на его лице расплылось выражение глубокого, почти животного удовлетворения.              — И правильно сделал.              Тэхён медленно выдохнул дым, бросил окурок в темноту и сделал два неспешных шага в сторону Чонгука. Теперь он тоже облокотился на проржавевшие перила, склонившись вперёд. Он встал так близко, что сначала рукав его толстовки коснулся рукава Чонгука, а затем и их плечи соприкоснулись — плотно, не как случайное касание, а как осознанное вторжение в личное пространство. В этом прикосновении была не просто близость, а словно невербальная демонстрация, воплощение его слов: Я бы не сдался. Он не отступил. Он приблизился.              Вместо того чтобы отодвинуться, Чонгук застыл. Холодное железо слегка прогнулось под их общим весом. От точки соприкосновения плеч, сквозь слои ткани, шла волна странного, концентрированного тепла, вопреки стойкой ночной прохладе. Тэхён не смотрел на него. Он смотрел вдаль, на рваную линию верхушек деревьев, но всё его внимание, напряжённое, как струна, было приковано к человеку рядом.              Чонгук повернул голову. Тэхён повернул свою. Их взгляды встретились. Так близко, что Чонгук видел мельчайшие детали: густоту нижних ресниц, отблеск тусклого света в тёмной, почти чёрной радужке, крошечную, незамеченную ранее царапину на скуле — след небрежного бритья. Это была не просто встреча взглядов. Это было словно новое знакомство. Безмолвное и откровенное.              Правила игры не были озвучены, но оба их понимали: нельзя моргнуть первым. Нельзя отвести взгляд. Нужно выдержать — не просто взгляд, а всю бездну, которая в нём открывалась. Чонгук всё ещё видел в этих глазах всё то, что пугало его раньше: холодный расчёт, безграничную уверенность, готовность переступить через всё. Но теперь, в этом неестественно близком соседстве, он различал и другое. Усталость, залегшую в уголках. Одиночество, столь же абсолютное, как и его собственное. И вопрос, который витал в воздухе между ними: И что теперь?              Он чувствовал, как учащается его пульс, отдаваясь гулким стуком в висках. Веки хотели сомкнуться, защититься от этого пронзительного, разоблачающего внимания. Но он не отводил глаз. Вместо рефлекторного желания спрятаться пришло острое, почти болезненное любопытство. Он изучал карту этого лица, этого взгляда, пытаясь найти в нём трещину, слабину, хоть что-то человеческое и уязвимое, что могло бы проложить между ними мост.              Тэхён первым нарушил молчание, но не зрительный контакт. Его губы, сухие и слегка потрескавшиеся, тронула едва заметная улыбка — не насмешливая, а какая-то… оценивающая.              — Боишься меня? — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в далёком шуме растревоженной ветром листвы. Взгляд его на миг скользнул вниз, к губам Чонгука, и вернулся обратно к глазам.              Чонгук не ответил на этот уже риторический вопрос. Он лишь глубже вгляделся в тёмные зрачки перед собой, чувствуя, как последняя граница между осторожностью и влечением, между отвращением и магнетизмом, окончательно тает в этой долгой, невыносимой, затягивающей паузе. Их плечи по-прежнему соприкасались, и теперь это было единственной точкой опоры в мире, который потерял все привычные ориентиры.              Тэхён медленно, давая Чонгуку все шансы отпрянуть, приподнял руку и кончиками пальцев провёл по его виску, сдвигая непослушную прядь волос. Прикосновение было на удивление трепетным, вопиюще несовместимым с тем, что Чонгук знал об этих руках.              — Я так и не успел нормально поблагодарить тебя за помощь, — сказал Тэхён, наклоняясь ближе к его лицу.              Чонгук измученно замотал головой, касаясь кончиком носа его носа:              — Ещё ничего не кончено.              И прежде чем он успел осознать происходящее, губы Тэхёна коснулись уголка его рта. Сначала — лёгкое, пробующее прикосновение, будто испытывающее границы дозволенного. А потом губы сместились к центру. Ещё один поцелуй. Мягкий и нетребовательный.              Выброс адреналина затряс Чонгука и выбил из лёгких весь воздух. Он находился в сознании, но осознанности в нём почти не оставалось.              Вдруг внизу раздался грохот, за которым последовал собачий лай и какая-то возня. Чонгук вздрогнул, широко распахнув глаза. Взгляд скользнул мимо лица Тэхёна, в тёмный провал двора. Он инстинктивно отстранился — готовясь к встрече с невидимым наблюдателем, которого мозг уже любезно вырисовывал в каждой тени. Куда он спрятал свой пистолет? За книгами на полке, когда Демон уходил в ресторан забрать ужин.              Тэхён тихо рассмеялся — низко и бархатно.              — Это Лекса, — тихо пояснил он, почесав пальцем переносицу. — Собака местных рыбаков. Она здесь за главного, вечно гоняет соседских котов.              — Сюда ведь могут нагрянуть ищейки? — Внезапная мысль ударила в голову шаром для лома стен. Чонгук вытянулся, превращаясь в один оголённый нерв. Почему он не подумал об этом раньше? — Они знают, что здесь живёт твой дед. Первое, что они проверят — твоего последнего родственника. Это же очевидно, что ты можешь попробовать сбежать сюда.              — Никто сюда не нагрянет. — Тэхён мягко, но требовательно положил ладонь Чонгуку на затылок, вернув его взгляд к себе. В его голосе не было раздражения, только плоская, железная уверенность. — Ресторан давно продан третьим лицам через офшор. Дед по документам находится в Пусане в частном пансионате. Здесь мы в безопасности. Если бы за эти дни на территорию ступила хоть одна чужая нога, мне бы уже сообщили.              Он говорил это, глядя ему прямо в глаза, и каждое слово было пропитано тяжестью опыта человека, который годами учился быть невидимкой. Эта непоколебимая уверенность была заразительной и тяжёлой, как свинцовое покрывало. Она давила на панику, вытесняя её.              — А если они готовят засаду?              Тэхён, всё ещё держа его за затылок, начал медленно сокращать дистанцию. На этот раз его движение не было испытанием или проверкой. Оно служило утверждением. Кульминацией его искреннего притяжения.              — Не думай ни о чём, — прошептал он, и его дыхание смешалось с его дыханием. — Не дай им украсть у нас эту ночь. Будь здесь и сейчас. Со мной.              Чонгук так устал. Устал казаться ведомым. Устал изображать непонимание, притворяться глупцом, который не осознаёт собственных желаний, пока их не высветят, как прожектором, и не ткнут в них носом. Устал от игры, где все ходы всегда делал Тэхён. Отчаяние, усталость и эта выжигающая всё решительность слились в одно — в ясное, неумолимое стремление.              Он не стал ждать, пока губы Тэхёна снова коснутся его. Он сам двинулся навстречу — короткий, решительный рывок, который стёр и без того ничтожное расстояние между ними. Его рука взметнулась и впилась пальцами в мокрые от ночной сырости короткие волосы на затылке Тэхёна, властно притягивая его к себе. Смело и требовательно.              Их губы встретились уже не мягко, не невинно. Чонгук захватил его поцелуй, открыл его для себя сам, уверенно проталкиваясь в рот языком и принимаясь вылизывать и одновременно засасывать в себя всю его суть. Это был его ответ — медленный глубокий поцелуй, сознательное погружение. Чонгук обожал целоваться и, чего уж греха таить, был чертовски в этом хорош.              