Requiem

Париж, Франция.

«Абонент временно недоступен, перезвоните позже или оставьте голосовое сообщение», — доносится из динамика, пока Чонин варит глинтвейн на двоих. — Мон-амор, прекращай свой секс по телефону с Минхо и удели время своему лучшему другу, — Чонин нажимает нужную цифру для отправки голосового сообщения и возвращается к кроваво-цитрусовому напитку. Он смотрит в окно, замечая кислотный ливень на улице. Ещё чуть-чуть — и вот-вот тонкие стёкла расплавятся под зелёным ядом вне квартиры. Иногда зима во Франции особенно отвратительна. Встроенные в плиту часы отбивают одиннадцать вечера. Через час праздник закончится, а завтра — встреча с арт-директором. Хёнджина нет. Хёнджина нет ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Чонин намеренно не звонит Минхо, потому что лишний раз пересекаться с тем, кто навсегда забрал сердце его души — себе дороже. Да и что ему скажет какой-то докторишка, который сто процентов не звонил Хёнджину уже неделю? Чонин был бы безумно рад, если Хёнджин прямо сейчас ворвётся в их общую студию, и скажет, что запивал горе от очередного игнора Минхо. Или скажет, что они расстались? Это был бы лучший подарок, только вот Хёнджин не врывается в студию, не звонит и даже не предупреждает о новом приливе вдохновения, который окунает его в раскалённые камни холстов с головой. Такое бывает в творческом порыве Хёнджина, когда тот неделями пропадает в студии, вырисовывая очередной безумный концепт. Только вот почему художник не забирает пустые холсты к себе в квартиру, раз не хочет пересекаться даже с тем, с кем протаптывал дорогу на костях, чтобы выбиться в Парижские галереи и стать кем-то важнее пылинки из-под ногтя? Чонин не обижается. Не привык ограничивать свободу друга, потому что сам такой же: сидит вечерами, вырезает глазные яблоки на лице падшего ангела. Ян Чонин — скульптор из Южной Кореи, что вонзает каменные ножи в сердца посетителей. Его лучший друг Хван Хёнджин — художник из Южной Кореи, что лезвием мастихина вырезает руки искусствоведам, которые приходят оценить их мир, разделённый на двоих. Мир, где у Хёнджина есть только кровавая кисть и Минхо, что покорно ждёт его в Сеуле. Мир, где у Чонина есть только оживлённые статуи и Хёнджин, что никогда его не ждёт. Мир, который раскалывается на части, когда через два дня компьютерная мышка клацает по новостной ленте Парижа. «Восьмого февраля знаменитый южнокорейский художник Хван Хёнджин найден в съёмной квартире мёртвым», — кричат все местные статьи, пока Чонин не верит и пытается дозвониться до своей единственной души. Восьмого февраля что-то вдребезги раскалывается: и это не только шейные позвонки Хёнджина в прутьях верёвки. «Абонент временно недоступен, перезвони…» — телефон летит в стену, ноутбук — на пол. Экран трескается на части, пока Чонин коленями падает со стула вниз, крича в пустоту осколок стекла. Восьмого февраля, пока Чонин покорно ждал свою родственную душу, в его собственный день рождения тело лучшего друга, оказывается, покачивалось на верёвке в пустой намертво ледяной квартире — так себе подарок. В конце месяца они должны вернуться в Сеул, заключив контракт с французским арт-директором на право хранения оригинальных картин и скульптур в галерее. — Тогда почему ты поступаешь так со мной?! — кричит в собственное отражение Чонин, пока сквозь пелену нетрезвого сознания на него смотрят два чёрных глаза, что горят на фоне лопнувших капилляров. Кислотный дождь не прекращает бить в сознание и горло. Треск. Синяки под глазами, острые скулы и убитый вид разделяются на несколько частей, пока осколки падают в раковину. Надо потом поменять зеркало. Через неделю Чонин отменяет все важные встречи, разрывает контракт, возвращает билеты в Сеул и теряется