Babe

***

Сынмин вздрагивает каждый раз, когда слышит громкий смех и ор. Пытаясь посильнее закутаться в Феликса и спрятаться за ним от громких звуков, он все же обращает внимание на толпу людей, которые орут, свистят и хохочут так громко, что начинает пульсировать в висках. — Хен такой громкий, — потирая ухо, фыркает Феликс. Ему не привыкать, он любит находиться посреди смеха и веселья, — это даже мило. Сынмин вздыхает и цепко наблюдает за этой компанией. Чанбин предсказуемо собрал вокруг себя толпу народа, и теперь они все, словно пубертатные подростки, ведут себя слишком вызывающе и слишком громко. Это уже привычно: Чанбин всегда на предзаписях выглядит самым довольным, потому что обязательно кто-то из его друзей промоутит свой альбом в то же самое время. У него слишком много друзей, чтобы получилось так, что Чанбин остался в одиночестве. Сынмин лениво размышляет о том, что иметь такое количество социальных связей наверняка обременительно, потому что каждому нужно уделять время, помнить важные даты, куда-то выбираться, помнить последние разговоры, чтобы проявлять участие. Сынмин умеет быть внимательным и заботливым, но такое количество людей вызывает у него странное неприятное ощущение. Будто бы их больше, чем нужно, и ему хватило бы намного меньше. Острый слух выцепляет отдельные фразы, и Сынмин старается их игнорировать, пока не слышит странное. Кто-то называет Чанбина своей малышкой, и Сынмин хмурится и поднимает голову, чтобы посмотреть, кто это был, но видит лишь легкое смущение и бегающие глаза Чанбина. — Тебе наверняка подойдет то розовое белье от Минхо, ты будешь очень красивой. — Да, нашей малышке наверняка такое по вкусу. — Ты ведь хочешь нам показать, да? Не просто же так ты мне звонил вчера, а, Бин-а? — Уен смеется, а Чанбин поджимает губы и легонько его стукает в плечо, будто бы он… Смущен и не хочет участвовать в этом разговоре, но не смеет его прервать. Сынмин трясет головой, отлепляется от Феликса и садится ровно, глядя на них уже в открытую и не понимая, что происходит. Остальные парни уходят, остаются только двое рядом с Чанбином и продолжают вести свои странные речи, а Чанбин продолжает нервно жевать губу, но не обрывает их и не уходит. Сынмин видит, что ему некомфортно, он выглядит сейчас так, как обычно выглядит перед ругающим его стаффом, когда он не согласен и хотел бы что-нибудь ответить, но вместо этого держит себя в руках и выслушивает. Сынмин никогда не понимал, почему он не вступает в споры. Иногда это было очень действенным средством, особенно, если кто-то был несправедлив. Сынмин поднимается на ноги и идет прямо к ним. — Нас позвали, Бин, пойдем, — он говорит это громко и твердо и смотрит сначала Чанбину в глаза, а потом с неприязнью смотрит на остальных. Они старше, но Сынмин уже здоровался с ними ранее и был достаточно вежлив, чтобы сейчас зыркать и поджимать губы. Парни хихикают и щипают Чанбина за грудь. — Ну хватит, — задушено шепчет Чанбин и смотрит на Сынмина будто затравленно. — Наигрались? — резче, чем надо, спрашивает Сынмин, хватает Чанбина за руку и тащит за собой. Они проходят несколько коридоров, прежде чем останавливаются и Сынмин наконец выдыхает, хмурится и поворачивается к Чанбину. Тот выглядит уставшим, но на Сынмина смотрит спокойно. — Что это было? — О чем ты? — Чанбин пожимает плечами и ерошит свои волосы. — Они были… вели себя как-то невежливо, ты не находишь? Они же вроде твои друзья? — Ну ты же знаешь парней, — Чанбин кривится и пытается отвернуться, — как будто твои друзья не шутят как-нибудь заковыристо. — Шутят, — соглашается Сынмин, раздумывая над тем, а не устроил ли он драму на ровном месте, — но как будто бы меня не хватают, не щипают и малышкой не называют. А если попробуют, есть вероятность, что кто-то уйдет со сломанным носом. — Что это за друзья такие, которым ты так легко можешь сломать нос? — тихо спрашивает Чанбин, подходя ближе и внезапно обнимая мягко и ласково. — Все в порядке, Сынмин-а, правда. Мне приятно, что ты как сторожевой пес прибежал и чуть разборки не устроил, но все нормально. Не могу сказать, что я совсем уж против их шуток. — Это некрасиво, — гудит Сынмин, наслаждаясь чужим теплом, — ты выглядел так, будто бы хотел оказаться в другом месте. — Все мы иногда хотим оказаться в другом месте и в целом хотим быть кем-то другим, — отчего-то грустно говорит Чанбин, — но… приходится справляться как есть. — Мне странно говорить тебе это, хен, — поджимает губы Сынмин, когда Чанбин отстраняется и лохматит волосы теперь и ему, — но пообещай, что ты закатишь скандал и не позволишь себя обижать, если вдруг кто-то однажды это сделает? — Сынмин-а! — стонет в голос Чанбина и шлепает его плечу, — хватит быть таким хорошим! Я не вывожу. Сынмин впервые за последние полчаса находит в себе силы улыбнуться по-настоящему. Сейчас с ним Чанбин выглядит вполне нормальным, чуть более серьезным, но все равно довольным, и тоже улыбается очень даже искренне. — Ну раз я такой хороший, может, закажешь мне покушать? — ухмыляется он, и Чанбин вздыхает и кивает. — Тогда с тебя кофе. — Ну конечно, хен, пользуй своего младшенького по полной программе, не стесняйся. — Эй, в смысле? Я же тебе пожрать закажу. Серьезно. — А мог и пожрать, и кофе, что ты за старший такой, я не пойму? — Сынмин-а, не беси меня! Я тебе сейчас еще припомню подарок на день рождения. — Да с чего бы? Я два месяца за тобой ходил и спрашивал, что тебе нужно, а ты говорил, что ничего. Вот я тебе и подарил — ничего! Сынмин хохочет, идет следом вприпрыжку и щипает Чанбина за бицепсы. — Мог бы проявить фантазию. — Нет, не мог. Мы договорились дарить только нужное. Но если тебе что-то нужно, то я готов принимать заказы до конца недели. — Сегодня воскресенье, умник. — Вот именно, у тебя есть еще несколько часов. — Все, Сынмо, отвали, у меня от тебя голова болит! Они идут и громко пререкаются, и Сынмин наконец чувствует себя совсем исцеленным. Подумаешь, глупые разговоры взрослых людей. Если Чанбин это нормально сносит, то и он не будет влезать.

