Гиацинты

      Тишина кабинета убаюкивала. Мягкость дивана, специально поставленного для гостей, – хотя всем известно, что из посетителей здесь всегда задерживается лишь один, – обволакивала и утягивала в сон. А скрежет пера возвращал в реальность.       Там где-то далеко шумят на улицах жители Архея. Там заключаются новые контракты и дети дворфов играют с совятами. На площади праздник, на котором все жители собрались, кроме них.       Но тут сладкий запах цветов, в которых эльфийская натура нуждается, даже когда все её мысли в учениях. Аромат на страницах книг, документах, пере и изящных руках, его держащих. Словно всё было окроплено духами из лавки госпожи Фелиссоры – самой лучшей в городе. Однако эльфийка сама берёт вдохновение у своего старого друга, находясь в кабинете средь его цветущих роз, спускающихся со стен клематисов, нежных гардений, гиацинтов, принесённых в дар лучшим другом.       О нет, какие бы духи ни стремились повторить кабинет великого изобретателя Архея, они проигрывали в навязчиво-специфичности, которая даже собственной создательнице чудилась. Фелиссоре приходилось признавать поражение каждый раз, несмотря на то, что с ней никто никогда не пытался сражаться.       Лишь Лололошка. Иногда. И исключительно за право влюблёнными глазами смотреть и получать нежную улыбку в ответ. Тут у него безоговорочная, слишком лёгкая победа, которая так приятна после долгих путешествий и сложных битв. Но все они заканчиваются и ведут к одному – к мягкому дивану, сладкому запаху и скрежету пера.       – Друг, – тихий голос заменяет все звуки, а парень на диване тут же открывает глаза, обрадованный тем, что его заметили, – мне очень льстит, что ты всегда по возвращении наведываешься ко мне и рассказываешь о своих невероятных путешествиях. Но сегодня я так занят, что не уверен, смогу ли послушать.       – Эграсса, тебе не о чем волноваться. Я ищу встречи с тобой, чтобы отдохнуть после странствий, а это может заключаться и в разговорах, и во сне. – Лололошка объяснял это не раз, но ему никогда не было сложно повторять – его путешествия заканчиваются лишь тогда, когда он видит волной стекающие по изящной спине белые волосы и слышит мелодичный голос. – Ты знаешь, что я вернулся. И мне этого достаточно.       – Все друзья собрались сегодня на празднике. – Вдруг тему уводит, но Ло все его ухищрения знает, однако позволяет продолжать: – Я уверен, что о твоём прибытии они знают, а потому ждут тебя. Ну же, я не сомневаюсь, что в других мирах никто не варит такого вкусного пива, как наши дворфы.       – Буду честен, я скучал по нему. – Путешественник поднимается со смятой его собственным телом обшивки, а затем в два шага преодолевает расстояние между диваном и высоким стулом. – Но выпить мне бы хотелось с тобой. Неужели за те сотни лет, что я отсутствовал, твоих проблем не убавилось? – Останавливается справа от друга, опираясь на тяжёлый стол из светлого дерева.       – Ох, ты не представляешь, милый друг... – с хохотом эльф поднимает глаза на Лололошку, нисколько не изменившегося с их последней встречи. – В Архее процветает жизнь, но вместе с этим у меня и других учёных появляется всё больше хлопот. Мы должны сделать этот мир лучше и безопаснее.       Парень борется с чувством умиления и гордости, которые вперемешку вспыхивают в нём каждый раз, когда его самый близкий человек делится своими идеалистичными мечтами и планами. В этом и других мирах те, кто бежит за грёзами, сталкивается с жестокой реальностью, но только не Эграссель. Ему улыбается удача во всём. Вернее – он сам достаточно умён, чтобы непонятная концепция всегда оставалась рядом с ним.       Оттого даже для Лололошки неизвестно, чего же его друга так тянет перетруждать себя ежедневными расчётами. Он ведь видит усталость в каждом миллиметре родного лица.       – Принцесса, – о да, давно он не видел, как вздрагивают чужие плечи, а в зелени глаз начинает расти возмущение – не серьёзное, само собой, – я не сомневаюсь, что другие учёные, которых ты упомянул выше, сейчас не над столами своими склоняются, а наслаждаются праздником. И тебе тоже стоило бы. – Грубая кожа пальцев слегка царапает подбородок и нежные щёки, и учёный старательно избегает жгучего желания поддаться, позволить коснуться раскрытой ладонью.       