в городе мечты, что в порошок кромсает кости Хёнджина и его собственное сознание. Он блокирует номер Минхо, который оставил около сотни пропущенных за это время, и испаряется со всех площадок. Кислотный дождь в Париже — его самая ненавистная и любимая погода. Последние два года после смерти его первой и единственной любви пролетают в притонах и где-то, где Чонин уже не помнит, как он там оказался. Подошва ботинок хлюпает по разноцветным лужам лизергиновой кислоты, вырисовывая новые яркие нейронные синапсы на воде. А ведь Хёнджин любил вырисовывать частями тела самые странные фигуры, пока Чонин молча вылизывал мягкую скульптуру. Ещё Хёнджин любил болтать с Минхо по телефону во время прорисовки деталей на холсте и рассказывать о будущих планах, пока Чонин стачивал зубы и молча любил Хёнджина. Круговорот искусства, который они создавали вместе, спустя два года превращается в непонятное существо, состоящие из… Из всего: доза, студия, Минхо, доза, психоз, Хёнджин, снова Минхо и снова Хёнджин. Чонин перестаёт спать, худеет на пятнадцать килограмм и глотает скорбь в разноцветной упаковке. Хёнджин приходит по ночам, вытирает слёзы, убаюкивает, целует в лоб и исчезает. Хёнджин стоит и смотрит на голое тело Чонина, что в треморе считает плитку на стене, сидя в ледяной ванне. Хёнджин поёт где-то под ухом, когда Чонин решает вернуться в искусство и работать за двоих. Хёнджин ставит руками Чонина подпись на договоре о проведении выставки в местной галерее, пока интернет разрывается на части от возвращения легендарного в своё время скульптора. «Реквием», — кричат рекламные баннеры на грязных улицах Парижа, пока Чонин выкидывает самокрутку в мусорку, смотря на бездомных, что животными готовы глотки друг другу перегрызть за остаток травы. «Реквием», — видит Минхо, листая ленту в инстаграме, после чего берет отпускные и покупает билет в Париж, когда видит знакомое имя и до боли скребущее лицо на обложке. Около здания современных искусств собираются толпы людей, которые молча смотрят на скелет Чонина, что перерезает красную ленту у входа, пропуская всех внутрь. — Вы исчезли на два года, полностью закрыв свой бизнес во Франции. Это так повлияла смерть друга? — спрашивает интервьюер, поправляя очки на переносице. — Вы знали Хван Хёнджина, как сумасшедшего вандала, который кровью рисовал на стенах яркие лозунги и выплёвывал свою боль на холсты, — проговаривает Чонин в микрофон на конференции. — Но я знал Хван Хёнджина, как своего близкого человека, с которым мы разделяли общую мечту. — Почему «Реквием»? — Потому что покой — это единственное, чего я желаю для человека, который уже вошёл в историю мировой живописи. Мы должны были стоять вместе здесь и давать интервью, поэтому сейчас я работаю за двоих. — Что ждёт критиков и простой народ через несколько минут? — То, что они хотят видеть, — на идеальном французском отрезает Чонин, после чего отдаёт микрофон сотруднице, ретируясь ко входу в главный зал. Двери с тяжестью открываются, пропуская белые пылинки солнечного света внутрь. Охрана потихоньку впускает людей, пока Чонин блуждает среди выгравированных фигур, на которые потратил два года. Минхо проскальзывает внутрь зала и с паническим ужасом смотрит на то, что сделал так сильно знакомый ему скульптор. — Да он двинулся… — шепчутся посетители, рассматривая разорванные тела людей по всему залу. У самого входа висят два сердца с раскрытыми рёбрам, направленными друг другу. Одно сердце разделено на несколько частей и подвешено на нитки, другое — целое, идеальное. Подпись: «Мы». Минхо всё понимает без слов, продавливая уже своё сердце куда-то внутрь своих ребёр, лишь бы не избило творца. На стенах каменные руки выцарапывают шпаклёвку и тонкие струйки искусственной крови