Он смотрит на свои сложенные руки. Стыдливо прячет глаза в волнах простыней. Сглатывает. Во рту кисло. Он стоит посреди реки, в воде по пояс, и не может сделать ни шага. Течение омывает его исцарапанные колени. Ему очень страшно. А Крейн просто смотрит. Стоит рядышком, устало сгорбив плечи, и смотрит. Их измученный Атлас. Рыжий солнечный свет облизывает его щеку уже едва горячим языком, стекает по полу, просачиваясь сквозь блеклые занавески. Рахиму хочется, чтобы завтра никогда не наступало.

Алехандро наклоняет голову по-собачьи: солнце, пробивающееся сквозь иглы таксодиума, оставляет яркие мазки шоколадной краски на его угольных волосах; в чужих глазах мелькает отражение Родольфо — как в маленьком осколке зеркальца с острыми краями, — и там он какой-то краснощекий и лохматый. — Соглашайся, Руди.

Дейв отряхивает руку, вытирая её об дорогую ткань брюк. Кровь липкая и забирается под ногти красными полумесяцами, а в брюки и вовсе не торопится впитываться, только размазывается как по натертой воском поверхности. Чарли совсем рядышком — недовольно корчит лицо и гримасничает, присев на корточки возле какого-то жмурика. О, этот вечер он точно никогда не забудет. Возможно, немного по другой причине.

Руди помнит: вот бабушка целует его в щёку, отец ерошит волосы, мать, улыбаясь, качает головой, вытирая тарелку; вот они с Алехандро, спотыкаясь, несутся вверх — на гору, собираясь сорваться в глубокую реку; вот они празднуют свой выпускной. Руди помнит, черт возьми. Он помнит всё, до малейших деталей. Он помнит сколько родинок на спине Алехандро, его пьяную улыбку и то, как смешно звучит его неразборчивая брань. И помнит, как сам Руди задыхался, когда впервые встретил его: огненого мальчика.

Град посыпался стрелами с ватных туч над головой, усыпая копну волос крупными кристаллами и больно обжигая при попадании на кожу. От природных осадков, летящих с новой силой каждую секунду, нашлось только одно укрытие — козырёк какого-то здания.