Тэхён на мгновение застыл, ошарашенный его напором — тело его напряглось, но он не отпрянул. Он ответил на поцелуй с той же неукротимой жаждой, перехватывая инициативу и тут же уступая, принимая над собой чужую власть. Его руки сомкнулись на бёдрах Чонгука, впиваясь в ткань спортивных штанов, прижимая его к себе с такой силой, что у обоих перехватило дыхание.              Со стороны они напоминали двух измождённых путников, дорвавшихся до источника после долгих недель знойной засухи. Это была слепая, животная ясность в ночной тьме, жар двух тел, пытавшихся стать одним целым — если не навсегда, то хотя бы до конца этой ночи, чтобы забыть, что мир за пределами их сцепленных пальцев и сплетённых сердцебиений всё ещё существует, дышит и ждёт.              Они так и не разомкнули губ, двигаясь к чердачной двери слепым, сплетённым шагом двух опьянённых тел — не алкоголем, а этим внезапным, всепоглощающим правом друг на друга. Чонгук пятясь, ведомый Тэхёном, который не отпускал его ни на сантиметр, спиной нащупал дверной косяк. Заскрипели старые петли.              Пространство сузилось до размеров каморки, пропахшей пылью, залежалыми вещами и морской солью. Дверь захлопнулась сама собой от сквозняка, и этот звук — глухой, финальный хлопок — словно отрезал последнюю нить, связывающую их с внешним миром.              Именно тогда Тэхён разорвал поцелуй. Не отстранившись, а лишь сменив цель. Его губы, влажные и горячие, соскользнули по линии челюсти Чонгука, нашли бьющуюся точку на шее и впились в неё мучительно нежным, влажным засосом, который заставил Чонгука замычать, запрокинув голову на дверь. Его руки, всё это время сжатые в кулаки, разжались и взметнулись под толстую ткань лиловой толстовки, нащупывая под ней горячую, гладкую кожу спины, рёбра, напряжённые мышцы пресса.              Тэхён исследовал его так же методично, жадно, как будто составлял на ощупь карту нового, только что завоёванного государства. Они скользили по бокам, по груди, задирали мокрый лонгслив. Проворные пальцы скользнули под резинку спортивных штанов, а затем — тёплая, тяжёлая ладонь накрыла его полностью, кожей к коже, констатируя твёрдый, пульсирующий орган, который Чонгук тщетно пытался игнорировать.              От прикосновения у Чонгука свело икры. По животу пробежала судорога, низкая, томительная волна жара, от которой перехватило дыхание уже окончательно и бесповоротно. Он прошипел нечленораздельное «блять», вдавившись затылком в дерево. Стояло так сильно, что каждый удар сердца отдавался в паху тупой, сладкой болью, грозя разорвать его изнутри. Это не имело ничего общего с низменным возбуждением. Это было вожделение — бесстыдное и всепоглощающее.              Чонгук едва не подавился воздухом, когда Тэхён подхватил резинку его штанов и, стянув их вниз до колен, резко опустился перед ним на колени, всё ещё туго обмотанный полотенцем. Половица жалобно скрипнула, и Чонгук ощутил тепло дыхания абсолютно непозволительно близко.              — Что ты делаешь? — простонал он на выдохе, хватаясь пальцами за короткий, колючий ёжик волос, давая Тэхёну шанс передумать.              — Хочу тебе отсосать, — ответил Тэхён голосом, хриплым от желания и странно-деловым, будто он озвучивал пункт плана из ежедневника. Его дыхание, горячее и влажное, коснулось кожи, и Чонгук почувствовал, как в голове, в висках, за грудиной взрывается что-то ослепительное — фейерверки и целые каскады белого, оглушающего света. Он надеялся на многое — на поцелуи, на объятия, в конце концов они могли бы подрочить друг другу в темноте, получить долгожданную, опустошающую мысли разрядку. Но не на это. Не настолько откровенную близость.              Желание, дикое и паническое, ударило в него с новой силой, смешавшись с ужасом перед таким уровнем доверия.              — Я тоже… тоже хочу, — выдохнул Чонгук, и голос его сломался. Но хотел он не того же. Он хотел равенства. Симметрии. Чтобы не один он находился в этой роли немого созерцателя. Его руки подхватили Тэхёна под мышки, пальцы впились в толстую ткань толстовки, и он с настойчивостью, которой в нём, казалось, не оставалось, потянул его наверх, заставляя подняться на ноги.              Тэхён позволил поднять себя, но в его глазах, тёмных и огромных в полумраке, плескался какой-то дикий, нездоровый блеск. Он стоял теперь, тяжело дыша, а Чонгук, не отпуская впившихся в ткань пальцев, чувствовал, как дрожь проходит по его собственному телу.              Он потянулся к полотенцу на его бёдрах, чтобы снять его, но Тэхён резко перехватил его руку, крепко сжав запястье.              — Я тоже тебя хочу, — увереннее повторил Чонгук.              — Тогда… — Тэхён истерично хохотнул, коротко и резко, как лопнувшая струна. — Тогда надеюсь, ты не будешь против, если я забью бонг. Потому что иначе... боюсь, у меня просто не встанет. Вообще, — он потёр ладонью лицо, и в этом жесте было столько усталой, уязвлённой откровенности, что она напугала сильнее, чем вся его прежняя, бесконечная неуязвимость. — Только не бери на свой счёт, ладно? Просто… если я не выключаю голову, то тело обычно не включается.              И это, как ни парадоксально, не вызвало у Чонгука больше никаких вопросов.              — Ладно, — тихо сказал он, всё ещё не отпуская его толстовку. — Если тебе это нужно.              Тэхён отстранился, и его движения моментально обрели тот самый холодный, почти автоматический ритм, который так пугал Чонгука в других обстоятельствах. Сейчас это было похоже на ритуал спасения. Он зажёг светильник, достал из выдвижного ящика старого комода короткий бонг из толстого стекла, залил в колбу воды из стоявшей на полу бутылки, из покрытой ракушками шкатулки достал пакетик с измельчённой травой и с аккуратным движением насыпал зелёной крошки в чашу. Каждое движение было выверенным, экономичным, лишённым суеты.              Когда он поднёс зажигалку, лицо его в мигающем свете пламени было непроницаемым и сосредоточенным, как у пилота космического шаттла.              Именно тогда Чонгук подошёл. Не зная, что ещё делать со своим телом, со своей неловкостью и этим тоскливым чувством беспомощного наблюдателя. Он встал сзади, осторожно обнял его за талию через толстовку и положил подбородок на его плечо, впитывая запах сигаретного дыма, шампуня и стирального порошка. Тэхён не вздрогнул, лишь на мгновение замер, и напряжение в его спине под ладонями Чонгука начало медленно, градус за градусом, таять.              Он приник губами к мундштуку, и лёгкое бульканье воды наполнило комнату. Белый дым, плотный и едкий, потянулся по трубке, и Тэхён затянулся глубоко, жадно, закрыв глаза, как будто вытягивал из огня не кайф, а настоящее лекарство.              Тэхён выдохнул, и огромное облако дыма уплыло в темноту комнаты. Голос его, когда он заговорил, уже звучал иначе — на полтона ниже, с ленивой, нарастающей тягучестью.              — Хочешь? — он протянул бонг через плечо, не оборачиваясь. — Поможет не пялиться на меня, как на психа в аквариуме.              