***

Сынмин идет по коридору и с удовольствием тянет молочный коктейль, который наревел у Чонина. Тот факт, что макнэ был недоволен, но быстро сдался и, чтобы не слушать нытье, заказал Сынмину вкусняшку, греет его сердечко. С каждым годом развести Чонина на что-то такое становилось все сложнее, а в последнее время так вообще нереально. Сынмин фыркает и ерошит короткие волосы. Это все еще непривычно. Хотя, стоит признать, что количество раз, когда кто-то к ним прикасается, чтобы погладить его по голове, увеличилось, кажется, втрое. Сынмин испытывает от этого странное удовлетворение. Ему никогда не нравилось, когда его лапали, но вот голова… — Ты просто щенок, — фыркнул Минхо, когда увидел, что Сынмин чуть ли не стонал от действий Феликса и Джисона, заваливших его вчера на каремат и гладивших в четыре руки. — Он знает, что он не человек, — авторитетно подтвердил сидящий рядом Чанбин. Сынмин улыбается этим милым воспоминаниям. Вчера он узнал у Хенджина, какого веса гантели у них дома с Чанбином, и заказал в подарок несколько штук в два и в три раза больше. И попросил курьерскую службу непременно оставить их на первом этаже и ни в какую не соглашаться поднять до квартиры. Сынмин ухмылялся про себя, представляя, какими проклятиями будет крыть его Чанбин и, вероятно, призванный в помощники Хенджин, пока они будут переть эти перевязанные бантиками гантели сначала к лифту, а потом от лифта до квартиры. По очень длинному коридору. Сынмин хихикает прямо в голос, не в силах себя остановить, и смущенно кивает проходящим мимо девушкам. Он видит, как они улыбаются, разглядывая его, и знает, что сейчас, когда он выглядит довольным, он кажется им милее и симпатичнее. Это поднимает настроение так сильно, что Сынмин уже даже напевать что-то начинает, пока не слышит чужой голос и словно бы не впечатывается в стену. Он поворачивается и тихо, аккуратно подходит ближе. Он снова видит Уена в темном закоулке помещения, рядом с аппаратурой и нагроможденными коробками. Он разговаривает с другим парнем, и Сынмин не видит, с кем, но слов, сказанных Уеном, ему достаточно, чтобы прийти в ярость. — Он такой послушный, правда? Наш Чанбин-и. Я заставил его надеть юбку, и он сделал это, представляешь? — Я всегда говорю ему надевать что-то милое и женское, — ржет второй. — Он такой милый. Никогда не думал, что мне такое будет интересно, но согласись — есть в этом что-то извращенно возбуждающее? Он всегда так просит этого и готов почти на все, лишь получить хоть немного внимания. — Еще бы, больше ведь его ему взять неоткуда. Да и грудь у него, если глаза закрыть и сильно постараться, на женскую похожа. — Но очень крепкая. Они смеются, а Сынмин разворачивается и быстрым шагом идет в сторону гримерки. — Нам надо поговорить, — бросает он Чанбину сразу, как заходит в комнату, и, чтобы не провоцировать дальнейший споры, добавляет, — прямо сейчас. Он снова тянет Чанбина по коридорам за руку, но уже в другой телекомпании, и пытается привести мысли в порядок. Не получается. — Извините, можно нам кофе сделать? — спрашивает он, когда находит пустое помещение с кофеваркой и одной единственной девушкой, судя по бейджу — стаффом одной из женских групп. — Вы хотите, чтобы я сделала? — Нет-нет, — Сынмин улыбается так мило, как только может, — мы все сами сделаем. Но нам можно ей пользоваться? — Да, конечно, — девушка быстро подхватывает какие-то папки и сумку и уходит, а Сынмин начинает нажимать кнопки и регулировать помол, выбирает крепость, заливает воду и молчит. Чанбин тоже молчит, не орет и не пытается уйти. Только аккуратно присаживается на диван. Сынмин идет к стоящему здесь льдогенератору, насыпает несколько кубиков в бокал и тянет его Чанбину. — Держи. — Только мне? — Чанбин спокойно делает глоток и кивает, — у тебя даже с неизвестно какими кофеварками получается вкусно. — Бин, ты спишь с ними? — игнорируя предыдущие и вопрос, и слова, спрашивает Сынмин, — тебе нравятся парни? Чанбин вздыхает, поджимает губы и отставляет стакан с кофе в сторону. — Я не пытаюсь обругать или сказать, что с тобой что-то не так, но… — Мне не особо нравятся парни, — тихо отвечает Чанбин и тяжело смотрит в глаза. — Тогда почему, блять? — тут же взрывается Сынмин, мечась из стороны в сторону, словно дикий зверь, — даже не так, почему именно с ними? Они говорят о тебе ужасные вещи, это просто отвратительно. — У меня нет особого выбора. — Что это значит? Они тебе не нравятся, они самые настоящие козлы, в этом плане так точно, но ты все равно это делаешь? Что значит, нет выбора? Они тебя заставляют? Сынмин присаживается на корточки прямо перед Чанбином и тянет его вдруг ставшие ледяными пальцы в свои руки. — Я еще вчера с трудом сдержался, чтобы не полезть устраивать разборки, но если сейчас ты мне скажешь, что это еще и силой происходит… Чанбин очень тяжело вздыхает и обводит взглядом комнату, словно раздумывает, что сказать и стоит ли вообще говорить. — Они делают это, потому что я их об этом прошу. Очень сильно прошу. Порой мне приходится прям уговаривать, чтобы согласились. Им, знаешь ли, тоже парни не особо-то нравятся. — Бин, почему? — Сынмин ничерта не понимает и начинает чувствовать отчаянье. — Потому что для меня это единственный вариант спать хоть с кем-то. Ни одна девушка на такое не согласится. — Что? Разве это не ты главный ловелас и похититель женских сердец? Да я в твою студию сквозь толпы девчонок продираюсь каждый раз, — теперь Сынмин чувствует, как злость и отчаяние уступают место недоумению, — я почти уверен, что каждая вторая к тебе в постель с разбегу бы прыгнула. — Мне нечего им предложить, Сынмин. — Мне что, тебя к зеркалу подтащить и раздеть, чтобы ты тоже посмотрел? — Сынмин подскакивает на ноги и кривится, не понимая, неужели Чанбин так по-идиотски хочет его обмануть и скрыть насилие со стороны других айдолов. — Это не то. — Что не то? Ты же, блять, красивый. Даже я это признаю, потому что, ну реально, слюна сама собой иногда непроизвольно течет. Чанбин мягко смеется и смотрит на Сынмина… с нежностью? Сынмин застывает на месте и чувствует теперь смущение и от собственных слов, и от чужой реакции на них. — То-то я думаю, чего ты с меня постоянно пытаешься одежду стащить и в качалку со мной напрашиваешься. — Это не… то! — Сынмин чувствует, как краснеет, а потом хмурится и машет на Чанбина рукой, — ты зубы мне не заговаривай, а давай отвечай. Если тебе нужно, чтобы кто-то с тобой в полицию сходил и заявление на этих идиотов помог написать, так я схожу. И показания дам. Это не шутки, Чанбин. — Какие уж тут шутки, — вздыхает Чанбин и откидывается назад на диван, потягиваясь. Мышцы под обтягивающей футболкой напрягаются и перекатываются, и Сынмин жадно за этим следит, — я совершенно серьезно сказал, что я прошу парней об этом и что с девушками у меня не получается. Раньше я пытался, но в какой-то момент понял, что кроме разочарования и неприязни меня ничего не ждет, так что просто перестал пытаться. Сынмин хмурится, понимая, что возможный ответ уже формируется в его голове. — Дело в том, что у тебя… — Сынмин снова присаживается перед Чанбином и снова касается его пальцев своими. Он не может продолжить фразу, лишь беспомощно смотрит. Чанбин невесело усмехается. — Да. — Все настолько плохо? — А ты хочешь посмотреть? — Я не хочу слышать, как они называют тебя малышкой и говорят о тебе так небрежно, словно бы об игрушке. Мне это не нравится! — У меня нет особого выбора. — Найди других! — рявкает Сынмин, а Чанбин тут же вскидывается: — Сам подумай, где я других найду? Я рад, что хоть они меня не послали, потому что, согласись, так себе перспектива — трахать друга, потому что ему одиноко, а девушку в постели ему впечатлить нечем. — Но они делают это так и говорят такое, что лучше бы вовсе не делали. — Сынмин, мне некого больше… — Меня, — вдруг, дрожа, выдыхает Сынмин, — ты можешь попросить об этом меня. Я слабо понимаю, как то, что вы делаете, заменяет тебе девушку, но я уверен, что буду в тысячу раз лучше, нежнее и заботливее. И я никогда, слышишь меня, никогда не скажу о тебе ни одного плохого слова. — Ты это несерьезно, — неверяще шепчет Чанбин, подаваясь ближе. — Еще как серьезно. И скажи своим прекрасным друзьям, что, если я еще раз услышу подобные речи в твой адрес, я убью их.