протекают сквозь пальцы. Подпись: «Ревность». — А по тебе всегда было видно, мерзавец… — шепчет себе под нос Минхо, проглатывая кислотные слёзы. В углу стоит импровизированная кровать, где расположено тело под простынёй, что въедается в кровать. Подпись: «Иллюзия». Минхо быстро идёт к следующему экспонату, потому что на переживания Чонина абсолютно плевать. Он тут не ради него. Дальше — скелет. Знакомый тип фигуры, такие знакомые руки, что Минхо сейчас стошнит. Хёнджин, наполовину разорванный, оголяет кости, вкладывая сердце в руку наблюдателя. Посетители с изумлением рассматривают скульптуру, параллельно обсуждая что-то между собой. Минхо лишь всматривается в пустые глаза своего возлюбленного и пытается дышать. Подпись: «Борьба». Не успевает Минхо прийти в себя, как взгляд падает на разделенное лицо. Всё ещё знакомое, но такое далёкое. Здесь Скульптура разукрашена: из линии разреза вытекает искусственная кровь, а глаза вот-вот вылетят из орбит. Пряди волос переплетаются между собой и аккуратно падают на подставку. Подпись: «Раскол». Далее — падаль. Каменные трупы птиц, подвешенные внутренние органы, кости и подпись почерком Хёнджина на всю стену. «Я падаю жертвой истории. Я падаю во имя искусства. Я — есть история искусств». Минхо встаёт на колени, ведь ноги совсем не держат. Этот почерк давно сидит в памяти, ведь столько писем от руки о любви ему не писал никто. Никто, кроме его художника. — Вы в порядке? — спрашивает женщина в возрасте, но Минхо не понимает её. Французский учил только Хёнджин. — Прошу прощения, — пытается проговорить Минхо, ведь это слово слышалось ему довольно часто. Он встаёт, встряхивает головой и идёт в самую глубь зала. В этих дебрях — голое тело в коробке. Знакомые острые черты лица вскрывают горло, когда Минхо смотрит на пустые серые глаза. Каменное тело переплетено красными нитками, рот заклеен скотчем, а крылья падшего ангела кровавыми кляксами разрисованы и перевязаны верёвкой. Подпись: «Жертва». — Зачем ты прилетел? — Чонин подходит незаметно. Встаёт рядом и рассматривает свою скульптуру в тысячный раз. — Как думаешь, по какой причине прилетает человек на выставку в честь его без месяца мужа? — режет Минхо, глотая в себе слёзы. — Он не говорил тебе «да», Минхо, — усмехается Чонин, стрункой вытягивая спину. — Это тебе он так сказал? Смешно. Я должен был прилететь в марте на роспись. Но, упс, мой жених утаил эту информацию от своего лучшего друга, что пять лет точил на меня ножи, — говорит Минхо. — Хотя чему тут удивляться, когда ты уже торчал, лишь бы дотянуть до его уровня. — Уходи, Минхо. По-хорошему. Тебе нет места здесь, если ты пришёл горевать по своему «без месяца мужу» и винить в его смерти меня, — Чонин скрипит челюстью из стороны в сторону. — Чонин. — Проваливай, пока я не вызвал охрану. — Ты же понимаешь, что когда дело касалось его мании творить — выбор никогда не падал в сторону меня или тебя? — Убирайся, — громче проговаривает Чонин. — Он всегда выбирал кровь и краски. Чонин уходит первым. Оставляя тысячи вопросов репортёров, негодований посетителей и недовольств критиков за спиной. Оставляя Минхо гнить в вине и горечи зала. В студии горит одна единственная лампочка, что подвешена на дешевом проводе. Чонин падает на маленькую койку около статуй, мечтая уснуть и не просыпаться ближайшее всегда. — Он прав, милый… — Хёнджин сидит на краю кровати, свернувшись клубочком. — Я бы никогда не выбрал ни тебя, ни Минхо. — Почему ты снова здесь? — Чонин накидывает на себя простынь, закрывая лицо и считая до десяти. Ледяные пальцы проскальзывают под белую рубашку. Хёнджин лежит рядом, дышит в загривок, целует в заднюю часть шеи и шепчет-шепчет-шепчет. — Потому что ты бросил меня там, в толпе блядских лицемеров, что