Чонгук коротко кивнул в его спину, и принял тяжёлое, прохладное стекло. Он не был фанатом, но сейчас это казалось естественным продолжением дел. Он приложился к мундштуку, Тэхён чиркнул для него зажигалкой, и мир, резкий и чёткий, начал почти мгновенно обретать мягкие, размытые края. Тревога не исчезла полностью, но значительно отступила, превратившись в отдалённый фоновый контур. А близость Тэхёна, его тепло и непоколебимая сила стали единственным по-настоящему реальным якорем в этой медленно плывущей комнате.              Сейчас Чонгук был собой и одновременно кем-то другим, неправильным для большинства, бракованным, той версией себя, которая не могла существовать во все другие дни его жизни кроме сегодняшнего.              Тэхён взял у него бонг, поставил и, притянув Чонгука за грудки, прижал к себе всем телом. Они снова начали целоваться, беззвучно, и теперь невыносимо развязно. Руки Чонгука, наконец выпустившие ткань толстовки, полезли под неё, сдирая её вверх, освобождая горячее тело от одежды с тем же нетерпением, с каким ребёнок освобождает подарок от подарочной упаковки. В ответ Тэхён одним резким движением стащил с него лонгслив.              Дым сделал пространство комнаты безопасным, а кожу — невероятно чувствительной.              Язык Тэхёна, горьковатый от дыма, скользил по его языку с такой откровенной, изучающей нежностью, что у Чонгука подкосились колени. Он всё-таки снял с него полотенце, и когда они рухнули на кровать, их руки сплелись в одной цели — сбросить спортивные штаны, наконец стирая последнюю преграду.              Чонгук не дал Тэхёну опомниться. Он оседлал его первым, обездвиживая крепкими бёдрами и, опустившись ниже, взял у него в рот. Некоторое время его член всё ещё был маленьким и мягким, но это не оскорбляло и не расстраивало, а лишь будоражило в жилах неистовый всплеск азарта. Тэхён сел рывком, потянувшись к его шее, чтобы снять с себя, но тут же с низким стоном упал на подушки, выгибаясь ему навстречу. Должно быть в этот момент он отпустил ситуацию и позволил себе расслабиться, потому что его естество начало набухать и твердеть, заполняя сначала рот, а потом и глотку.              Чонгук отстранился, скользя размытым взглядом по результату своей работы, и лицо его озарила медленная, блаженная улыбка.              — Ого, — выдохнул он, и слова потекли сами, будто он думал вслух. — Ты посмотри, какой он... стал. Офигенная эрекция, я тебе скажу.              Он осторожно, с почти научным интересом провёл подушечкой большого пальца по напряжённой коже. Его член действительно был очень красивым в боевом виде: ровным, толстым, с идеально пропорциональной крайней плотью. Тэхён, вздрогнув от прикосновения, удивлённо приподнял голову.              — Я что, только что сделал комплимент твоей эрекции? — нахмурившись, весело расхохотался Чонгук, перенося вес тела на локоть. — Кто-нибудь когда-нибудь делал комплимент твоей эрекции? Моей вот нет. Но это наверное и к лучшему. Я вообще не понимаю концепции комплиментов, они ведь зачастую звучат так неправдоподобно...              — Боже, я и не думал, что ты можешь быть таким болтливым!              Тэхён хрипло рассмеялся, садясь на кровати и выпутываясь из его объятий.              — Что ты делаешь? — запаниковал Чонгук.              — Тшшш, я здесь. — Тэхён поцеловал его в губы, в подбородок, в шею, лизнул сосок и оставил мокрые отпечатки губ на каждом кубике пресса, продолжая опускаться ниже, пока не оказался в зеркальном к нему положении.              Их тела сложились в эргономичную фигуру, и это было одновременно неловко и ослепительно прекрасно. На секунду воцарилась пауза — вызванная не сомнением, а предвкушением. Теперь Чонгук одновременно видел его член перед своим лицом и ощущал на своём собственном изнывающем органе волны горячего дыхания.              Они одновременно устремились навстречу друг другу, и остатки неловкости растворились в обжигающем лёгкие, интимном слиянии.              Они двигались в странной синхронности, будто волна удовольствия перекатывалась от одного к другому как по сообщающемуся сосуду. Они доводили друг друга до предела собственными ртами, отступали, оставляя один лишь язык и пальцы, и снова начинали брать методично и глубоко, пока всё пространство не превратилось в сплошной, горячий, влажный белый шум — мешанину из тяжёлого дыхания, задушенных стонов и звонких причмокиваний.              Для Чонгука это было новое чувство, новый опыт. Он не знал себя прежде таким раскрепощённым, и ему это, чёрт возьми, нравилось.              Чонгук почувствовал, как всё в нём натягивается до предела, и в тот же миг услышал надрывный, утробный рык Тэхёна, почувствовал судорожное движение его бёдер и горьковатый тёплый поток у себя во рту. Это стало сигналом, разрешением, и его собственное тело выплеснуло всю накопленную тяжесть наружу долгой, сокрушающей волной блаженства.              Чонгук почувствовал, как Тэхён отстранился и сплюнул в ладонь.              — Можешь... вытереть мою сперму о покрывало, — сказал он, расслабленно устраиваясь на спине.              — Нет необходимости, — пролепетал Чонгук с глупой улыбкой, бездумно уставившись в деревянный потолок. Он только что сделал другому мужчине минет с окончанием, и он, по какой-то необъяснимой причине, необычайно собой гордился.              На то, чтобы шевелиться, не осталось никаких сил.              Тэхён умостил голову около его колена и замер:              — Прости что не предупредил, — в его голосе не было и намёка на сожаление. — Просто я не люблю кончать в воздух.              Чонгук удивленно вскинул брови:              — Мне стоит это запомнить?              Тэхён ответил ему в той же сладкой, игривой манере:              — Скорее, не стоит об этом забывать.              Чонгук до сих пор в полной мере не осознавал, что же только что между ними произошло.               Когда все звуки стихли, они просто разлеглись рядом на спине, сцепившись конечностями, мокрые от пота и опустошённые. Чонгук нашарил ладонь Тэхёна и переплёл с ней пальцы. Возможно, этот порыв нежности был неуместным, но ему было плевать. Умиротворение, накрывшее его с головой, казалось волшебным, и он хотел разделить эти чувства с Тэхёном. Он много чем хотел с ним поделиться.              — Во времена службы действительно было паршиво, — вдруг произнёс он, разглядывая деревянный узор на потолочной балке. — Это не проблема, скрывать, что тебя интересует твой пол. Проблема — скрывать это, когда тебя привлекает кто-то конкретный.              Чонгук замолчал, и Тэхён долгое время не комментировал его слова тоже. Наконец он спросил:              — Тебя спалили?              — Нет.              — Значит было не настолько паршиво.              — Говоришь так, будто знаешь об этом на своём опыте.              — Ну… Я отслужил в армии три года и мне хватило ума не трахать никого из своего взвода.              Чонгук тихо рассмеялся, и смех его сорвался на хриплый, усталый выдох.              — Как бы там ни было, я ни о чём не жалею, — сказал он после паузы. — Если бы даже служба не была обязательной… я бы всё равно прошёл её. Добровольно.              Тэхён приподнялся на локте, чтобы разглядеть его лицо. В его взгляде плеснулось неподдельное, почти детское недоумение.              — Зачем? — спросил он просто.              — Потому что я люблю свою страну, — ответил Чонгук, и в его голосе не было ни пафоса, ни вызова. Только плоская, как шахматная доска, уверенность. — И если вдруг начнётся война, я хочу быть результативным. Чтобы суметь защитить тех, кто мне дорог. Семью, друзей.              