***

Сынмин слушает рассказы Чанбина о том, что для таких целей они обычно снимали номер в отеле, и раздраженно шипит, что они не станут этого делать. А выгнать Хенджина из квартиры оказывается проще простого. Сынмин просто невзначай при всех спрашивает, не хочет ли Хенджин остаться на ночь в его с Феликсом квартире, потому что у самого Сынмина есть дела с Чанбином, и тот просто кивает и спрашивает, в какой день ему надо уйти. Чанбин выглядит растерянным, но Сынмин стоит на своем — он не хочет шататься по отелям, рискуя подцепить репортеров и кожных клещей. — Разве дома не лучше? Чанбин все же сдается и просит прийти, предупреждая о дате заранее, почти за неделю, и Сынмин ловит себя на странном чувстве мандража и непонимания, как он собирается делать то, что пообещал Чанбину. Он лезет почитать статьи и сдается после второго вынужденного перерыва на подрочить. Феликс, оставшийся в этот вечер дома, ржет с него и подмигивает, явно поняв, чем именно Сынмин в их общей ванной занимался. — Это несмешно, — шипит на него Сынмин, краснея. — Да ладно тебе, это нормально, — хихикает Феликс, — что, нашел себе красотку? А теперь скучаешь? Сынмин почти спрашивает Феликса, спал ли тот с парнями, потому что на подсознательном уровне полагает, что все австралийцы раскрепощенные настолько, что у них точно опыта всякого разного за плечами полно. Но Сынмин сдерживается, потому что не хочет в процессе расспросов ляпнуть что-то лишнее о Чанбине, тем самым раскрыв и его секрет, и то, что он ему помогает. Сынмину не нравится называть это просто помощью. И хотя так в целом и есть, он все равно нервно ходит по комнате Хенджина, пока ждет, когда Чанбин все подготовит. Сынмин не знает, чего там можно готовить, если из душа Чанбин вышел прям при нем. — Мне плевать, если у тебя беспорядок, — вздыхает Сынмин, но Чанбин все равно прогоняет его и запирается у себя. Сынмин сам себе напоминает, что он взрослый и что это не сложнее, чем с девушкой, просто надо быть аккуратнее и осторожнее. Сынмин все еще не понимает, почему Чанбину хочется этого, а не просто подрочить. Сынмин не может представить, как связана невозможность трахнуть кого-то с желанием, чтобы трахнули тебя. Он молчит об этом и не спрашивает Чанбина, потому что боится того спугнуть. Сынмин бы устроил допрос с пристрастием и докопался бы до сути, если бы не боялся, что Чанбин его выгонит, а сам опять пойдет к своим друзьям. Сынмин чувствует злобу и ярость, когда думает о них рядом с Чанбином. Особенно в такой интимный и уязвимый момент. Сынмин присаживается на кровать Хенджина и, тихо извинившись перед ним, начинает гладить себя сквозь штаны. Он решает, что лучше придет к Чанбину сразу возбужденным, иначе может быть неловко. Он вспоминает статьи и описание того, какими должны быть движения пальцами, когда растягиваешь кого-то, он вспоминает то, что писали люди о своих ощущениях, когда впервые занимались анальным сексом. Сынмин тяжело дышит, прикрывает глаза, и в голове вспыхивает образ Чанбина, его крепкое тело, гладкие перекатывающиеся мышцы, его жар, когда он обнимает, прижимая крепко к себе. Сынмин стонет, тяжело сглатывает и приспускает штаны с бельем, доставая член и касаясь его горячей ладонью. — Черт возьми, я как будто схожу с ума. У него не было смазки с собой, она осталась в комнате Чанбина, так что Сынмин просто влажно облизал руку и снова коснулся себя. Ему чертовски трудно было представить, как и что он будет делать с Чанбином, но внезапно мысли о близости с ним, о его теле, о его хриплых низких стонах отозвались таким возбуждением, что Сынмин, мотнув головой и зло прорычав, начал себе дрочить, уже не стесняясь. К тому моменту, когда он услышал крик Чанбина, который звал его к себе, Сынмин слонялся по комнате Хенджина, как зверь по клетке. У него стояло до боли, и хотелось уже хоть чего-нибудь, но он не позволил себе малодушно довести себя до конца, а потом идти к Чанбину с извинениями. Пришлось одеться и терпеть. Поэтому сейчас он разве что не с ноги ворвался в чужую комнату и ошарашенно застыл на месте. Чанбин лежал на кровати, и Сынмин ожидал, что он будет либо голым, либо одетым, либо только без штанов, но то, что он увидел перед собой, даже и близко его фантазии не соответствовало. Чанбин в целом, конечно, был обнажен, но вот та одежда, которая все же на нем была… Сынмин, с трудом дыша, подошел ближе, разглядывая тонкие белые полоски ткани, имитирующие топ. Это действительно были просто веревки, иначе и не назовешь, с маленьким кусочками ткани, которых хватало лишь на то, чтобы прикрыть соски. Точно из таких же веревок на Чанбине были стринги, прикрывающие промежность лишь маленьким сетчатым треугольником. Сынмин удивленно моргнул. С поправкой на то, что Чанбин парень, стринги на нем должны были выглядеть явно не так, но… Он подошел совсем близко, дрожа, не в силах что-либо сказать. Чанбин был в черной медицинской маске, скрывающей лицо, но Сынмин наткнулся на его взгляд, темный и жаждущий, и отметил про себя, что его уши и шея были красными, как будто он был смущен до ужаса. Сынмин перевел взгляд на белье. Хотя бельем это трудно было назвать — просто полоски ткани, почти ничего не скрывающие и будто нужные лишь для того, чтобы унизить. Сынмин не удивился бы и не возмутился действительно красивому белью, с кружевами, ажурным рисунком. Даже если бы оно было бы женским — чулки, подвязки, все что угодно. Но эти веревки… Сынмин очень четко осознал, что с Уеном он все же поговорит, и для последнего разговор ничем хорошим не закончится. — Коснись, — отчаянно прохрипел Чанбин и провел пальцами по груди. Сынмин, как завороженный, забыл о всех неприятных будущих разговорах и провел кончиками пальцев по гладкой коже. Подумав немного, он отодвинул полоску в сторону, обнажая твердый сосок, и потер его пальцами, а потом сжал рукой грудь. Чанбин выгнулся и вымученно застонал. Сынмин не понимал, хорошо ему, плохо или просто стыдно, поэтому наклонился и потащил маску с лица. — Нет! — попытался протестовать Чанбин, он был таким красным, что Сынмин всерьез запереживал за его давление. — Она тебе не нужна, мне нравится смотреть на твое лицо, так что нет смысла прятаться. И я не понимаю, хорошо тебе или нет, так что придется ее снять в любом случае. «Они даже смотреть на тебя не хотели», — пронеслось в голове Сынмина, — «а я