Он не знает, сколько в этом нежности и сколько любопытства – даже сам его друг не знает. Пристальный взор цепляется за почти незаметные синячки под глазами, за впалые щёки и ранку на пересохших губах.       – Ты покидал кабинет пока меня не было? – Эграссель опускает подбородок в лёгком, нерешительном кивке – в начале ведь он точно пытался следовать правилу. – Как часто?       – Не слишком ли жестоко с твоей стороны заваливать меня лишними подсчётами? – Отшутиться пытается, хотя знает, что потерпит неудачу.       Усаживаясь на стол с той наглостью, которая отчего-то эльфа всегда восхищала, путешественник парирует:       – Не слишком ли жестоко заставлять меня переживать в сложных приключениях? Никого ближе тебя я не знаю.       – Друг мой, я стараюсь и ради тебя. Мне бы хотелось, чтобы каждый раз, что ты возвращаешься, Архей казался тебе лучше, чем был до отправления.       Лололошка находит почти очаровательными дёрнувшиеся то ли в тревоге, то ли в предвкушении кончики заострённых ушей и полные надежды глаза, молящие лишь об одном – о понимании. И они не были бы столь близки, если бы не знали друг о друге слишком многое. Проблема однако в том, как им хочется давать большее. Целый мир – если повезёт.       И свою жизнь по возможности.       Путешественник ладонь левой руки полностью умещает на щёку, которую эльф, сдавшись, с готовностью подставляет, а пальцами правой наощупь находит листок, исписанный последними расчётами. Ловко вытянув его из-под пера, что чужие пальцы продолжали крепко сжимать, Лололошка вчитывается в сложные аббревиатуры и понятия. Давно его мозг не погружался в теорию, но одно ему абсолютно точно становится понятно.       – Эграссель, ты всё продолжаешь изучать передачу силы через искру? – Спрашивает строго, прекрасно помня, что заинтересованности друга этой темой должно быть более тысячи лет. – Ты ещё не раскрыл все тайны, что тебя волновали?       – Нет. Совсем нет. – он качает головой и медленно опускается щекой на крепкую ладонь друга, а потом смотрит так жалостливо. – Неужели я сильно обидел тебя? Почему ты так официально общаешься со мной?       Сожаление и страх на чужом лице вызывают бурю эмоций, но сильнее всех совесть, которая никогда не даёт обижаться, словно Эграсса подчинил себе и её. Лишь бы иногда давить в Лололошке желание отчитать его за переработки и фанатичную увлечённость.       Ему бороться с совестью тяжело, и лишь годы опыта не позволяют сразу отступить от намеченной цели.       Приключенец возвращает лист на стол, чуть поодаль от ловких пальцев своего друга, которые в любой момент готовы схватить бумажку и продолжить вести записи. Тут то ли мозгу безразлично на изнеможённость тела своего владельца, то ли телу уже привычно что-то постоянно записывать, не обращая внимания на усталость. Рефлекс учёного – так называет его Ло.       Поднявшись со стола, он не отнимает ладони от чужой щеки, лишь поглаживает большим пальцем острые скулы.       – Ты совершаешь глупые ошибки, когда устаёшь. – Констатирует он, руку уводя на затылок и там пальцами прочёсывая податливые волосы, щекоча скрытую от всего остального мира шею. — Мелкие, но кто знает, чем они обернутся. – И, теряя всякое самообладание под давлением совести, он уходит за спину эльфа – лишь бы не видеть, как он, распахнув глаза, пытается найти оправдание себе, хотя оправдываться стоит его другу.       – Ты ведь знаешь, что я всегда всё перепроверяю. Я не могу допускать ошибок. – На вдохе шепчет, ощущая, как сильные руки начинают массировать каменные от напряжения плечи. – Я не устал сов... Мх... – Лицо предательски кривится, выдавая задубевшие от долгого сидения мышцы, которые наконец-то расслабляются в сильных ладонях. Лишь в этих руках долгожданный покой.       Пальцы сами выпускают изящное перо с засохшими на кончике чернилами. Приключенец не придаёт этому значения, а Эграсса не замечает вовсе, ощущая на макушке тёплое дыхание и биение чужого сердца через прижавшуюся к нему грудь.       