не знают реальную историю… — Хёнджин разворачивает Чонина к себе лицом, проводя подушечками пальцев по скуле и царапая за ухо. — Ты сказал мне, что уйдёшь, когда я закончу дело… — на грани срыва в немом бреду проговаривает Чонин. — А хочешь ли ты, чтобы я ушел? — Хёнджин подкрадывается своим сладким мёртвым голосом в самое ухо, мажет губами по скулам и оставляет лёгкий поцелуй. — Нет… — выдыхает Чонин и тянется ближе, чтобы поцеловать. — Не хочу… Стоит ему только моргнуть, как Хёнджин уже сидит, свесив ножки, около стола с чертежами и учебниками по анатомии, к которым Чонин даже не прикасался. — Тогда я останусь на подольше, милый… — он берёт из ящика маленький пакетик и достаёт оттуда один из радужных сахарных леденцов. Хёнджин снова оказывается опасно близко, нависая над Чонином. — Показать тебе, как я могу любить тебя? — шепчет томным низким голосом Хёнджин, кладя таблетку себе на язык. — Потерпи двадцать минут, милый. И я вернусь. Хёнджин целует Чонина, проталкивая лизергиновую кислоту в чужой рот, выдыхая фиолетовый дым из лёгких. Чонин прикрывает глаза, больше не чувствуя чужие до боли незнакомые прикосновения. — И почему же ты так спешишь исчезнуть? — шепчет в потолок Чонин, считая минуты. На потолке бензиновые круги вырисовывают целые галактики, пока лампочка на чёрном проводке то увеличивается, то уменьшается. Как по секундам. Чонин считает, смотрит в пустоту, где трескаются стены, создавая портал в новую реальность. Но Хёнджин не приходит ни через двадцать минут, ни через час. Чонин поднимает тяжелую голову с койки и пытается сесть. Кто-то выкрутил резкость на максимум, потому что рельеф ладоней вот-вот разрежется и оттуда вылетят ангелы. — Хёнджин не придёт, — кто-то слева шепчет ему в самое сердце. — Кто здесь?! — Чонин смотрит по сторонам, но не видит ничего кроме волн и скульптур, что покорно стоят на месте. Он всматривается в мёртвые каменные глаза каждой из них: бензиновые круги вырисовываются на бледных лицах, хотя Чонин не брал в руки кисть. Он переводит взгляд на руку, всматриваясь в линии ладони, что разрываются на части. — Он не придёт. Не придёт. Не придёт, — мантрой шепчет кто-то вне. — Заткнись, — Чонин зажмуривает глаза, прикрывает уши руками и считает-считает-считает. — Он умер. Убил себя в твой день рождения. Он не придёт, — ещё громче разносится по черепной коробке. Чонин резко встаёт с койки, смотрит на ладони: из линий внутренней стороны вырисовываются улыбки, что вот-вот начнут выедать кожу дальше. — Что за… — Чонин быстро идёт в ванную комнату. Включает кран, вымывая выступившую кровь. Чонин смотрит в зеркало, но не видит своего лица. Перед ним стоит человек, который вырезал его сердце и съел где-то в первый день их знакомства. — Они врут, — говорит Хёнджин. — Я знаю. Ты вернешься? — Потерпи, — выдыхает Хёнджин. — Заткни их, и я вернусь. — Кого? — Их, — Хёнджин пальцем показывает на входную дверь из которой выглядывают две пары каменных глаз. Чонин вздрагивает всем телом, когда видит двух маленьких ангелов, что он лепил несколько недель назад. Статуи смотрят на него, молча подзывая к себе. Мозг разъедается токсинами, пока он под кислотным гнётом идёт в студию. И когда это его искусство обрело голос, когда раньше кричали только картины его любви? Чонин снова смотрит на ангелов, что смотрят на его ладони и улыбаются. Переводит взгляд и видит то, как собственные руки каменеют. — Ты умрёшь, если не закончишь, — говорят маленькие ангелы, головой показывая на скрытую под простынёй статую. Чонин облокачивается на край стола, выискивая в ящиках пачку сигарет Хёнджина. Колёсико зажигалки щёлкает — огонь вспыхивает. Ладони всё каменеют, болят, а ангелы воют где-то на фоне. Чонин берёт подожжённую сигарету и тушит окурок