хочу». Чанбин прикрыл глаза, позволяя снять маску с ушей, и Сынмин тут же отбросил ее прочь. Он провел ладонью по шее и снова вернулся к груди. Он мял ее, щипал и прокручивал соски, и Чанбин, лежащий просто прямо, тихо стонал и слегка выгибался на каждое движение, но сам шевелиться не спешил. — Черт, ты выглядишь действительно хорошо, — простонал Сынмин. Он чувствовал, как пачкает естественной смазкой белье. Оказывается, ему не было смысла дрочить заранее, у него бы стояло в любом случае. Он наклонился ниже и провел языком по коже, а потом лизнул сосок. Он был таким маленьким и твердым, как и грудь Чанбина, которую просто так смять не удавалось. Зато Сынмину удалось оставить несколько засосов, выбивая из Чанбина совсем уж задушенные звуки. Ему нравилось это делать, но он знал, что однажды придется двинуться дальше. Он обошел Чанбина, раздвинул его ноги и встал между них. Он провел ладонями по животу, улыбаясь тому, как хорошо ощущаются мышцы под пальцами, а потом дошел до промежности. Он сжал Чанбина вместе с бельем и нахмурился. Было мало, действительно было мало. Он потянул жалкий кусочек ткани вниз, заводя его за мошонку, и остановился, разглядывая. Яйца были самого обычного размера, но вот член… да, действительно он был слишком маленьким. Сынмин понял, что, вероятно, немногие девушки хотели продолжения, когда обнаруживали это. Но Сынмин девушкой не был, и не ему суждено было почувствовать чужой член внутри себя, так что его это в действительности мало смутило. Он знал проблему Чанбина и, хоть и представлял, что все намного лучше, но для него это не имело особого значения. Он окажется внутри Чанбина, возьмет его, и какая в самом деле разница, какого размера при этом чужой член? Все же Сынмин сжал ладонью все, что было у Чанбина между ног, отмечая, что все прекрасно помещается в одной руке. У Чанбина не стояло, но Сынмин справедливо решил, что тот слишком смущен, боится его реакции и просто не смог расслабиться. Поэтому Сынмин сжал его еще, выбив глухой стон, а потом погладил и, взяв член пальцами, оттянул крайнюю плоть, а потом снова вернул ее обратно, и так несколько раз. Чанбин застонал и попытался сжать бедра. — Ну чего ты? Было грубо? Чанбин мотнул головой, слегка приподнимаясь и заглядывая в глаза. — Можешь обращаться ко мне в женском роде, если хочешь. Сынмин прикрыл глаза и постарался просто дышать. На встречу с дружками Чанбина он возьмет биту. Он отошел на шаг назад и быстро стянул с себя штаны с бельем. Его член тяжело раскачивался между ног, и раньше Сынмин полагал, что природа наградила его самым обычным размером, но на контрасте с членом Чанбина его собственный казался просто огромным. Чанбин съехал к краю кровати, опуская ноги вниз, привстал и потянулся к нему. Сынмин молча подошел ближе, позволяя себя ласкать. Чанбин двигал рукой уверенно, положив вторую ладонь Сынмину на бедро и мягко поглаживая. Было чертовски хорошо. Чанбин явно знал, как обращаться с чужим членом, так что Сынмин дергался и постанывал в его руках. Чтобы хоть как-то занять себя, он слегка подался вперед и снова коснулся пальцами чужой груди, сжимая. Чанбин издал звук, похожий на хныканье, а потом сжал зубы и зажмурился. Словно бы его за это могли отругать. Сынмин зарычал от злости. Он ласкал Чанбина еще немного, потирая то один, то второй сосок, слегка выкручивая их и оттягивая, и, когда понял, что движения Чанбина на его собственном члене замедлились и совсем замерли, отстранился и толкнул Чанбина назад. Он взял смазку, стоящую рядом на полу, вылил себе в руку и взял член Чанбина в кулак. Двигаться так было не очень удобно, Чанбин был слишком маленьким, но Сынмин присел на корточки и, стараясь не грубить и не причинять боли, начал медленно дрочить. Чанбин стал явно тверже, но у него все еще не стояло, но то, как он стонал, дергался и даже слегка елозил по кровати, сжимая пальцами простынь, дало Сынмину понять, что ему нравится. — Они хотя бы так тебя касались? — не в силах сдержаться, спросил Сынмин, — они вообще касались тебя хоть как-то? Чанбин мотнул головой и закрыл лицо руками. «Зачем ты вообще тогда с ними спал?» — хотелось заорать Сынмину, но он промолчал, глотая гневные слова и дыша через рот. Он коснулся губами бедра Чанбина, а рукой легонько пошлепал по мошонке, из-за чего Чанбин снова дернулся, протяжно застонал, а потом поднялся, перевернулся и встал на колени, задом к нему. Сынмин хотел возмутиться, но забыл все слова. Чанбин стоял задницей к нему, две белые веревки лишь обозначали наличие на нем трусов, но все вместе это выглядело… — Потрясающе, — выдохнул вслух Сынмин, оглаживая идеально круглую ягодицу. Он слегка оттянул ее в сторону, поглаживая в это время себя, и жадно облизал губы. Он прямо сейчас видел, что Чанбин явно спал с кем-то таким образом. Его отверстие сладко пульсировало, но не было плотно сжатым, так что Сынмин, отодвинув веревку в сторону и коснувшись входа, легко смог погрузить палец на одну фалангу внутрь. Чанбин наверняка думал, что Сынмин будет быстрым с ним, но у Сынмина были для него плохие новости. Он собирался свести Чанбина с ума и трахнуть так, чтобы тот никогда даже не подумал потом идти к другим. Сынмин опустил руку ниже, сжал в ладони мошонку вместе с членом и завел назад, чтобы лучше видеть. Чанбин пискнул и расставил бедра шире, опускаясь ниже к кровати. — Не прячься от меня, — тихо прошептал Сынмин, — я не собираюсь тебя обижать. Пришлось отпустить его и взять смазку. Сынмин вылил приличное количество себе на ладонь и растер ее между ягодиц. Он сложил два пальца вместе и медленно проник внутрь. Он вообще не слышал Чанбина за своим собственным стоном. Это было так легко. Мышцы расступились, позволяя проникнуть в горячую глубину. Чанбин был так хорошо растянут, что Сынмину не составило труда протолкнуть пальцы до костяшек. Он двигался внутри, не сдерживая своих стонов. Он сделал с десяток движений, прежде чем пришел в себя. — Извини, — в ужасе прошептал он, — я был груб? — Нет, — сдавленно ответил Чанбин, — вовсе нет. — Я не знаю, еще не понимаю как. Если я буду грубым, просто скажи мне. — Двигайся, Сынмин-а, ты не делаешь мне больно, скорее наоборот. Очень сильно наоборот. — А я могу…? — Сынмин погладил себя, с трудом хватая воздух ртом. Язык не поворачивался спросить о том, что он хотел сделать, но желание было таким