Тэхён откинулся обратно, уставившись в потолок. Его напряжённый профиль в полумраке казался вырезанным из мрамора.              — Если у нас когда-нибудь начнётся война, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, — лучшее, что ты сможешь сделать для своей семьи — это в первую же секунду, не оглядываясь, взять и увезти их как можно дальше отсюда.              — Это называется дезертирством, — отрезал Чонгук, и в его тоне зазвучала лёгкая обида. — Сбегать будут только трусы.              — Нет, — Тэхён повернул к нему голову. В его интонации не было ни осуждения, ни желания спорить. — Это и называется защитой. Никакая война, Чонгук, никогда не касается людей. Солдат в окопах, женщин на развалинах городов, осиротевших детей — нет. Войны ведутся только за влияние и ресурсы. А твоя жизнь, жизнь твоей матери, твоего будущего ребёнка…              Он замолчал, будто ему было тяжело произносить следующие слова вслух.              — …стоит дешевле одного патрона в магазине солдата. В любой армии мира. Люди — лишь расходный материал в чужих расчётах. И единственный способ выиграть в любой из войн — выжить.              Слова повисли в воздухе, и за ними наступила звенящая тишина.              — Я с тобой не согласен, — тихо, уже без прежней уверенности сказал Чонгук.              — Я знаю, — так же тихо ответил Тэхён. — Ты и не должен соглашаться. Просто… Я надеюсь, ты никогда не окажешься перед этим выбором.              Через несколько долгих минут Тэхён заёрзал на постели, поднялся и начал одеваться. Чонгук лениво следил за ним взглядом, ещё находясь во власти сладкого, липкого оцепенения.              — Куда ты? — спросил он, слегка повернув к нему голову. Не из соображений контроля, а исключительно из заботы.              — Никуда.               Тэхён обошёл изголовье кровати и присел на корточки, вжимаясь плечом в пыльный промежуток между полом и пружинным блоком.              Из темноты последовательно появились пять картонных коробок из-под кроссовок, потрёпанный кожаный чемоданчик с потускневшими уголками, а затем — продолговатый жёсткий кейс с матово-чёрным покрытием и толстыми застёжками. Форма была слишком узнаваемой, даже без опознавательных знаков. Это был кейс для оружия.              Вся расслабленность слетела с Чонгука мгновенно, будто его окатили ледяной водой. Он приподнялся на локте, глаза расширились, следя за каждым движением. Адреналин, только что усыплённый оргазмом и дымом, снова забился в висках.              Тэхён, не глядя на него, несколько раз хрустнул шеей и поставил кейс на смятую простыню рядом с собой. Щелчок одной застёжки. Щелчок второй. Он откинул крышку.              Внутри, аккуратно уложенные в вырезанные по форме углубления из плотного серого поролона, лежали песочного цвета разобранные части винтовки.              Чонгук замер. Его мозг, заточенный на работу со столичной преступностью, где чаще мелькали «Макаровы» и обрезы, на секунду завис, сканируя информацию. Стальной холод ствола с характерным утолщением дульного среза — пламегаситель или глушитель? Массивная продольно-скользящая затворная группа. Длинная, тяжёлая на вид ствольная коробка, и отдельно — приклад сложной формы, с регулируемой щекой. Это было оружие не для перестрелки в подворотне. Это была профессиональная военная винтовка. Для терпения и одного точного выстрела.              — Это же... — голос Чонгука сорвался на хрип. Он знал марку. Видел в учебниках, когда изучал досье киллеров международного класса. — Аккураси AX MC. Калибр... 338 Лапуа Магнум?              Он произнёс это без уверенности, скорее как аматор, выудивший название из глубин оперативной памяти. Подобный калибр патрона был способен поразить цель на расстоянии трёх футбольных полей и больше. Оружие снайпера. Оружие профессионала, который работает с холодным расчётом, без суеты, за много километров от своей жертвы. Рабочий инвентарь Демона.              Тэхён, наконец, поднял на него взгляд: усталый и снова непроницаемо серьёзный.              — Близко, — тихо сказал он, проводя пальцами по холодной стали ствола. — Это AX SR — более поздняя версия. Далеко не лучшая в своём классе, зато мультикалиберная. Можно быстро переставить ствол. Сейчас на нём 308 Винчестер. Для моих… текущих нужд хватит с избытком.              У Чонгука закололо под рёбрами.              — Каких нужд? — спросил он.              — Моё последнее дело, — Тэхён поднял на него взгляд. Это был прежний взгляд Демона, без тени лёгкости и веселья, полный непоколебимой решимости. — Я же говорил. Нужно кое-что забрать, чтобы закончить последнее дело.              — Убить ещё кого-то? — Чонгук часто заморгал, прогоняя пелену ядовитой неги. Он сел на кровати, пытаясь осмыслить услышанное, но у него не получалось ясно соображать. Горечь тревоги и страха поднималась от желудка к горлу, утяжеляя дыхание. Он начинал задыхаться.              Демон молча опустил крышку кейса и как ни в чём не бывало принялся защёлкивать замки.              — Кто это? — потребовал Чонгук. — Кто твоя новая жертва?              — Это не новая жертва, — прочистив горло, тихо проговорил он. — Это Ким Инсок. Моё неудачное дело, с которым я должен был покончить ещё в феврале.              — Что? — онемевшими губами пробормотал Чонгук.              Тэхён поднялся с кровати вместе с футляром, и Чонгук вскочил следом за ним.              — Не делай такое удивлённое лицо. — Демон остановился, обернувшись. Он тяжело вздохнул и, положив ладонь Чонгуку на щёку, слегка погладил кожу большим пальцем. — Договор есть договор. Я выполняю свою часть сделки, и тогда они выполняют свою.              — Ты не обязан это делать. Должен быть другой путь.              — В том-то и дело, — уголки его губ дрогнули в болезненной улыбке. — Нет никакого другого пути.              — Убийство президента — это не какое-то там покушение на рядового адвоката или айдола! — Чонгук неосознанно повысил голос. — Это не совпадение, что это именно то, на чём ты в итоге попался!              — Я сам допустил ошибку, и я должен её исправить.              — Нет! — Чонгук почти кричал. — Нет! Свяжись с ними и скажи, что ты не будешь этого делать. Пусть они дают тебе другое задание. Пусть они простят тебе эту «ошибку». Пусть они...              Демон с сожалением покачал головой:              — Он мой гатшот, Чонгук, понимаешь? Единственная карта из колоды для победной комбинации. Им нужен только он.              — Нет. — Чонгук не хотел ничего слышать.              Его будто бы связали и закрыли в стеклянной коробке для фокусов, которая стремительно заполнялась водой, а он должен был высвободить руки, нащупать скрытый люк и отыскать ключ, чтобы выжить. Он трепыхался в воде, не в силах сорвать оковы, но это всё равно ничего бы ему не дало. Потому что ключа не существовало. Его никогда не клали внутрь.              — Нет, — упрямо повторил он, лихорадочно озираясь. Взгляд упал на скомканные штаны в темноте у кровати, и он с острой, унизительной ясностью осознал: он стоит перед этим человеком абсолютно голым.              — Мне жаль, — тихо сказал Тэхён.              