о собственную ладонь. Щёлк. Камень на левой руке разъедается, превращается в мягкую глину и растекается по столу. Чонин промаргивается, поджигает сигарету снова, зажмуривает глаза и тушит снова. Поджигает и тушит. Поджигает и тушит. Больно? Чонин не чувствует, лишь надеется, что не застынет. Улыбается дьявольской улыбкой, когда видит кожу вместо камня. Оборачивается. Статуи, что покорно стояли на своих местах, вдруг начинают гулять по студии. — Убирайтесь, черти! — Чонин ломает себе горло, падает на пол и пытается дышать. — Очнись, ты слеп… — его искусство хором реквиема пропевает в уши и давит-давит-давит. Чонин хватается за горло одного из ангелов и разбивает его о стену. Осколки разлетаются по студии, въедаясь в стены. — Ты убил его! Ты убил моего брата! — зловеще кричит второй ангел, подлетая к нему, и выцарапывает лицо. — Я сожру твои глазницы, зашью тебе рот и оторву руки, чтобы ты больше никогда не притрагивался к нам… Чонин берёт за горло второго ангела, перекидывает его на пол и бьёт-бьёт-бьёт. Разбивает конечности, ломает кости и уничтожает все внутренности. Голыми руками он выбивает из каждой статуи жизнь, оставляя лишь одну — ту, что в самой середине. Ту, что покорно стоит за простынёй и не двигается. Жалобный хор не прекращает травить мозг. Чонин убегает в ванную комнату, закрывая двери на несколько замков. Он включает ледяную воду, чтобы смыть с себя всю кровь. В зеркале на него смотрит человеческое нечто, из чьих глаз алыми ручейками вытекает кислота. Он в одежде забирается в холод, опускаясь в воду с головой, лишь бы не слышать больше ничего. Хочется уснуть и не проснуться больше никогда. Как только он выныривает, пытаясь отдышаться — нагой Хёнджин сидит по другую сторону. — Что ты творишь с собой, милый?.. — испуганным взглядом он подбирается ближе, чтобы сцеловать ядовитые слёзы. — Эти твари говорят, что ты мёртв… — Чонин проводит по чужому шраму на шее от верёвки, и плачет-плачет-плачет. Плачет и не может дышать. — Но я же здесь. Почему ты им веришь? — Хёнджин запускает пальцы в чужие чёрные волосы, массируя голову. — Я бы никогда не оставил тебя? — Правда?.. — Не знаю, милый… — родной голос слышится всё дальше и дальше. — Я ничего в твоём мире не знаю… Лампочка в ванной мигает. Щёлк. Хёнджина снова нет. Лишь фантомные прикосновения остаются где-то под кожей, напоминая, что его любовь жива. Чонин еле-еле выходит из ледяной воды, облокачиваясь на кислотный кафель, чтобы закончить дело: убить последний отблеск своего искусства. Вся студия завалена осколками, вперемешку с собственной кровью. Он смахивает простынь, разнося белую пыль от порошка по всему помещению. Выгравированный Хёнджин, сидящий на коленях смотрит куда-то в пустоту бензинового потолка. Из его голого тела вырастают тысячи ветвей красного дерева, что переплетаются по всем частям тела, въедаются в шею и выходят из его глотки наружу. Единственная статуя, которую не приняли на выставку. Для Чонина она самая любимая. Он встаёт на колени, положив голову на чужие. — Почему ты всегда бросаешь меня? Почему ты выбираешь что угодно, кого угодно, но не меня? — Чонин глотает соль и слёзы. — Потому что Минхо всегда был лучше тебя… — статуя обретает лёгкие, дышит и хочет прикоснуться к чужому острому лицу. — Ложь! — Чонин резко встаёт, всматриваясь в мёртвые каменные глаза, — Ты лжец! Он берёт статую за горло, сдавливает до такой силы что вот-вот отвалится голова. Хёнджин смотрит в упор и улыбается. — Давай. Убей меня. Чонин толкает это бездушное нечто на пол. Его последнее искусство разбивается, вырезая сердце. — Нет-нет-нет, — в полном бреду повторяет он. — Вернись-вернись-вернись. Он берёт каждый осколок разбитого мрамора, до крови расцарапывая руки. Пытается собрать свою