сильным, что он готов был взорваться. — Да, просто не торопись. Сынмин вылил на себя еще смазки, приставил головку ко входу, немного подразнил и начал давить. Он чувствовал, как мышцы расступаются снова, не так легко, как с пальцами, но все же он мог двигаться, все глубже и глубже, пока не вошел полностью. Чанбин стонал, но тихо и как будто довольно. Он завел руку назад и погладил Сынмина по бедру, поощряя. Сынмин вышел и медленно вошел снова. Он двигался так размеренно и неспешно и умирал внутри — и от того, как это ощущалось, и от того, как стонал и выгибался перед его глазами Чанбин. Сынмин понял, что ему это нравится. Ему нравились прикосновения к груди, ему было стыдно и странно, но явно нравилось, когда Сынмин касался его члена, и ему было хорошо сейчас, с членом уже Сынмина внутри. Сынмин все еще не понимал, как одно связано с другим, но сейчас ему это показалось таким неважным. Главное, что Чанбину нравилось быть с ним вот так, он получал удовольствие и даже стал подаваться назад. Сынмин выскользнул из него, присел на корточки и снова коснулся члена, сжимая и поглаживая. У Чанбина все еще не стояло. — Это ничего не значит, — отчаянно зашептал тот, — это ничего не значит! Мне нравится, нравится с тобой, пожалуйста, вернись. — Тогда… перевернись на спину. — Но… — Пожалуйста, Чанбин, я хочу тебя видеть. «Многие ли этого хотели, а, Чанбин? Многие ли хотели смотреть? Потому что я хочу» — подумал про себя Сынмин, уже готовясь к спорам, но Чанбин вздохнул и перевернулся на спину, подхватывая собственные ноги под коленями и разводя их в стороны. Сынмин схватил одну из подушек и подложил под него. Чанбин зажимался и смотрел слегка потерянно, хмурил брови и закусывал губу. — Все в порядке, — тихо сказал Сынмин, — мне нравится то, что я вижу. Это была чистая правда. Он снова погладил сжимающееся отверстие пальцами, а потом проник внутрь сразу тремя. Чанбин громко застонал и попытался съехать еще ниже. — Тише, упадешь, — хихикнул Сынмин на такую несдержанную реакцию. Ему нравилось, что Чанбину нравится. Он вытащил пальцы, погладил себя и толкнулся снова. Сынмин двигался размеренно, а Чанбин вдруг начал себя ласкать. В его довольно крупной руке совсем небольшой член смотрелся странно. Но Сынмин не мог отвести взгляда. Он наблюдал, как натягивается крайняя плоть на маленькую головку и как съезжает вниз. Чанбин дрожал и стонал, и его движения становились все быстрее и быстрее. — Давай я, — предложил Сынмин, убирая его руку и касаясь сам. Чанбин сжал кулаки и отвел взгляд, а потом и просто отвернул голову в сторону. — Тебе не нравится? Чанбин весь дернулся и вздохнул. — Конечно же, мне нравится. — Тогда почему ты…? — Это неловко, Сынмин-а, — Чанбин наконец посмотрел на него и смотрел довольно остро. — Но если я не буду тебя касаться, если я не буду пытаться сделать хорошо и тебе тоже, какой вообще тогда в этом всем смысл? Я правда не понимаю. Сынмин вышел полностью, и Чанбин уставился на него круглыми глазами. — Не уходи! — Да не ухожу я, боже. Но ты не представляешь, какой скандал я устрою после. Сынмин опустил глаза вниз, разглядывая Чанбина. Тот сжимался, но выглядел сейчас еще более открытым, чем в самом начале. Кожа вокруг была такой гладкой, что сомнений не было — Чанбин делал здесь эпиляцию. — Не представляю, что ты говоришь нунам в салоне. — Даже не спрашивай меня, — прохрипел Чанбин, а потом вдруг весело фыркнул. — Мне нравится, когда ты веселый и когда ты стонешь. И не нравится, когда ты думаешь, что что-то не нравится мне. Расслабься, Бин, я здесь ради тебя, а не ради себя. И это снова была чистая правда. Сынмин снова проник в него пальцами и теперь аккуратно поглаживал внутри. Чанбин ритмично сжимал его и громко дышал, и тогда Сынмин задвигался чуть быстрее, прокручивая пальцы внутри. Чанбин вздрогнул и замычал, мотая головой. — Это здесь, да? Мне кажется, я чувствую. Сынмин оглаживал это место, аккуратно прикасаясь пальцами, а Чанбин тихо и как-то надрывно стонал, снова закрыв лицо рукой. — Если ты хочешь, я продолжу только так, — неуверенно протянул Сынмин. Ему пришло в голову: «а вдруг Чанбину вообще ощущения члена внутри и не нравились? Вдруг ему нравилась только стимуляция простаты?» Чанбин отчаянно замотал головой и посмотрел на него безумными глазами. Сынмин выпрямился, приставил головку ко входу и легко скользнул внутрь. Он сам подхватил Чанбина под бедра и снова начал неспешно толкаться, жадно следя за тем, как Чанбин снова начал себе дрочить. Сынмину нравилось на это смотреть. А еще он заметил, что спустя столько времени, наконец, Чанбин был возбужден. Он стал заметно больше, и теперь мокрая покрасневшая головка мелькала между пальцами Чанбина, вызывая у Сынмина какое-то смутное ощущение. Он тяжело сглотнул слюну и мотнул головой. — Пожалуйста, быстрее, — попросил Чанбин, и Сынмин ускорился. Чанбин обхватил себя крепче и двигался рвано, почти грубо, тяжело дышал и громко стонал. Сынмин понял, что другие звуки — тише, мягче, срываются с его собственных губ. Он только сейчас позволил себе в полной мере почувствовать — он двигался в парне, ему было жарко, тесно и до невыносимого хорошо. Чанбин сжимал его, пульсируя, и подавался бедрами навстречу. — Можно мне кончить? — спросил его Чанбин, и Сынмин недоуменно уставился на него, замедляясь. — Конечно, можно. Это было чем-то странным, непонятным и пугающим для Сынмина. Он всерьез собирался это исправить. Он видел сперму, вытекающую из чужого члена. Ее было так много, будто бы Чанбин не трахался годами. Мысль, пришедшая Сынмину в голову, обожгла внутренности тошнотой — сколько раз он кончал, когда спал со своими друзьями? Сколько раз ему было хорошо достаточно для того, чтобы получить оргазм? Он покинул тело Чанбина, и ему понадобилась всего несколько движений, чтобы кончить тому на живот. Теперь он весь был испачкан в мутной белой жидкости, и Чанбин, бездумно глядя на этот беспорядок, гладил себя по животу, растирая сперму по коже. — Мне вытереть это салфетками или сходим в душ? — Лучше, конечно, душ, — вздохнул Чанбин. — Тогда пошли, я помогу тебе. Он видел что-то вспыхнувшее в глазах Чанбина, что-то про то, что ему никакая помощь не нужна и он справится сам. Но Чанбин промолчал, а Сынмин, уверенно схватив его под локоть, повел в ванную. Они молчали все это время, пока вместе купались, вытирались