Всё твоё: и небо, и солнце, и любовь моя — всё твоё

«Один язык у нас, а уха два, чтоб слышать много, но беречь слова»

©Абдуррахман Нураддин ибн Ахмад Джами

      — Нет, ну ты послушай!       Стоило Алехандро только начать, как почти сразу Руди закатил глаза, сдувая нависшую над ними челку. Надо бы уже подстричься.       Они сидят, свесив ноги над треснутой, неровной мозаикой, в чьих тонких муравьиных улочках — камушки и пучки пожелтевшей травы. Несколько рябых собак положили морды на ступеньки малюсенькой часовни, другие спрятались под скамейками изнемогая от жары. Коты же наоборот: растянулись на солнечных пяточках пушистым пузом к верху, подставляясь под палящие лучи.       А многолетний таксодиум раскинул над ними свои длинные ветви: он устало сгорбился, зеленые иголки пожухли от жары, кора засохла и посыпалась, смола застыла кровоподтеками, слезами — там, где вбиты ржавые гвозди, удерживающие скрипучую, сгнивающую в труху скамейку, — и ствол его уже как два десятилетия то ли раскололся, то ли поссорился сам с собой; растет в три стороны раскрывающимся цветком, со множеством веточек и сучков, как корни прорезающими сухой воздух.       Таксодиум был таким всегда, сколько Родольфо себя помнит, — измученным и зеленым, с флажками, запутавшимися в иголках, и ветками, понурившимися над козырьками и навесами, — и временами, по ночам или засматриваясь на сторожила, в голове мелькали всякого рода мысли: не ударила ли туда, случаем, какая-нибудь молния? Ну, ещё в те времена, когда здесь и не было никого, а колонизаторы только-только съезжались?       Или как там в этих злощастных учебниках было?       — Какой смысл нам торчать на этом празднике? Там скукотища та ещё, — Алехандро всё щебечет без продыху: язык у него быстрый, кусачий и острый, почти змеиный; или извивающийся пламенный, обжигающий нёбо как горячий кусок лепёшки. — Давай лучше сгоняем на речку, там Хуан таких цаплей видел, кому расскажешь — не поверят!       Руди качает головой, между губ проскальзывает тихое фырканье. Ему стоит всех усилий вновь не закатить глаза.       — Але, да если моя мама узнает, что я-       — А она не узнает.       Уверенно и серьёзно. С огоньком и нотами бунтарства, с молчаливым заверением: «Всё будет в порядке». Глаза с утонувшими зрачками, два блестящих опала, отражающие самого Родольфо, захлебнувшегося в бездне. И волосы у Алехандро растрепанные и кажутся угольными в тени, — на солнце почти шоколадными. Тяжело не засмотреться.       Потом чуть тише, так, чтобы даже коты не услышали, а собаки не вынюхали, не разобрали на слога и буквы;       — Соглашайся, Руди, — взгляд, тычок локтем под рёбра, сквозь футболку, улыбка краешком рта, — разве нам есть что терять?       «Вообще-то есть,» крутится на кончике языка, «меня мама из дома не выпустит до следующего Рождества, если не до Пасхи.»       А потом Алехандро наклоняет голову чуть набок, по-собачьи, и вопрошает одними глазами: беспорядочная кудряшка спадает на его лоб, в безднах глаз играют блики, сдертый локоть всё ещё едва касается Родольфо, теперь где-то возле подвздошной кости; Воротник у него растянутый, футболка выцвела, и кожа на её фоне выглядит как запёкшаяся глина, как карамель.       — ...Право выходить на улицу?       — Зануда.