любовь по крупицам заново, но всё тщетно. Чонин ложится на обломки собственной любви, сжимает в руках белое остриё, наблюдая за струйками крови, что текут между пальцев. — Ну и во что ты превращаешься? — Хёнджин стоит рядом с его головой, смотря сверху вниз. — Я же просто пошутил, а ты превратился в ебаное животное за… Минуту? Чонин улыбается себе под нос, пытается перевернуться на спину и встать, но Хёнджин резко продавливает шею в осколки статуи. — Думаешь я отпущу тебя, когда ты разрушил всё к чертям? — он опускается ниже, убирает ногу с глотки и садится на чужие бёдра. Вырывает из рук Чонина остриё и протягивает к своей шее. — Кажется, верёвки недостаточно, — он улыбается, глаза горят ядерными вспышками, когда он подносит осколок к самому горлу. — Нет… — Чонин кашляет кровью, пытаясь встать и выхватить орудие очередного убийства. — Или, может, мне убить тебя, чтобы твои мерзкие фантазии воплотились в реальность? — Хёнджин проводит по чужим скулам, наблюдая за новыми разрывами вселенной. Он отбрасывает осколок, маниакально смотря за тем, как Чонина выташнивает куда-то в сторону. — Что? Не нравится? — Хёнджин опускается ниже, всматривается в бездонные чёрные зрачки. Он проводит языком по кровавой скуле, ведёт им до губ, кусает чужую нижнюю, выдавливая всё больше и больше крови. — Как думаешь, — он проводит языком по чужой такой же безумной и жалостливой улыбке и улыбается в ответ, — смешивая кровь, переплетутся ли наши души? Станешь ли ты моим последним искусством? Падёшь жертвой ради него? Хёнджин высасывает кровь из губ, сплёвывает себе на пальцы, поднимает белую рубашку, и начинает вырисовывать алыми мазками на чужом животе витиеватые рисунки. Чонин непрерывно дышит, не в силах сказать и слова. Лишь пытается насладиться прикосновениями, что скорее режут, чем приносят удовольствие. Хёнджин рисует-рисует, раздирая чужую кожу. По телу Чонина вырисовываются ветви, превращаясь в красное дерево, что вот-вот вырастет и даст плоды. Он наблюдает за тонкими мёртвыми пальцами, что проводят по его предплечью и вот-вот вскроют вену и заложат туда свою любовь. Чонин тянется за Хёнджином, лишь бы тот не уходил. Они дышат одним воздухом, их кровь смешивается воедино, пока Чонин, разодранный как маленькая собачка на дороге, тянется к своей единственной любви. Хёнджин не отталкивает, целует в ответ и продавливает ногтями чужую вену, чтобы заложить последние крупицы любви. Под спиной осколки, на коже разодранные язвы, перед глазами — Хёнджин. С шрамом на шее, с кровавой маниакальной улыбкой, но с влюблёнными глазами. Впервые. Впервые Хёнджин смотрит на него так, как Чонин мечтал всё это время. Впервые Хёнджин даёт ему того, что он так желал. Даже если Чонину нужно умереть, захлебнуться в собственной рвоте и крови — он примет этот исход. Даже если придётся умереть — лишь бы его любовь не уходила никогда. — Вставай. Хёнджин берёт Чонина за запястье, где небольшие царапины от ногтей кричат о том, чтобы их залечили. Бензиновые нити волнами гуляют по кафелю ванной комнаты. Хёнджин ставит Чонина перед зеркалом, становится за спину и медленно развязывает рубашку. Спускает её с плеч. — Что ты видишь? — Мерзость. — Неправильный ответ, — зеркало разбивается на части, маленькое лезвие от стекла падает в раковину. Сознание Чонина раскалывается так же, как и зеркало. На Чонина смотрит несколько его мёртвых копий, когда Хёнджин берёт осколок стекла в ладонь. Оголённый торс Чонина вырисован ветвями кровавого дерева, пока из запястья струйками стекает несколько линий его судьбы. — Что ты видишь? — повторяет Хёнджин. — Искусство. — Каждую картину нужно подписать, — Хёнджин подводит лезвие к чужим рёбрам и надавливает на кожу. Чонин всматривается в несколько отражений, чувствуя