Чонгук отчаянно замотал головой:              — Ты не будешь это делать. Мы можем обратиться к какому-нибудь генералу армии или министру обороны… Ты пойдёшь по этому делу свидетелем...              — Чонгук…              — Или я просто тебя арестую. — Чонгук сокрушённо всплеснул руками. — Я не могу позволить тебе это сделать. Мне тоже. Очень жаль.              У Демона опасно сверкнули глаза.              — Ты обещал мне, — обманчиво мягко напомнил он. — Обещал, что поможешь.              — Потому что твоя якобы младшая сестра находится в заложниках у нашего агентства оборонной разведки? — Чонгук фыркнул. — Это только твои слова. Без единого реального доказательства.              Повисло долгое, мучительное молчание.              Не проронив ни слова, Демон медленно, как будто через силу, отвернулся и пошёл к письменному столу. Положив на него кейс, он достал с полки книгу с цветным корешком — «Мифы Древней Греции». Он раскрыл её примерно на середине — страницы послушно распались на две стороны. Потому что внутри что-то лежало. Тонкая стопка свёрнутых пополам белых листов. Демон бережно извлёк её и, вернувшись, молча протянул Чонгуку.              — Что это? — скептично спросил Чонгук, не торопясь брать листки в руки.              На лице Демона не дрогнуло ни единой мышцы.              — Посмотри сам.              Чонгук нехотя взял у него стопку листков. Вернувшись к кровати, он опустился на край матраса и развернул верхний пожелтевший лист, самый затрёпанный и помятый из всех.              Это было письмо.              Написанное от руки.              Детским почерком.              «Здравствуй, братик.              У меня всё хорошо. Я живу в большом-большом доме, и у меня есть отдельная комната. Она большая, даже слишком. Иногда мне в ней страшно, потому что очень тихо. Здесь живут ещё девочки, но они взрослые и со мной не играют и почти не разговаривают. Я вижу их за завтраком, но они делают вид, что меня нет.              По утрам у меня уроки, а вечерами я занимаюсь английским с мисс Джейн. Она добрая, у неё голубые глаза и смешные рыжие волосы. Она говорит, что у меня хорошо получается. И называет маленькой леди.              Братик, пожалуйста, забери меня отсюда.              Мне здесь плохо. У меня каждый день болит живот, и ночью я не могу уснуть. Я хочу домой. Хочу в свою старую школу, к учительнице Ким, даже если у неё строгий голос. Я больше никогда не буду говорить, что скучно на уроках математики, честно-честно! Я буду самой прилежной.              Господин Чхве говорит, что всё зависит только от тебя. Что если ты будешь очень-очень хорошо работать и слушаться, то я смогу вернуться домой. Он повторяет это каждый раз, когда приезжает. Он приезжает к нам в дом каждую субботу.              Я очень сильно по тебе скучаю. Очень. И по маме с папой. Я больше не прошу вернуть всё, как было. Я знаю, что нельзя. Я прошу только чтобы ты приехал. И чтобы мы были вместе.              Когда я остаюсь одна, я плачу так, что потом болят глаза. Пожалуйста, не забывай меня. Пожалуйста.              Господин Чхве разрешил написать тебе письмо, но сказал, что ты не будешь писать мне ответ. Ничего страшного, я на тебя не сержусь. Я понимаю, что тебе некогда, потому что тебе нужно усердно работать.              Я очень сильно тебя люблю.              Твоя сестрёнка.»              Чонгук пробежал глазами по письму. Сначала — по неловким детским завитушкам, по словам «большая комната» и «маленькая леди». Потом — по строчкам «болят глаза» и «я знаю, что нельзя». Кровь отхлынула от его лица, оставив внутри ледяную, тошнотворную пустоту. Каждая фраза била под дых, методично и безжалостно.              Он отложил листок на постель, раскрыл следующий. Письмо было похожего содержания: без какой-либо конкретики, но с огромными плитами манипулятивного давления, словно кто-то безжалостный подсказывал ребёнку, что и как лучше написать. Третье и четвёртое письмо Чонгук не стал читать дальше первой строчки, а вот пятое и шестое его заинтересовали. Они были написаны похожим почерком, но уже на английском.              И именно это стало для него последним неопровержимым доказательством, что письма не были подделкой. Ни один фальсификатор, какой бы профессиональный он ни был, не стал бы так рисковать. Не стал бы усложнять себе работу, вводя чужой для обоих язык. Язык, который ни у Тэхёна, ни у его сестры не был первым. Это была бы лишняя переменная, слабое звено, зерно, которое могло посеять сомнения. Настоящие кукловоды из структур избегали бы такой сложности. Они оставили бы всё на корейском: чисто, понятно, неопровержимо.              Мысль пронзила Чонгука отравленной стрелой: это всё было правдой. Вся чудовищная история — не вымысел отчаявшегося преступника. Настоящими преступниками были те, кто на протяжении шести долгих лет держали талантливого стрелка на коротком эмоциональном поводке, превратив в машину для убийств.              Чонгук поднял тяжёлый взгляд на Демона. Тот стоял неподвижно, незримым взглядом глядя на письма, но в линии его плеч, в напряжённой шее читалось всё то же — невыносимое ожидание приговора, будто Чонгук был последним судьёй.              Но это было правдой с самого начала — мольба о помощи, просьба спасти невинного человека.              Они держат его сестру. Уже почти семь лет. И постоянно напоминают маленькой девочке, что брат приедет и заберёт её домой. И в том, что он не приходит — только его вина. Этот груз висит на них обоих. И если душу брата уже давно выковали в сломленный инструмент для убийства, то детскую — методично перемалывали в пыль все эти годы. Пока ещё не окончательно. И, возможно, не бесповоротно.              Они хотели, чтобы он знал, что они увезли её далеко. В Штаты, Канаду или, может, в Новую Зеландию. Она могла быть на каком угодно континенте, но она всё ещё его ждала.              — Я хотел… — начал Чонгук и осёкся. Он собрал письма в стопку и протянул их обратно. Тэхён подошёл, опустился на край кровати рядом и забрал листки. Его пальцы сжали бумагу так, что она смялась с сухим шорохом.              — Я хотел спросить, нет ли у тебя фотографий, — выдавил из себя Чонгук.              Чонгук начал судорожно прикидывать в голове варианты. Возможно, он мог бы обратиться к родителям. Рассказать всё матери, попросить её задействовать их семейные связи. Но для этого ему нужно было что-нибудь вещественное, осязаемое.              Тэхён покачал головой:              — Фотографий сестры? — с горечью в голосе уточнил он.              — Не обязательно её отдельных, может, ваших общих, семейных.              — Нет.              Тэхён заглянул ему в глаза, очень долго в них что-то изучая.              — У меня бывали плохие дни, — с какой-то нездоровой улыбкой произнёс он. — Все фотографии, которые у меня были… я сжёг.              — На электронных носителях? — с надеждой спросил Чонгук.              Тэхён медленно покачал головой.              Чонгук тяжело вздохнул и поднялся.              — Мне нужно подумать, — глухо сказал он, направляясь к двери.              Демон не стал его останавливать.              Чонгук вырвался за порог, и прохладный чистый воздух ударил по телу, словно миллион крошечных иголок. Он сделал жадный, сдавленный вдох — но не мог надышаться. В горле стоял ком, мешавший дышать.              