и шли обратно в комнату Чанбина. Сынмин хотел спросить разрешения. Но вместо этого быстро нырнул к Чанбину под одеяло, съехав чуть вниз, положил голову ему на грудь и прижался, обнимая. Чанбин тяжело вздохнул, положил руку ему на голову и начал прочесывать волосы. — Ты хотел, чтобы я тебе запретил? Или что? Я вел себя неправильно с тобой, да? Ты хотел чего-то другого? Ты ждал чего-то другого от меня? Сынмин вдруг подумал о том, что вдруг Чанбину нравилась и грубость, и невнимательность? Вдруг ему нравилось, когда ему все запрещали и говорили о нем грязные вещи? Такое ведь тоже бывает. Вдруг он со своими нежностями и участием только разочаровал Чанбина? — Нет, Сынмин, ты был идеальным для меня. — Если это правда, то ты не пойдешь больше к другим, так ведь? Сынмин рисует узоры пальцами на чужой голой груди. Теперь он знает, что Чанбин чувствительный в этом месте и, если начать сжимать и мять, то он вздрогнет, будет стонать и тяжело дышать. — Сынмин, это не так просто. — Что именно? Если они тебя и правда не заставляли, то что может быть проще просто прекратить выпрашивать у них внимание? У меня его, кстати, даже просить не придется, я подарю его тебе с радостью. — Я не знаю, Сынмин, я чувствую себя так странно прямо сейчас. Сынмин привстает и заглядывает ему в глаза. — Тебе совсем не понравилось, да? Сынмин видел чужое возбуждение, видел, как исказилось лицо Чанбина во время оргазма, видел его и свою сперму на его животе. Сынмин все это прекрасно видел, но ощущение, что что-то не так, никак не хотело покидать его. — Понравилось. Ну правда, Сынмо, хватит мне в душу своими щенячьими глазами заглядывать, — Чанбин пытается отшутиться, пытается смеяться, мягко улыбается и щелкает Сынмина по лбу. Сынмин отфыркивается, мстительно щипает его за бок, и они возятся несколько минут, прежде чем Сынмин с гортанным стоном не оказывается прижат к кровати и уткнут лицом в подушку. — Пообещай мне, — шепчет он, чувствуя обжигающее дыхание на своей шее, — пообещай, что если еще раз решишь обратиться за помощью в этом вопросе к парню, то это буду я. Просто пообещай мне это.

***

Дверной колокольчик задорно звенит, оповещая о новом посетителе. Хозяин ресторана спешит к нему навстречу и удивленно выгибает брови, видя маску на лице и то, с чем он зашел внутрь. — Я за тот столик, — машет Сынмин рукой в сторону веселящихся парней, стягивая маску с лица. — Аа, — хозяин облегченно улыбается, — Сынмин-щи, это вы. Да, конечно, хорошо, Чанбин-щи не предупредил, что вы придете после тренировки. — Хотел сделать ему сюрприз, — улыбается Сынмин и, подбросив биту в руке и ухватив ее покрепче, идет к Чанбину и его компании. Чанбин видит его издалека и изумленно замолкает, а Уен и еще какой-то парень, которого Сынмин не знает, продолжают зубоскалить. Джисон, который, очевидно, напросился потусить с Чанбином, тоже хихикает, но когда замечает Сынмина, подскакивает на месте и орет: — Воу, Сынмо, ты чего такой горячий? Не знал, что ты придешь. — Ага. Сынмин хватает стул у соседнего пустого столика и специально волочет его, громко скрипя ножкой о паркет. Он садится рядом с Уеном, сбрасывая рюкзак на пол, но продолжая играть битой. — Так вот, — продолжает парень, — те розовые трусы, которые Минхо подарил, а ты знаешь, как они забавно смотрелись… Сынмин замахивается битой и бьет ею о ножку стула, на котором сидит Уен. Джисон с криком отъезжает назад, Чанбин одергивает рукава толстовки и прикрывает глаза. Уен в ужасе таращится на Сынмина, а тот кладет биту себе на колени и, склонив голову набок, смотрит на него в ответ, лениво переводя взгляд и на второго парня. — Так что там с трусами? Мне так интересно послушать. Я полагаю, я единственный оставшийся парень в Сеуле, который эту историю не слышал. А, ну и Джисон-и еще. Расскажите поподробнее, чтобы мы тоже знали. Безымянный парень начинает подниматься со стула, Сынмин молниеносно перехватывает биту и замахивается снова, прижимая ею Уена к спинке стула. Удар получается не сильным, но приходится в грудь, и Уен замирает скорее от шока, чем от боли, а парень шипит: — Ты что творишь? — Сынмин-а, — пораженно шепчет Джисон, и Сынмин качает головой, призывая его оставаться на месте. — Сядь, — лениво тянет Чанбин, глядя снизу вверх на этого парня. Его голос меняется, понижается и перестает быть веселым. Парень пугается, а Сынмин вдруг впервые думает о том, что, возможно, не такой уж и жертвой был Чанбин. Кажется, он действительно просто позволял этому всему происходить. — Что происходит, Чанбин-а? — хрипит Уен, и Сынмин все же опускает биту. — Еще раз я услышу ваши любимые шуточки о Чанбине, вам не понравятся последствия, хен, — мрачно говорит Сынмин. — Но я не понимаю, что ты… — Уен замолкает и широко распахивает глаза, глядя на Сынмина, и тот понимает — до Уена дошел посыл. — Прекрасно, вот и разобрались. Другу своему сам расскажешь, если он не понял, — вставай, Джисон-и, мы уходим. — Я оплачу счет, не беспокойтесь, — бросает им на прощание Чанбин и, подхватив Джисона под локоть, идет вслед за Сынмином. — Ты угрожал людям битой, Сынмо, — в восхищении шепчет Джисон, прицепившись к Сынмину и лезя ему в лицо, когда они идут по вечерней улице втроем, — это было охренеть как круто. И страшно. Но больше круто. Ты чего такой крутой, а? Блин, обожаю тебя. Он поворачивается на идущего сзади и улыбающегося Чанбина и шепчет одними губами: — Наш щеночек так вырос. — Я слышу тебя, Джисон, вообще-то. И мы с тобой одногодки, у нас разница в несколько дней. — Но я для тебя хен. Хочу, чтобы ты теперь именно так ко мне и обращался. — Губу закатай. — Ну, Сынмо, — канючит Джисон, — ну пожалуйста. Ты с этой битой такой классный. Хочу гордиться своим младшеньким. Они провожают Джисона до дома и, распрощавшись с ним, останавливаются прямо на улице, глядя друг другу в глаза. Сынмин все еще держит биту на плече, но достает из кармана телефон и, набрав номер и выждав пять секунд, говорит: — Привет. Не хочешь сегодня переночевать у Хенджина? А, ты уже у него? Останешься тогда там на ночь? Да. Хорошо. Сынмин отключает звонок и смотрит на Чанбина жадно. Тот усмехается, обнимает Сынмина за плечо и тянет к себе, чтобы пойти дальше в обнимку. — Да, конечно, я останусь у тебя, спасибо, что спросил, — язвит Чанбин. — Так ты останешься? — остро спрашивает Сынмин. — Да, я же сказал.