✧✧✧

      Впрочем, Родольфо был бы идиотом, если бы действительно посчитал, что Алехандро отбросит эту идею в сторону. Цапли ведь ему важнее тумаков.       Он вглядывается в разноцветные гирлянды: неровные края, кривой рисунок, загнутые кончики; детское достояние, созданное кем-то крохотным и глупым, кем-то, кто на пару лет их, с Алехандро, младше — Марией или Матео, может тем замкнутым мальчишкой Диего. Развешенные по всей деревне, вперемешку с мерцающими огоньками, выставленные на всеобщее обозрение, хвастовство — улыбчивое и гордое. Раньше и они с Алехандро удостоились чести принять участие в чем-то таком, когда были ребятнёй.       И никто не догадается, что тогда обе гирлянды вырезал Родольфо, пока Алехандро, перебивая самого себя, спотыкался на каждом слове, говоря о "во-о-о-о-от такущих(руки вытянулись в стороны) глазищах," которые он видел у очередного чудища, обитающего в горах(Руди, ты бы видел, как оно выглядело — Как дьявол!)"       И был это наверное, какой-нибудь кот, или ягуарунди.       Но Алехандро об этом знать не обязательно.       На главной улочке слышен звонкий смех и стук туфель о каменную кладку, приглушенная мелодия красочной марьячи рисует в пространстве яркие завитушки не видные человеческому глазу — их вообще никто кроме Руди и не видит. Пахнет жаренным мясом и кукурузой, пыль, клубнями собравшаяся под ногами и в тупиках, щекочет рецепторы.       До него уже чуть позже доходит, что его схватили за руку, что чужие пальцы сцепились на его предплечье. И потом, вынырнув из омута мыслей о всяком несуществующем, до него доходит и смазанная, как мазок кистью, фраза, брошенная в воздух:       — ... нашелся, Руди!       — Чего? — Блеет он, потерянно моргая: рука на его предплечье обзавелась новым пластырем с почерневшими концами и сдертой кожей на костяшках, захотелось спросить, что с ним успело приключится.       Но Алехандро широко улыбается авгурской улыбкой, показывая блестящую десну и клыки со сколотыми кончиками — один из них неровный, выпирающий вперед как кошачий коготь, но никто не находит это некрасивым: улыбка у него всё равно самая яркая, как ни глянь, — и Родольфо прекрасно знает, что она означает.       Он дергает его, едва заметно кивает в сторону, и Руди не может не оглянуться на искрящийся красками и счастьем центр деревни, скрытый за углом в паре метров от них: там песни, пляски, Мария или Матео или Диего, хвастающиеся своими гирляндами; искры, летящие на камни, оставляют выжженные следы, здания разукрашены в розовый и фиолетовый, вместо рыжего и песочно-желтого, оттуда веет жаром и неподдельной радостью.       Но в голове не мелькает ни единой мысли о том, чтобы вернуться.       Огоньки гирлянд провожают их своим мерцанием, ухабистая пустошь встречает прохладой. Глаза привыкают к темноте, облицованные домики остаются в каких-то метрах позади, но ощущаются они километрами. Рудольфо чуть ли не поскальзывается на шибко крутом склоне, грозясь слететь вниз и содрать кожу о затвердевшую землю, ведь Алехандро бежит слишком быстро — играет на перегонки с ветром, и едва ли воздушный соперник его догоняет.        Чуть снова не свалившись в очередную ямку, Руди дергает Алехандро назад, жестом просит сбавить скорость — и тот подается, прыгучи останавливается, дыша тяжело, как бык: волосы прилипли ко лбу, на висках блестит пот. Но он смеется, дергая уголки рта в кривой улыбке; клык-коготь выпирает чуть сильнее, чем прежде.       В глазах мелькают солнечные зайчики, парадокс в приглушенном свете луны, и Родольфо издает тихое, веселое фырканье, запрокидывая голову: небо усыплено множеством мерцающих точек, природных гирлянд, так похожих на некоторые родинки Алехандро, рассыпанные песчинками на его спине; серебряный серп луны неохотно делится своим светом — он застенчиво спрятался за тучами, сгустившимися над горой, показывая лишь небольшой кусочек себя, но достаточно, чтобы вдоволь напиться его сиянием.       Алехандро дергает его, влечет за собой, и тогда Родольфо ловит себя на том, что не запомнил того момента, когда он взял его за руку: ладонь в ладонь, как подходящий кусочек пазла; он не запомнил вообще ничего — ни момента когда легкие перестали печь, ни когда кожа остыла и покрылась мурашками, ни когда пальцы со погрызенными ногтями и старым пластырем исчезли с его предплечья и обхватили ладонь.       