Аномалия

            “Ты так бесишься, будто тебе не всё равно”.             Слова въелись под кожу, будто плотоядные насекомые. Коноха раздражённо почесал ладонь, обращая внимание на мизинец: красная нить по-прежнему указывала в пустоту. На место Конохи.             Ты — пустое место, запомни.             Больше всего Коноха бесился со своей реакции на “правоту” Дайшо Сугуру.             Ведь он действительно был прав.             Как минимум, люди не испытывают такой спектр эмоций, в основном негативных, когда им наплевать.             Когда Коноха закрывал глаза, перед ним материализовывался Акааши Кейджи. Прямая осанка, спокойные движения, индифферентный взгляд, кудрявые тёмные волосы, от которых приятно пахло шампунем. Встретившись с ним в первый раз, Коноха и не думал о том, что, несмотря на показательное отторжение к соулмейтам, минимальная симпатия всё же пробьётся сквозь треснувший лёд.             Но не та симпатия, которая безнадёжно скатывается в романтику и разбитое сердце, а симпатия в самом непопулярном смысле — дружеская.             На подсознательном уровне, принимая факт родственной души, Конохе было неприятно. Неприятно, что кто-то может говорить про Акааши Кейджи гадости и даже не знать о том, какой он человек, и что Коноха не может заступиться за своего товарища, потому что ему тоже обидно.             Обидно от несправедливого отношения судьбы, плюнувшей под ноги.             А ещё Коноха завидовал. Завидовал Дайшо Сугуру и такому лёгкому подходу к вещам. Свободно говорить о проблемах, не заботясь о чувствах других людей, потому что в приоритете только он, а не кто-то ещё. И это одновременно отталкивало и восхищало.             Коноха стремился к чему-то похожему, но раз за разом утопал в сомнениях и противоречиях.             Когда минимальная надежда на исправление ситуации исчезла, Дайшо извинился первым. Он написал сухое: “Прости, я погорячился”, тем самым возрождая переписку на Фейсбуке, и поначалу Коноха не поверил в искренность извинений. Будто они были произнесены для галочки, чтобы очистить совесть и спать спокойно.             Но Дайшо повторил извинения лично, стоило им пересечься на дополнительных занятиях.             Коноха бросил на Дайшо уставший взгляд и медленно кивнул в сторону выхода.             — Мне не нужны извинения, — наконец-то произнёс Коноха, когда они оказались на улице. Дайшо ответил ему вопросительным взглядом: — Ты был и прав, и нет. Но мои эмоции — это мои эмоции, и ты не можешь отвечать за них. Просто ты поступил как грубый мудак, но в твоих словах есть здравое зерно.             — “Грубый мудак”? — Дайшо криво улыбнулся. — Звучишь так, будто тебе всё же нужны извинения.             — А я думал, что своих соулмейтов любыми принимают, — хмыкнул Коноха. — Ничего в сердце не ёкнуло?             — Нет, — честно сказал Дайшо. — Если у тебя что-то ёкнуло на словах про родственную душу, то, конечно, извини, но не стоит думать, что мы с тобой одинаковые. Как минимум, у нас разное мироощущение.             — Что ж, справедливо, — невидимая тяжесть буквально растаяла на плечах и позволила облегчённо выдохнуть. — Завидую. Тебе будто вообще наплевать.             — Не хочу становиться не только грубым, но ещё и лицемерным мудаком… — Коноха посмотрел на Дайшо, и выражение лица говорило лучше любых слов: “Ты и так лицемерный мудак. Я просто дополнил про грубость”. — … да, мне наплевать, но не значит, что нет никакого интереса. Если ты такой чувствительный, то можем поклясться на мизинцах…             — Тебе сколько лет? Десять?             — … что больше не станем выносить друг другу мозги и обижаться по пустякам. Заткнись, а? Ты не в курсе, что перебивать человека — это некрасиво?             — Ну, это тебя “прекрасно” воспитывали, — пожал плечами Коноха и позволил себе улыбнуться: — На мизинцах клясться не нужно. Просто пообещаем друг другу. На словах.             — Как банально.