***

Ночь, темнота, выключенный свет и на них нет одежды. Сынмин потирается об него, а Чанбин обнимает и силой прижимает к себе. Сынмин почти ничего не видит. Из-за темноты, из-за подскочившего адреналина, из-за возбуждения. Он оставляет россыпи поцелуев на груди, сжимает и перекатывает соски, дожидаясь томных вздохов, а потом идет поцелуями ниже, к животу, а потом и еще ниже. На Чанбине сейчас нет одежды, нет этих дурацких веревок, и Сынмину это нравится. Нравится не чувствовать ничего, кроме жара обнаженной кожи. Сынмин не хочет казаться неприятным и грубым партнером, и если Чанбину вдруг и правда все это нравилось, то он не станет возражать, но, если нет, он найдет эти чертовы веревки и сожжет их. Он отпускает эти мысли, оказываясь у Чанбина между ног. Тот пытается что-то сказать, но Сынмин не слушает. В этот раз Чанбин возбужден сразу, но Сынмину все равно не стоит никаких усилий взять его в рот полностью. Это странное ощущение, непривычное. Сынмин никогда такого не делал и слабо себе представляет, как нужно, но мысленно радуется, что ему вообще не нужна подготовка, чтобы взять Чанбина и начать аккуратно посасывать его плоть. Чанбин стонет в голос, и сейчас они оба рады, что дома никого нет, потому объяснить такое Феликсу или Хенджину было бы весьма сложно. Сынмин выпускает член изо рта и начинает облизывать мошонку, втягивая в рот по очереди яички. Чанбин везде гладкий, и это действительно приятное ощущение, поэтому Сынмин размазывает слюну по всей промежности, а потом снова возвращается к члену. Он сосет, лаская его языком внутри себя, а потом открывает рот пошире и пытается взять его вместе с яичками. Чанбин смыкает бедра, фиксируя его голову, отчаянно стонет и скребет руками простынь. — Ну перестань, успокойся, — шепчет Сынмин, выпуская его изо рта, но голову от промежности не убирая, — позволь мне. — То, что ты делаешь, это слишком, мне никогда не… — Я знаю, догадался. Но я ведь хочу этого, почему ты отталкиваешь? — Я не знаю! — и снова отчаяние в голосе. Сынмин тяжело вздыхает и отстраняется. Он нащупывает на кровати смазку, выливает ее на себя и осторожно толкается двумя пальцами внутрь. Чанбин расслабляется, но все еще немного дрожит, и тогда Сынмин просто начинает аккуратно поглаживать его простату, одновременно кладя вторую ладонь на член. Он гладит и сжимает, а еще двигается внутри, и скоро стоны Чанбина начинают литься непрекращающимся потоком. — Если хочешь, можешь кончить так, — тихо говорит Сынмин, — я не обижусь и не буду в претензии. Сынмин понимает, что его собственное удовольствие и правда ему не так важно, как возможность видеть то, что Чанбин рассыпается на части от его прикосновений и ласк. — Да, конечно, разбежался, — ворчит Чанбин, — сюда иди, я не собираюсь упускать этот шанс. — Со мной ты ничего не упускаешь, — шепчет Сынмин, ложась на него и входя до конца. Чанбин обнимает его за плечи, прижимая к себе сильнее, он дрожит и хрипит от каждого толчка, а Сынмин нежно лижет и покусывает кожу у него на шее. Они так близко, словно одно целое, так, как не были в прошлый раз, так, как не были друг с другом никогда. Сынмину впервые хочется верить, что никто другой так к Чанбину не прикасался, не был близок, не прижимал собой к кровати. Это знание сейчас принесло бы облегчение, а не злость. Сейчас все ощущается по-другому, намного лучше, чем в первый раз, ближе, интимнее. — Боже, Чанбин, — шепчет Сынмин и тоже стонет, потому что это практически невозможно терпеть. Все внутри горит огнем, а Чанбин сжимает его так, что Сынмин слепнет на мгновение. — Тебе хорошо? — спрашивает Сынмин, потому что ему чертовски нужно знать ответ на этот вопрос прямо сейчас. — Мне никогда не было так хорошо, как с тобой. Они шепчут имена друг друга и не могут успокоиться. Они обнимаются, касаются губами влажной разгоряченной кожи и боятся смотреть в глаза. — Перевернешься для меня? — умоляет Сынмин, потому что это кажется почти невыносимым. Он приподнимается, и Чанбин, лизнув его шею, слизав капельку пота, легко переворачивается, а Сынмин наваливается на него, сжимая руки на талии, и входит резче, чем следовало. — Прости, прости меня, — шепчет он и целует чужие плечи, — я буду аккуратнее. — Нет, — умоляет Чанбин и вертит головой, — нет, не сдерживай себя. Я хочу знать, как сильно ты этого хочешь. — Слишком сильно, Бин, я боюсь, что сломаю тебя. — Так — точно нет, — усмехается Чанбин и на грани слышимости добавляет, — ты сделаешь это по-другому. Сынмин не спрашивает, что он имеет в виду, и начинает двигаться. Он практически лежит на Чанбине, потираясь лицом о загривок, и двигает только тазом, почти не выходя из него. Он знает, что нужно позаботиться и о Чанбине тоже, но сейчас хотя бы немного хочет почувствовать, как глубоко может зайти, как глубоко Чанбин может его принять. Чанбин стонет и сжимает пальцы на простынях, подгребает их под себя и шепчет что-то бессвязное. Там имя Сынмина, мольбы и что-то еще. Неразборчивое, болезненное. Сынмин обязательно узнает потом. А сейчас он тянет руку под Чанбина, заставляя его выпятить задницу вверх, приподнявшись, и сжимает его в своей ладони, гладя и лаская. Он совсем небольшой, но твердый и влажный, и он кончает от пальцев Сынмина, сжимаясь так сильно, что это почти больно. — Не выходи, — просит Чанбин, и Сынмин не смеет с ним спорить. Он двигается медленно, осторожно, боясь навредить и причинить дискомфорт, но даже так, обнимая Чанбина, вдыхая его запах, касаясь губами и языком влажной шеи, он не может терпеть долго. Он кончает внутрь и дрожит от собственных ощущений. Он не знает, сколько потом это доставит Чанбину неудобств, но сейчас тот наконец выдыхает, тихо смеется и расслабляется. Сынмин сначала думает о том, что надо подняться и привести их обоих в порядок, но, послушав желания собственного сердца, валится на Чанбина, тоже расслабляясь и утыкаясь носом в его шею. — Не собираешься вставать? — гудит тот, заводя руку