Он откровенен с собой – Лололошки ему не хватало. Пусть сотни лет для них идут так же быстро, как месяцы, однако отсутствие чужой заботы всегда ощущалось слишком остро. Учёному не хватало именно этой независимости и наглости, на которую способен лишь один его друг. А сейчас запах грязи и уличной пыли становится для него в этой комнате не просто самым ощутимым, а самым любимым.       – Принцесса, – горячим дыханием обжигает макушку, сплетая свои грубые пальцы с тонкими пальцами Эграсселя, у которых на указательном и среднем две ощутимые мозоли, – не устал, говоришь? Могу я в этом убедиться опытным путём? Доверишься мне?       И, если бы их долгожданная встреча не начиналась так каждый раз, Эграссель понял бы свою реакцию, но ему всегда будто впервые предлагают желанную близость, коей не было по ощущениям слишком давно. Он шумно сглатывает, выпрямляясь и откидывая тяжёлую голову на заботливо подставленное плечо.       – Как пожелаешь. – Соглашается он, задыхаясь от предвкушения.       Впервые за долгое время его тело расслабляется и снова реагирует ярко на каждое движение. Он чарует Ло своей трогательной чувствительностью и заставляет его становиться немного злодеем – специально дышать аккурат на открытый участок кожи и быть до одури медлительным. Тёплыми пальцами путешественник собирает с шеи светлые локоны, легко перебрасывает их на плечо, чтобы, не сильно царапнув ногтями, забраться под стоящий ворот его одежд и оттянуть немного назад, открыв больше кожи для «опыта». Придушив совсем слегка. До хриплого вдоха и сжавших ладонь пальцев – Эграссель такое любит.       Так низко, как только может, путешественник целует его и ловко выпутывает ладонь из ослабевших пальцев. Уперевшись губами в выступивший позвонок на тонкой шее, Лололошка следит за реакцией всего тела своего друга на совсем детские игры, которые что тысячи лет назад, что сейчас доводят до отупления одного и забавляют другого. Он давит ногтём на выступившую на запястье венку, замечая как пальцы Эграссы вздрагивают и тянутся к нему лишь от этого. Ладонь продолжает свой медленный путь к чужому плечу, пока вторая рука ныряет под сложную конструкцию одежд и наощупь находит пуговицы на вычурной рубашке.       Предельно аккуратно расправившись с ними, он оглаживает стройное тело: дразняще вниз, а потом резко вверх, накрывая чувствительную грудь жаром собственных пальцев. Губы на шее начинают свой медленный путь по светлому полотну, становясь всё смелее и иногда сменяясь зубами, что оставляют за собой самый настоящий рисунок расцветающих засосов.       Слишком много эмоций для уставшего мозга. Руки, губы, дыхание... Эграсса теряется, его уставший мозг не готов сейчас к многозадачности, поэтому единственное, что он может – это вцепиться в край стола и подставляться под эксперименты друга.       – Эграссель, – Лололошка выдыхает имя на самое ухо и слышит тихое мычание, – только не говори, что ты никаких связей не имел в период моего отсутствия. Ладно Фелиссора, но неужели даже Туилин...       – Она... – Хрипло начинает эльф, задыхаясь, когда его мучитель прекращает всякое движение. – Она встретила прекрасную деву, с которой обвенчалась в своей реальности.       – Как жаль, я пропустил свадьбу. – Искренне огорчается путешественник.       – Нет-нет! – резко вскидывается Эграссель. – На официальное торжество ждали лишь тебя. Туилин поделилась с избранницей своей искрой, чтобы всегда быть вместе.       – Прямо как мы с тобой. – С довольной улыбкой Лололошка снова медленно ведёт руками по подставляющемуся к всяким ласкам телу, новым укусом вцепляясь в чистый кусочек шеи.       – Только... – Шепчет на выдохе эльф и спотыкается.       Однако его давнему другу совсем не сложно понять всех подводных камней, о которые споткнулся бы любой другой Первый. Понятие семьи для них двоих тонкими нитями сплетается с тяжёлым прошлым, смертями и потерями. Это запретно во многом потому, что даже через сотни тысяч лет и миллионы преодолеваний они остаются травмированными детьми.       – Я знаю, милый. – Тело реагирует на нежность в голосе крупной дрожью и, если бы Эграссель не сидел сейчас, его пришлось бы прижать к себе, чтобы спасти от падения. – Но мне откровенно говоря льстит, что ты аки верная жёнушка ждал меня, чтобы снять напряжение.       