На востоке уже не было ночи. Небо окрасилось в розовато-сиреневый цвет, и первые лучи солнца, невыносимо живые и радостные, ласкали верхушки самых высоких деревьев. Приближался рассвет. Он всегда наступает, даже после самых тёмных ночей.              Чонгук зажмурился, картинки под веками прожигали сетчатку, заставляя видеть то, от чего он так отчаянно пытался сейчас абстрагироваться: Демон, Демон, Демон. Улыбающийся, нахмуренный, довольный, задорный, серьёзный, грустный.              Это была пытка — осознавать красоту чего-то в тот самый момент, когда ты понимаешь, что это уже кончилось. За всей этой пирамидой бегства, скрытой угрозы, болезненного влечения и откровенных разговоров он не сразу понял — что всё это для них значило. А значило это только одно: эта ночь была их первой и последней. Что всё это — прикосновения, взгляды, эта обезоруживающая, хрупкая близость — было не началом чего-то большего. Это было прощанием. Единственной ночью, отвоёванной у рока.              Место Демона было за решёткой. Он и сам это знал — слишком много крови было на его руках. И в этом заключалась какая-то нелепая, извращённая честность — он никогда не просил за себя. Он просил только за младшую сестру. И этим разрывал Чонгука на части, потому что долг твердил ему одно, а что-то другое, нежное и невыносимо живое, сжавшееся комком у него в груди, нашёптывало совершенно иное.              Если отпустить эмоции и начать размышлять трезво, то можно было понять, что ответ лежал на поверхности: вернуть Демона в руки полиции, а дальше с его проблемой будут разбираться более компетентные и влиятельные люди. Всего один телефонный звонок — и всё будет кончено. Тем более, что по официальной версии он, Чонгук, всё ещё числился его заложником. Он мог бы выйти из этой истории не просто чистым, он мог выйти триумфатором. Едва ли не национальным героем, обезвредившим самого опасного киллера. Его бы повысили, бесспорно. Это стало бы идеальным, блестящим стартом для карьеры, о которой он даже не смел мечтать. Он почти физически ощущал вес воображаемой медали на груди, видел восхищённые взгляды коллег, гордость в глазах родителей.              Чонгук спрятал лицо в ладонях, давя на веки до появления цветных пятен. Сухое рыдание вырвалось из груди — он ненавидел себя за эти мысли. Неудивительно, что они пришли. Это был привычный путь минимального сопротивления. Естественный откат к тому, кем он был до встречи с Демоном: офицером, для которого мир делился на преступников и тех, кто их ловит.              Но больше всего он ненавидел ту ясность, которая проявлялась в голове как изображение на снимке полароида: они были знакомы всего три дня.              Чонгук чувствовал себя таким жалким...              Всего три дня и три ночи. Три сумасшедших, стоило признать, спрессованных в адреналине дня. Но всё равно… Он не должен был настолько привязываться. Не должен был пропускать через себя чужую боль, как свою собственную. Не должен был открываться, целовать, смеяться с ним под звёздами, чувствовать, как мир вокруг выстраивается заново: так легко и так правильно.              За сто часов невозможно влюбиться.              Он отнял руки от лица. Рассвет набирал силу, окрашивая мир в голубые и розовые тона. Холодный, беспристрастный свет нового дня.              Нигде вокруг не было ответа.              Чонгук развернулся и пошёл обратно. Он толкнул дверь, зашёл внутрь и закрыл её за спиной. И замер, — в комнате ошеломительно пахло сексом. После свежего уличного воздуха это ощущалось в разы острее.              Тэхён сидел на кровати и поднялся ему навстречу. Чонгук не дал ему заговорить первым, выпалив, как будто слова жгли ему горло:              — После первого покушения его охрана была удвоена. Или утроена. Все протоколы наверняка пересмотрели. Это уже не будет той же задачей.              — Чонгук…              — То, о чём ты меня просишь… — голос Чонгука дрогнул, но он заставил себя говорить чётко, вбивая в сознание неопровержимую истину. — Это ведь не просто переступить закон. Это уже не убийство — это терроризм. С моей стороны расценивается как государственная измена. Если меня поймают за этим… — он не договорил, но финал этой фразы висел в воздухе, скучный и прозаичный: мне конец.              Тэхён не стал ничего говорить. Он просто подошёл вплотную, взял его лицо в ладони — крепко, но нежно — и поцеловал. Не так, как прежде — не со страстью, не с желанием раззадорить. А будто утешая. Уголком губ, щекой, тёплым дыханием, в котором не было ни капли похоти, только бесконечная, бездонная усталость.              — Ты не обязан, — выдохнул он прямо в его губы, едва оторвавшись. — Давай не будем об этом сейчас. До утра осталось… совсем немного времени. Давай просто полежим. Один час. Немного поспим. А потом всё обсудим.              — Когда всё закончится, ты вернёшься в тюрьму.              Чонгук хотел сказать это твёрдо, императивно. Но слова прозвучали бесхребетно, как нечто среднее между вопросом и мольбой.              Тэхён смотрел на него, и в его чёрных, всегда таких нечитаемых глазах плавала настолько явная, неприкрытая боль, что у Чонгука перехватило дыхание. Он не выдержал этого взгляда. Он шагнул вперёд и обнял его.              Они оба были без футболок, и это объятие было обнажённым, беззащитным откровением. Кожа к коже, тепло к теплу, сердцебиение к сердцебиению. Никакой пошлости, никакого дурачества — только отчаянная попытка удержать, согреть, вдохнуть хоть немного жизни в то, что неумолимо ускользало сквозь пальцы. Это объятие было сильнее и многозначительнее любого секса. В нём было несказано всё: «я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась», «мне страшно», «не бросай меня».              Тэхён позволил себя обнять, зарылся лицом в его плечо, и минуту они просто так стояли, неподвижно, дыша в унисон. Потом он мягко, но настойчиво отвёл Чонгука за руку к кровати.              Они легли, не размыкая объятий, сплетясь конечностями в уже знакомом, но теперь безнадёжном узле. Тела помнили форму друг друга, но знали, что это — в последний раз.              Чонгук медленно закрыл глаза, уткнувшись лбом в его ключицу. Он позволил себе эту трусливую, сладкую иллюзию — убаюкивая себя надеждой, что завтра произойдёт чудо. Что утро принесёт ответ. Что каким-то невероятным образом ему не придётся делать этот выбор.              Он знал, что чуда не будет. Но на этот один последний час он решил в это поверить.                     