назад и гладя Сынмина по ягодице. — Абсолютно точно нет. — Нам надо поговорить, да? — спустя какое-то время все же спрашивает Чанбин. Сынмин чувствует, как он напрягается, но вместо того, чтобы скатиться с него, сжимает только крепче. — Ты меня избегаешь. Ты делал вид, что ничего не произошло после нашего первого раза, и я почти уверен, что ты сделаешь то же самое сейчас. И мне это не нравится. — Сынмин, я… ты хочешь, чтобы я сказал честно? — Было бы просто замечательно. — Тогда слушай. Я не был в обиде на парней, потому что мне так было даже легче. Между нами не было никаких чувств, они получали развлечение, а я близость — и все были в плюсе. Я не страдал по ним ночами, понимаешь? Не прокручивал в голове каждое сказанное в порыве страсти слово, не вздрагивал от воспоминаний о каждом касании. Моя кожа после них не горела огнем, а после тебя — да. Я не могу забыть, не могу не чувствовать, не могу не хотеть больше. Я знал, что, если им наскучит и они все прекратят, я даже не поморщусь. Но в день, когда ты скажешь, что тебе больше не интересно, я… вероятно, запрусь в своей комнате и буду очень долго рыдать. — Но ведь… — Ты правда не понимаешь? Я чувствую к тебе то, что не должен. Не только благодарность за хороший секс. Я чувствую привязанность, и она поднимает голову и в обычные дни тоже. Я хочу подойти, хочу коснуться, хочу быть ближе. Я знаю, что нельзя, знаю, что ты всего лишь помогаешь мне, что у тебя вот как раз нет никаких чувств, кроме обостренного чувства справедливости… — О чем ты говоришь, Бин? Я всерьез хотел избить другого парня битой. Я был так зол. Я бы сделал это. Мысль о том, что они делали, как поступали с тобой, что о тебе говорили — я представлял этот глухой звук, который получается, когда бита ударяется о плоть. Я слышал хруст костей. И мне совершенно не было жаль. Вот, что я чувствую. — Но это… — Похоже на что угодно, но не чувство справедливости, верно? Чанбин хочет поспорить, хочет что-то сказать, но Сынмин склоняется над ним в ту сторону, куда тот повернул лицо, подцепляет подбородок и тянет на себя. А потом целует. Чанбин вздрагивает, мычит, но тут же отвечает. Они двигаются, поднимаются, меняются местами, и вот уже Сынмин прижат Чанбином к кровати, вот уже Чанбин хватает его за запястья и сжимает их по обе стороны от головы, придавливая своими руками. Сынмин улыбается в поцелуй — Чанбин держит его так, как будто он собирается сбежать, хотя единственный, кто из них все время норовил побегать, — это Чанбин. — Ты злой, Сынмин-а, — выдыхает Чанбин, когда приходит в себя, отстраняется и садится на кровати, — они мои друзья, я не разрешаю тебе с ними драться. — Потому что боишься за меня или за них? — смешливо фыркая, спрашивает Сынмин, повисая у него на шее. — Не верю, что говорю это, но я боюсь за них. Ты же шестьдесят килограммов чистой ярости. Еще и действительно умеешь битой этой клятой махать. — Эй, я явно тяжелее, — ржет Сынмин и лезет снова, напрашивается на поцелуи и пытается заглянуть в глаза. Сейчас он привык к темноте, так что ему жизненно важно видеть Чанбина и выражение его лица, — но что делать с битой и куда бить, чтобы человеку было больно, действительно знаю. — Держи себя в руках. — Только если ты перестанешь от меня бегать, — Сынмин мажет губами по подставленной щеке и возмущенно восклицает, — ну поцелуй ты меня уже! От тебя не убудет. — Что я буду делать, когда ты уйдешь? — серьезно спрашивает Чанбин, а Сынмин отмахивается и нападает снова. — Все однажды уходят, Бин. И чем сильнее ты будешь меня отталкивать, тем быстрее этот момент наступит. Будь умнее, позволь мне быть с тобой и не обламывай мне радость этих моментов. Глядишь, и я просто не смогу уйти. — Но кто мы друг другу? На что я могу рассчитывать? — Мы спим друг с другом, — серьезно отвечает Сынмин, — я тебе, очевидно, нравлюсь, а ты нравишься мне. И в моем случае, моя симпатия не заканчивается, когда мы надеваем одежду. — Но моя тоже! — Но ты избегаешь меня, а я стараюсь идти навстречу, лезу и не могу отпустить. Это я должен спрашивать, кто мы друг другу, — улыбается Сынмин. Он видит возмущение в чужих глазах, видит, как Чанбин начинает закипать, и знает, что еще парочка доводов — и Чанбин скрутит его в бараний рог и прорычит на ухо, что Сынмин принадлежит ему и никуда от него не уйдет. Сынмин знает, что нарывается, знает, что злит Чанбина и таким образом вытащит из него нужные слова. Но он не считает, что это нечестно. Пока Чанбин действительно не валит его на кровать и не прижимается губами — а потом вздрагивает и отстраняется. — Ну что еще? — стонет Сынмин, так и не получив нормального поцелуя, — да просто скажи уже это — «Сынмин, давай встречаться». — А ты согласишься? — с подозрением спрашивает Чанбин так, как будто о таких вещах Сынмин может шутить. Особенно после того, что между ними было. — Ну конечно соглашусь, не тупи, Бин, и поцелуй меня. — Но я ведь… — Чанбин запинается, а Сынмин тяжело вздыхает. — Я знаю, какой ты, знаю всего тебя, полностью. И ты мне нравишься. Весь. Чанбин улыбается, наконец склоняясь ближе и оставляя мелкие поцелуи на лице Сынмина. Тот довольно фыркает, но не ругается, позволяя Чанбину ласкать себя. Он чувствует, что Чанбин снова твердый, и довольно урчит — ему тоже хочется еще, ему было мало этой болезненной, выматывающей душу близости. Сейчас все будет по-другому, сейчас они будут на равных и не будут прятаться и притворяться. Сынмин трогает Чанбина, сжимает его в руке и тихо шепчет на ухо: — Ты мне так нравишься, что однажды я позволю твоему милому члену оказаться внутри себя. Ты думаешь, что это минус, что с тобой что-то не так, но меня возбуждает мысль, о том, как ты будешь толкаться в меня. Ты не сможешь причинить мне боли, зато доставишь удовольствие, и знаешь, ты единственный, кому я это позволю. Чанбин смотрит на него ошеломленно, а потом мягко улыбается и трется носом о нос Сынмина. — Правда? — Да, Бин, даю тебе слово.

***