Лицо вспыхивает жаром от того, как сильно это неоднозначное сравнение, которое скорее бы вывело на слёзы от горестных воспоминаний об отце и матери, будоражит сознание, создавая самые откровенные образы. Иссохшие губы открываются и закрываются в немых просьбах, но до ушей Лололошки доносятся лишь вздохи, вперемешку с постыдными словами:       – Признаюсь, ты слишком искусен в этом. Однако... – новый укус обрывает всякие его мысли на долгую минуту, а друг не останавливается – продолжает осыпать шею засосами, хотя свободного места остаётся критически мало, поэтому руки так и норовят скинуть дорогие ткани. – Ты... Ох... – Плечи обдаёт приятной прохладой, а рубашка опускается на резные подлокотники вместе с замудрённым плащом. – Твоё нетерпение каждый раз доказывает мне, что ты тоже в своих приключениях ни с кем не ложился в постель. Хотя сколько героических эпосов тебе посвящается, и в каждом из них ты находишь любовь своего сердца.       – В чём-то они ведь правы, мой дорогой. – хмыкает путешественник в ответ, растёгивая легко поддающийся ему ремень и приспуская брюки вместе с бельём. – Ты держишь моё сердце, заставляя возвращаться к тебе каждый раз. Каждый раз я готов тебя искать и находить. Снова и снова. – Нежные поцелуи разделяют предложения, переходя на ключицы игривыми укусами.       Эграссель в нетерпении ёрзает, пытаясь требующим внимания членом толкнуться в ладонь, но Ло дразняще уводит свои руки, оглаживая напряжённые бёдра. Грудью прижимается к стулу, дотягиваясь до самых коленей, которые ему нравится каждый раз, что он находится в верхней позиции, вскидывать на свои плечи. А его другу очень нравится, когда приключенец хочет укусить и эти выступающие костяшки, а потом ниже оставить браслет засосов.       Но до этого далеко. Вероятно, дальше сегодняшнего дня, потому что слабость в эльфийском теле ощущается слишком отчётливо для того, кто изучил каждый его миллиметр.       Помучив ещё немного и выведя с сотню кругов на ёрзающих по стулу бёдрах, пальцы наконец смыкаются кругом у основания подрагивающего от желания органа. Эграсса готов к новым игривым издевательствам путешественника, но тот вновь удивляет тем, как скоро его грубая ладонь начинает двигаться в своём неторопливом темпе, растирая природную смазку по всей длине.       Эльф молчит – если, конечно, не упоминать стоны и вздохи – не более пяти минут, но за это время Лололошка, увлечённый своим делом так же сильно, как битвами, все его плечи осыпал поцелуями и вернулся к дуге шеи. Кусает по отметкам и лижет, внутренне восхищаясь сбивчивым дыханием и хриплыми просьбами двигаться быстрее. Но тут учёного слушать никто не собирается – главный герой эпоса сейчас ведёт свою игру. Мучительно медленно одной рукой надрачивает, оттягивая крайнюю плоть, а второй изучает стройное тело от торса до шеи. Нежно доведя до подбородка, он заставляет Эграсселя голову запрокинуть и открыть ему ещё несколько сантиметров чистой кожи. Будет обманом сказать, что эльф сам не хотел этого.       Он просто боялся, ведь стоны его стало почти невозможно сдерживать в таком положении, а тело обрело большую чувствительность: перед его глазами лишь светлый потолок, покрывающийся яркими пятнами от любого неожиданного движения и отражающий слишком громкий голос владельца кабинета.       – Помнишь, как спрашивал, почему я называю тебя принцессой? – неожиданно понадеявшись на мыслительные способности сгорающего от стыда и желания учёного, спрашивает Ло, но в ответ получает лишь жалостливый стон.       Пожалуйста, прекрати говорить и закончи. Я слишком долго ждал.       Но путешественник не торопится удовлетворить грязные желания своего любимого. Он вместо этого большим пальцем давит на розовую головку, не позволяя ему кончить. Словно наказывает за то, что все мысли разбежались по комнате.       Эграссель, схватившись за край стола, выгибает спину дугой, чем с радостью пользуется его дорогой друг, укусив за натянутую на открытой теперь лопатке кожу. Стон застревает в чужом горле, а вместо него лишь шумные вздохи и жалостливое: «Помню, милый, я помню».       Но рука Лололошки остаётся неподвижной, зато он перестаёт метить светлую спину, поднимаясь обратно к заострённому ушку.       – Я никогда не объяснял, почему. – Его голос торжествующей мелодией наполняет всё пространство вокруг, а эльф может лишь сдержанно угукать, поддаваясь всем играм приключенца. – Всё ведь так просто – рифма! Эграсса и принцесса. – Он смеётся так невинно, будто не изводит своего друга желанием, но тот нисколько не злится. Только ёрзает, намекая, что ему там, внизу недостаточно внимания.       – Ты восхитительный воин и один из самых умных жителей Архея, но, милый друг, со стихами у тебя всё плохо. – На одном дыхании лепечет эльф, опуская горячий лоб на стол. – Рифмы и ритм тебе никогда не давались.       – Возможно... – Быстро соглашается Ло, запуская руку под чужую грудь и заставляя сесть ровно. – Наверное, я согласен лишь с рифмой. Но насчёт ритма я готов тебя разубедить. – Он расслабляет большой палец и ладонью опять опускается до основания, слыша тихое хныканье. Мелкими поцелуями перехватывает их с тонких губ и начинает двигать ладонью вновь. – Останавливай меня, если собьюсь.       Но Эграссель не остановит. Даже если самоуверенный воин нарушит все музыкальные и стихотворные нормы, остановить его просто не будет возможным. И он это знает, а потому так резок – совсем не старается, но каждое его неожиданное движение сводит с ума сильнее. Светлые пальцы с аккуратно подпиленными ногтями впиваются в рукав белой куртки, а потом и лицо своё учёный прячет в пахнущей путешествием ткани. Как же он ищет опору – стул, пол, вся планета вдруг кажутся чем-то абсолютно ненадёжным. Безопасность лишь в одном.       – Я не сбиваюсь? – Ло снова немного играется, но в этот раз не останавливает руку – и эльф искренне ему благодарен за это. Но вслух может лишь выдать заглушенный тканью стон. – Вас понял, принцесса. – Нежным поцелуем коснувшись красной щеки, путешественник меняет темп с умеренного на слишком быстрый, и нисколько не готовый к этому Эграссель извивается и оставляет в рукаве любимой куртки череду стонов и просьб – ещё.       Ещё движений и ещё поцелуев. Всё, что он получает так легко в двойном размере. Его шею придётся закрывать высоким воротом ещё с месяц, но на ней продолжают появляться следы – для возбуждённого приключенца это пока единственный выход куда-то деть свою копившуюся в долгом отсутствии энергию.       Учёный в его руку начинает толкаться бёдрами слишком откровенно, наплевав на всякую мораль и нравственность. Ещё немного его возбуждённых «ещё». Ещё несколько приглушённых стонов. Лололошка знает его наизусть, а потому только по изменившемуся дыханию понимает, что возлюбленного настигнет оргазм. Эграсса изливается в его кулак и подставляет щёки под мелкие, успокаивающие поцелуи.       Голова кругом. Все мысли спрятались. Нужно время, чтобы собрать себя по частям в подобие разумного существа, однако путешественник, не позволяет – обтерев ладонь о чёрную ткань собственных штанов, он влазит на колени друга в не самой удобной, но достаточно смущающей позе. Лицом к лицу. Горячим дыханием обдавая губы и касаясь везде, где только можно. Обнажённое тело слишком чувствительно к швам и застёжкам. Ло ощущает это тоже, но будто совсем наоборот – он не стремится вернуть наряд на искусанные им же плечи, а раздевается сам, на что его эльф реагирует слишком ярко. Вспыхивает красным с новой силой и наспех натягивает на себя смятую рубашку.       – Нет! Стой, прошу. – Он перехватывает его руки, тянущиеся к ремню.       – Ты ведь не устал. – С хитрой улыбкой напоминает друг. – Удели ещё немного времени мне. Я не против прямо здесь, я буду рад, если ты возьмёшь меня.       – Нет! О, Матерь... – Выдыхает нервно эльф и вскидывает поверженный взгляд на друга. – Я... Прости, я обманул тебя. Ты прав, мне нужен отдых уже как пару дней.       – Вот так бы сразу. – Хвалит одной лишь интонацией и отнимает руки от пряжки своего ремня.       Он запомнится Эграсселю в сражениях, в учении и в прогулках. Запомнится взъерошенным, ухмыляющимся победно, сидящим на его коленях с красными щеками от возбуждения, которое он тоже спустит себе в руку один, чтобы не беспокоить дорогого друга, уснувшего сразу, как голова коснулась мягких простыней. Лололошка запомнит его вечно уставшим и самоотверженным, запомнит все укусы, которые он оставил на белом теле, мелодичный голос, сладкий запах.       Он верил, что запомнит.