***

                    Чонгук проснулся от того, что ему было невыносимо жарко. Воздух в комнате застоялся, горячий и спёртый, а его укрыли — нет, закутали — простынёй и тяжёлым одеялом, отчего тело обволокла липкая плёнка пота, а лоб покрылся испариной. Во рту было жутко сухо, язык прилип к нёбу. Он бы отдал всё за глоток ледяной воды, но голова раскалывалась, будто её сжали в тисках, и веки, слипшиеся от сна, с трудом поддавались.              Судя по высоте солнца в окне — уже был как минимум полдень.              Он издал глухой стон и попытался перевернуться на бок — правое плечо ныло, затекшее от неудобной позы. Раздался короткий металлический звяк.              В эту секунду сон испарился мгновенно, как капля дождя на раскалённом камне. Сознание пронзила отрезвляющая игла ясности. Чонгук замер, потом медленно, с преодолением, повернул голову.              И взгляд его врезался в блестящую стальную дугу, туго охватывавшую его запястье. От неё тянулась короткая, толстая цепь. Второе её звено было пристёгнуто к витому железному пруту изголовья кровати.              Наручники. Он был прикован к кровати своими же наручниками.              Адреналин ударил в виски, смывая остатки сна и головной боли одним резким, горьким приливом. Он дёрнул рукой — цепь звякнула снова, глухо и насмешливо, упираясь в неподатливый прочный металл. Хватка была профессиональной, без намёка на слабину. Чонгук с ужасом осознал: без ключа браслеты не снять.              Он хотел закричать. Комок ярости и неверия подкатил к горлу, сжимая голосовые связки. Но он с силой сглотнул его, закусив губу до боли. Крик ничего не решал, потому что как минимум мог привлечь внимание нежелательных особ.              Он заставил себя оглядеться. Медленно, методично, как осматривал места преступлений. Всё было на своих местах, не так как Чонгук помнил комнату перед сном — сейчас вокруг царил идеальный, мертвенный порядок. Сумок не было. Той самой, в которой лежали его вещи. И той, чёрной, спортивной, — Тэхёна.              Он отказывался верить. Это не могло быть так примитивно, так жестоко банально. Он не мог просто уехать.              Чонгук заставил себя сделать десять глубоких вдохов. Раз. Два. Вдох — задержка — медленный выдох, как учили на курсах по стрессоустойчивости. Воздух в лёгких был пустым и бесполезным. Ничего не происходило. Ни шагов на лестнице, ни скрипа двери, ни даже далёкого звука лая или голосов. Тишина была абсолютной, звонкой и издевательской.              Он просто оставил его здесь? Прикованного?              Мысль была настолько чудовищной в своей простоте, что мозг отказывался её принимать. Справедливый вывод подступал к горлу тошнотой, но Чонгук боялся его признать.              Разум сдался, уступив место слепому, животному инстинкту. Чонгук дёрнул рукой. Резко, с силой. Цепь взвыла, кровать качнулась, в запястье вспыхнула острая боль. Он дёрнул снова. И ещё. Металл скребся о металл, звонко и безнадёжно. Он изворачивался, упирался ногами в изголовье, пытался создать рычаг, вырвать прут из основания. Старая кровать скрипела и стонала, но её железная оправа не думала сдаваться.              Он не останавливался, даже когда кожа на запястье протёрлась до кровавой ссадины. Это были не игрушечные наручники из секс-шопа с меховой подкладкой. И кровать явно не была собрана на распродаже в «Икее» — это был тяжёлый, неуклюжий артефакт прошлого века, созданный на совесть. Каждое звено цепи, каждый заклёпанный шов хохотал над тщетностью его усилий.              В конце концов, силы оставили его. Он рухнул на спину, грудь вздымалась, как кузнечные меха. Боль в запястье пульсировала в такт бешеному сердцебиению. Он лежал и смотрел в потолок, на который теперь падали косые, длинные лучи заходящего солнца. Полдень сменился вечером.              Время потеряло смысл. Он пролежал так несколько часов, может, больше. Острое желание пить сменилось тупой, фоновой жаждой. Потом к ней добавились другие, базовые сигналы тела — давление в мочевом пузыре, пустота и спазмы в желудке. Сначала они вызывали новую волну ярости и унижения, потом — просто фоновый дискомфорт, часть общего кошмара. Он уже даже забыл о естественных нуждах, вернее, его сознание отсекло их, как ненужные помехи в системе, которая была занята только одним: осознанием масштаба предательства и полного, абсолютного поражения.              Что ж, это был закономерный итог. Чонгук сам позволил обвить себя вокруг пальца. Какой же он идиот!              На лестнице послышались шаги.              Тяжёлые, мужские. Не лёгкая поступь Минни. Кто-то поднимался очень медленно, с размеренными паузами между шагами, словно нарочно, издевательски медленно, чтобы помучить его ещё сильнее.              Всё внутри Чонгука сжалось, а потом сорвалось с пружины. Разум, осторожность, расчёт — всё полетело к чёрту. Он не выдержал.              — Тэхён! — его голос, хриплый от жажды и ярости, вырвался громко, почти криком. — Тэхён, ты там?! Иди сюда скорее, чёрт возьми!              Шаги не ускорились. Они продолжали свой неторопливый, неумолимый подъём. Звон металла по железным ступеням отдавался в висках.              — Тэхён! — снова нетерпеливо позвал Чонгук, будто имел власть его поторопить.              Дверь скрипнула и открылась. Не резко, а медленно, будто её отпихнули.              На пороге стоял не Тэхён.              Это был старик. Низкорослый, сутулый и худощавый, опирающийся на толстую, тёмную трость с набалдашником в виде головы дракона. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, как карта высохшей речной дельты, но взгляд из-под нависающих седых бровей был острым, ясным и невероятно тяжёлым. В левой, дрожащей руке он держал жестяное ведро.              Он медленно, с явным усилием, заковылял внутрь, и его взгляд — холодный, оценивающий, без капли жалости или удивления — скользнул по прикованной к кровати фигуре, по смятой простыне, по окровавленному запястью. Он смотрел на Чонгука так, будто рассматривал неодушевлённый предмет. Или нежеланного гостя.              Он подошёл ближе, и Чонгук почувствовал запах — смесь лекарств, рыбы и, как не парадоксально, чистой одежды.              Старик поставил ведро на пол с глухим стуком. Оно было пустым.              — Кричи громче, — прохрипел он сиплым, проржавевшим голосом. — У меня соседей нет. А ей внизу я сказал, что у тебя… белая горячка. С похмелья. И чтобы не лезла.              Он помолчал, переводя дух, и ткнул тростью в сторону ведра.              — Сюда будешь мочиться. Поесть принесу позже.              — Кто вы? — прохрипел Чонгук ошеломлённо. — Где Тэхён?              — Полагаю, уже далеко отсюда.              Старик проковылял к письменному столу и, перехватив трость ближе к центру, притянул к себе стул закруглённой стороной рукояти. Сел.              — Кто вы такой? — снова спросил Чонгук.              — Меня зовут Ким Джунсо, — ответил мужчина. — А тот, чьё имя ты горланил — мой внук.              — Но вы же… — Чонгук не мог нормально соображать. — Я думал, вы больны.              — Так и есть, — развёл руками дед.              — Помогите мне снять наручники, — Чонгук дёрнул рукой, натягивая цепь. — Пожалуйста.              — Нет, — просто ответил старик.              — Это Тэхён попросил меня вам передать, — Чонгук смягчил тон, словно обращался к ребёнку. — Он сказал, что вы придёте и поможете мне.              — У меня Паркинсон, а не Альцгеймер!              — Вы не можете мне отказать, я полицейский! — воскликнул Чонгук, приходя в ярость. — Помогите мне снять наручники, это приказ!              — Ишь чего надумал, приказывать мне в моём же собственном доме!              Джунсо, кряхтя, поднялся. Бросив взгляд на письменный стол, он что-то фыркнул себе под нос и направился к двери.              Чонгук запаниковал.              — Вы знаете, чем занимается ваш внук? — крикнул он ему в спину.              Старик остановился и постучал тростью о пол, будто отбивая такт.              — Я обо всём знаю, — сказал он, не оборачиваясь. — На долю нашей семьи выпало немало горя.              — Тогда вы должны знать, что он собирается убить президента. — Чонгук снова сменил тактику, и в его голосе зазвучала ледяная, отчаянная убеждённость. — И если вы не поможете мне этому помешать, клянусь, вы отправитесь за решётку вслед за ним. Как его соучастник.              Старик усмехнулся, и в этой усмешке было что-то древнее и бесконечно печальное.              — Дурной ты, полицейский, — сказал он, обернувшись вполоборота. — Думаешь, меня страшит клетка? Моё собственное тело уже давно в неё превратилось.              То холодное равнодушие, с которым Джунсо это произнёс, заставило Чонгука онеметь.              — Что вы собираетесь со мной делать? — спросил он, цепенея от страха. — Убьёте меня?              — Больно ты мне нужен, — фыркнул старик. Старый, немощный и почти беспомощный — он всё равно смотрел свысока, и становилось понятно, в кого пошёл Тэхён. — Твоё дело сидеть и ждать, а не путаться под ногами. Когда всё закончится, я тебя отпущу. А пока сиди тихо. Продолжишь волаебить — останешься без ужина.              — Что я должен знать? Что должно закончиться?              Старик поднял перед собой трость, прицелился в воображаемую мишень в воздухе и театрально изобразил выстрел, сопровождая его коротким, глухим «пфф».              — Вы сейчас серьёзно? — у Чонгука с лица сошла вся кровь. — Будете держать меня на цепи, пока это не произойдёт? А если это займёт недели? Месяц?              — А ты что, куда-то торопишься? — Джунсо скептично прищурился, но его лицо быстро разгладилось, приобретя почти дружелюбный, успокаивающий вид. — Не переживай, сынок, Тэхён сказал, не больше пары дней. Всё будет очень скоро.              Чонгук просидел в плену два дня.              Время сжалось до циклов между визитами старика. Джунсо появлялся с пустой тарелкой и полной, с пустым ведром и полным. Он приносил воду, хлеб, холодную рисовую кашу. Ничего лишнего. Ни слова, кроме коротких, сухих команд: «Ешь», «Пей», «Двигайся». Он не оставлял Чонгука одного больше чем на три часа, будто боялся, что тот найдёт способ сбежать или навредит себе в попытках. Эта размеренная, мучительная забота была хуже пытки.              И, к собственному удивлению, Чонгук смирился. Не сломался — опустошился. Ярость выгорела, оставив после себя холодный, тяжелый пепел апатии. Он мысленно готовился сидеть здесь неделю, месяц. Строил в голове целые сценарии: как иссохнет от голода, как сойдёт с ума от одиночества, как умрёт от заражения на изодранном в кровь запястье.              А потом — это даже не казалось мечтой об освобождении — он начинал представлять своё спасение. Яркое, громкое, кинематографичное. Взрывной заряд на двери, дымовые шашки, крики «Полиция! На землю!». Люди в чёрном, в масках, с длинными стволами. И их главные, победные слова: «Всё кончено», потом короткая фраза координатору в наушник: «Мы нашли его», и последняя, припасенная для Чонгука: «За стрелка не переживай, его ликвидировали».              Они бы использовали именно это слово. Ликвидировали. Официальный, обезличенный термин, не оставляющий шанса на сострадание к погибшему.              И вот этот страх — услышать это слово — стал сильнее страха сгнить в этой комнате. Чонгук ловил себя на том, что ждёт скрипа на лестнице с лихорадочным облегчением. Лишь бы тяжёлые шаги, лишь бы запах лекарств и рыбы. Лишь бы не резкая тишина, которую нарушит грохот штурма.              Вспышки злости иногда помогали погасить боль: особенно в момент, когда он, размышляя, осознал: решение оставить его здесь не было спонтанным. Демон с первой минуты делал всё возможное, чтобы сбежать. И только бдительность Чонгука не позволила ему сделать это раньше.              Демон был из тех, кто продумывает на десять ходов вперёд: машина на парковке, полные дорожные сумки в багажнике, документы… Всё это было подготовлено заранее к тому дню, когда он закончит своё последнее дело. Если бы его тогда не поймали — Демон бы навсегда растворился в толпе ещё тогда — с новой внешностью и новым именем. Он стал бы призраком, нераскрытым делом, о котором бы ходили байки и легенды ещё десятки лет.              И теперь у него были все шансы это реализовать. Пусть и другим путём, но Чонгук не обманывался: за этим незаинтересованным на первый взгляд, почти равнодушным ко всему фасадом скрывался ум, который проигрывал каждую ситуацию во всех возможных вариантах. У Демона наверняка имелись планы на каждую букву алфавита. И тот, что привёл их сюда, был просто одной из букв из чудовищно разнообразного набора. Планом «X». Или «Y». Или «Z».              К вечеру второго дня старик пришёл с пустыми руками — без ведра и тарелки. Он просто открыл дверь и, не сказав ни слова, заковылял от порога прямо к кровати.              И Чонгука, ещё до того как старик открыл рот, охватило удушающее, физическое чувство неизбежности. Как спазм в животе, как ледяная тяжесть, разлившаяся по венам. Воздух в комнате сжался в непригодный для дыхания вакуум.              Джунсо остановился у изголовья, опёрся на трость обеими руками и долго смотрел на Чонгука своими ясными, нестареющими глазами. Потом кивнул, будто подтверждая что-то самому себе.              — Всё, — хрипло сказал он. — Кончилось. Теперь ты можешь быть свободен.              Он медленно, с трудом, опустился на одно колено, достал из кармана брюк маленький, блестящий ключ и подрагивающей рукой протянул его к наручникам. Металл щёлкнул один раз, с тихим, кульминационным звуком.              Скованность в запястье исчезла, оставив после себя ноющую боль и кровавую борозду. Чувство свободы ударило в голову, как дурман. Чонгук не двинулся с места. Он сидел, сжимая и разжимая онемевшие пальцы, и смотрел на старика, который, тяжело дыша, поднимался с пола.              — Он… — голос Чонгука был едва слышен. — Тэхён?              Джунсо выпрямился, поставил трость перед собой. Его лицо было каменным, но в уголках глаз дрожали влажные блики в свете закатного окна.              — Не знаю, — честно ответил старик. — Он не звонил. Но сообщение передали: дело сделано. Значит, свою часть он выполнил. Значит… — он запнулся, сглотнув ком в горле, — значит, теперь они выполнят свою.              Он шатко отступил на шаг, давая Чонгуку пространство.              — Иди. Веди свою полицию. Делай свою работу. — Он махнул тростью в сторону двери. — Наша с тобой — закончилась.              Чонгук спустил ноги с кровати. Пол под босыми ступнями казался чужим и зыбким. Он поднялся, и мир накренился. Два дня неподвижности, два дня страха и парализующего ожидания дали о себе знать. Он сделал шаг, потом другой, чувствуя, как в ноги возвращается потерянная сила, и растерянно поплёлся к выходу.              Вдруг взгляд скользнул по письменному столу — и он замер.              На столе, словно подсвечиваемые изнутри, были аккуратно выставлены две ровные башни из пачек стодолларовых купюр. Стопки из пяти пачек по десять тысяч в каждой. Сто тысяч долларов. Более ста миллионов вон. Целое состояние.              Когда они там появились?              Чонгук медленно подошёл ближе. Поверх денег лежал жёлтый стикер. На нём, от руки, незнакомым, но удивительно красивым и чётким почерком — тем самым, которым, должно быть, одинаково хорошо владела и правая, и левая рука — было выведено всего два слова:              «НА МЕЧТУ»