как Хёнджин снова добирается до сердца через порезы. Лезвием зеркала вырисовывается алая надпись. «Mon amour». — Почему не имя и подпись? — выдавливает из себя Чонин. — Потому что ты всегда называл меня своей любовью. Чонин улыбается, рассматривая надпись. Из буквы «М» кровь соединяется с ветвями на животе. Красиво. — Но ты не любишь меня, Хёнджин, — честно признаёт он. — Почему? — Хёнджин обнимает его со спины, переплетая с ним пальцы. — Потому что вы должны были расписаться с Минхо в марте… Но ты ушёл. — Я не уходил. — Тогда почему мне так больно? — слёзы смешиваются с кровью. — Минхо не любил достаточно, чтобы я остался здесь. Если вдруг тебе станет легче от этого, — переводит тему Хёнджин. — Почему ты снова вспомнил его? — ненависть так и плещет из вен Чонина, но он держится. — Это не я его вспомнил, милый. Открой двери, пожалуйста. К тебе гости. — Что? Входная дверь с громким стуком о пол выбивается. От резко звука у Чонина звенит в ушах. Он зажмуривается, пытаясь схватиться за раковину, и считает. Хёнджин исчезает. Снова. — Какого хуя, Чонин?! — Минхо кричит сквозь тонну воды. Чонин не слышит его, чтобы отреагировать как-то. Лишь падает на пол, всё ещё держась за раковину. В его ладонях — лезвие, в душе — пустота. Хёнджина снова нет. Чонин кричит, выплёвывая всю боль наружу. Глотку режет лезвием кислоты, пока Минхо тормошит его где-то вне. Его лицо очень размыто, оно смешивается с бензиновыми кругами и растворяется в кафеле. — Не отключаться! — Минхо бьёт его по кровавой скуле, выливает в рот ледяную воду. — Птичка сама попала в клетку, — Хёнджин стоит около Минхо, пока Чонин всматривается в чёткое лицо своей любви. — Что? — на грани немого крика спрашивает Чонин. Минхо снова ставит удар на щеке Чонина. Хёнджин исчезает. — Нет! — Чонин кричит, вдыхая в себя последние силы. Он хватает Минхо за плечи, смотря в чужие, полные ужаса глаза. Чонин улыбается и ликует, когда видит на ненавистном лице страх и панический ужас. — Убей его, — холодно отрезает Хёнджин, приседая рядом, когда Чонин хватается за горло Минхо. — Чонин… — шепчет Минхо, пытаясь снять запястья со своей шеи. — Убей его, и мы останемся вместе навсегда, — твердит Хёнджин. У Чонина всё плывёт перед глазами, но последних сил хватит. Животное желание убить сильнее. Он отпускает шею, Хёнджин вкладывает в ладонь лезвие. Минхо не хватает времени, чтобы схватить Чонина, как у его горла встаёт лезвие. — Одно твоё движение — я вскрою тебе горло, — отрезает Чонин и смотрит в собственное отражение в чужих зрачках. — Не совершай ошибок, прошу тебя… — шепчет Минхо. — Убей его, и мы останемся вместе навсегда — отрезает Хёнджин. — Мы сможем выйти из этого, Чонин. Даже если ты ненавидишь меня… — на грани срыва говорит Минхо. — Убей его, и мы останемся вместе навсегда, — повторяет Хёнджин. — Покажи мне, покажи мне, покажи мне, как ты его убьёшь. Убей его. Убей. Убей, и у тебя больше не будет конкурентов. Убей, и Хёнджин выберет тебя. Убей, и Минхо больше никогда не заберёт у тебя твою любовь. Убей. Покажи ему. Покажи ему. Убей. — Убей, — повторяет Чонин. — Чонин, нет… — Минхо чувствует, как лезвие проходит по коже. Но неглубоко. — Покажи мне… — на грани шепота снова говорит Чонин. Секунда. Он замахивается, но Минхо резко отталкивается. Лезвие попадает в плечо. Чонин резко вытаскивает осколок, припечатывая Минхо к кафелю ещё сильнее. — Умри! — он вонзает лезвие в чужую шею. Всё плывёт. Всё плывёт так, что Минхо всё ещё дышит. И всё ещё жив. Лезвие красуется в чужой грудной клетке. Чонин снова ошибся. — Спи. Последнее, что слышит Чонин, после того, как к его носу подносят какую-то тряпку. Хёнджина нет. Минхо исчезает под тяжелыми веками. Бензиновые рисунки заменяются тьмой расколотого сознания.