Он запомнил только одно: краснощекого Алехандро и свое отражение в его черных глазах — такого же краснощекого и взъерошенного себя, с широко открытыми, овечьими глазами и разинутым ртом.       Родольфо захлопывает его с тихим клацаньем зубов, моргая, чтобы прийти в себя, и возобновляет шаг, чувствуя снова ползущий по шее и к щекам жар — в этот раз не от бега. И Алехандро хихикает над ним за это, снова рвется вперед, но в меньшем темпе. Подошвы старых кроссовок скользят; небесные очи следят за ними, куда бы они не пошли.       Пару шагов, пару метров, и Алехандро что-то цепляет, наступает не туда: Родольфо хочется дернуться, отступить назад, когда множество огней взметают в воздух, как из костра, подкинув полено, как искры, как фонарики, — но Алехандро только поднимает палец к губам, показывает тихо, и беззвучно шепчет: "Светлячки".       Совсем крохотные, мерцающие огоньки. Руди в благоговении пялится, скачет взглядом с одного на другого: понимает, что светлячки, но думается совсем другое; думается, что это звездочки, что это сотня — нет, тысяча, — желаний, и что их всех он может загадать. Но когда оглядывается на Алехандро, то может только цокнуть, легонько шлепая его по руке, — предотвращая все попытки поймать живые искры и спрятать их в ладошку, — за что получает надутые губы и фырканье (ни в коем случае не обиженное).       — Да ну тебя, — тихое бормотание, легкий прищур — как у кошки, которой наступили на хвост, — у Родольфо это вызывает только позабавленный смешок.       Они стоят так минуту — или две, или пятнадцать. Время не идет, как должно рядом с Алехандро, оно — то бежит, сломя голову, унося с собой горячие деньки, то замирает на месте, обернувшись камнем, и учебные дни вдруг тянутся неделями, а рождественские ночи кажутся вечностью. Алехандро, как планета, имеет свою собственную гравитацию, орбиту, ось вращения: вокруг него всё другое, всё меняется; воздух раскаляется, редкий снег тает в лужицы, звезды мерцают ярче обычного, — и любые истории, вылетающие из его рта, вдруг оживают.       Алехандро необычный. И теплый, и яркий, и покусанный москитами, и с разбитыми коленями, и с родинками, и с когтем-клыком, и с беспорядочными волосами. И их он, этот необычный Алехандро, — дикий, неугомонный. Не надо им другого.       «Нет, не надо», — думается Руди, когда они возобновляют свой ход и трава колет лодыжки: футболка Алехандро влажная между лопаток, короткостриженый затылок тоже заметно мокрый, — «пусть будет этот. Пусть будет такой.»       Неостывшая, всё ещё теплая после дневной жары, земля сменяется песком и крупной галькой — Родольфо чувствует её даже сквозь подошву кроссовок, как она скользит, и как неприятно вбивается в стопы. Они спускаются ближе к берегу почти в припрыжку, останавливаются только тогда, когда до чернющей воды остается едва ли пара метров: она омывает берег неровными дугами и размеренно бежит дальше, лишь ненадолго задерживаясь в небольших заводях.       Алехандро бегло облизывает губы, расплываясь в улыбке, и, неожиданно для Родольфо, тогда, когда должен бросить колкую фразу — молчит. Не искрится, разбрасываясь словами, не язвит. Просто тихо разглядывает речку и дышит с присвистом. Руди, отмахиваясь от мошкары, замирает на мгновение, прислушиваясь.       И не слышит ни черта, кроме воды и ветра.       Ни хлопанья крыльев, ни, может, каких-то редких звуков, которые обычно издают цапли. В темноте тяжело разглядеть, но среди белесых, светящихся бликов, оставленных лунным свечением, не виднеется одноногий силуэт длиннокрылой птицы. Там вообще нет ничего, кроме журчащей воды и едва видных камней. Ничего.       — Надурили тебя, — вырывается вместе с фырканьем, и он легонько бодает руку Алехандро своей, щурясь: из-за этой глупости они могут попасть в серьёзные неприятности. — Нет тут никакой цапли.       Но после секундной заминки, на протяжении которой брови Алехандро дергаются в нахмуренности, он вдруг закатывает глаза и его улыбка становится лишь ярче.       — Ну, а разве я обещал, что они будут?

«Сначала я подумал, что глуп... но, может, я счастлив?»

©Курт Кобейн