Аномалия

            “Ты — мой соулмейт. Почему ты ничего не чувствуешь?”             Дайшо пожалел об этом: в прошлом, настоящем и будущем.             Поначалу ему было совершенно наплевать. Коноха Акинори производил впечатление нерешительного, трусливого человека. Самооценка также оставляла желать лучшего: маска “дурака” трещала по швам, стоило дотронуться до новой правды и принять её.             Предрассудки тоже раздражали, и несмотря на жест доброй воли, несмотря на “давай попробуем”, “я хочу изучить аномалию”, “это выгодная сделка, от которой не пострадаешь ни ты, ни я”, несмотря на всё то, что Дайшо говорил и предлагал, перед ним возвышался прочный барьер: “безопасное” прошлое, скепсис, дурацкий юмор.             Он пожалел, что подошёл к нему на соревнованиях и спросил то, что спросил.             “Быть такого не может, нет”.             Затем безуспешная попытка заговорить, следом за которой временное соглашение, даже неплохое начало если не дружбы, то приятельских отношений — и всё заново, потому что Дайшо не может заниматься благотворительностью и закрывать глаза на “проблемы”, а Коноха — не может или просто не хочет признавать, что в его словах всё меньше правды и больше привычки.             Привычки — к прошлому.             Привычки — бежать, опуская глаза вниз, потому что смотреть вперёд тоже страшно.             Дайшо жалеет и хочет повернуть время вспять, лишь бы никогда не пересекаться с Конохой Акинори.             Второе сожаление принесло ему… грусть и даже тоску.             Он не сразу понял, что Коноха признался ему в чувствах.             Это было странно, небрежно, даже шутливо, но смеяться не тянуло совершенно: “А если я считаю тебя красивым и привлекательным?”. И что? Дайшо не запомнил их разговор, зато запомнил послевкусие: горькое, неприятное, словно пилюля строго по рецепту врача: прежде чем как выпить, обязательно поставь перед собой стакан воды.             Он не писал ему первым, Коноха — игнорировал в ответ.             Так прошёл месяц, два — и они перестали висеть “в друзьях” друг у друга.             Дайшо думал и о том, что впервые кому-то решил открыться и рассказать о прошлой влюблённости, поделиться переживаниями, показать: “Смотри, я тоже человек. Я тоже могу быть такой же размазнёй, как и ты”. Признаться в своей эгоистичности: “Пока ты рядом, я не чувствую себя одиноким”.             И после всего того времени, что они вынужденно и не совсем проводили вместе, научились безболезненно подкалывать друг друга, находить интересные темы для разговоров, такие откровения были уместными. Не возникало вопросов, например, “а не совершаю ли я ошибку, рассказывая это?”.             Список сожалений увеличивался с любыми неутешительными выводами.             Последний раз, когда Дайшо Сугуру пожалел, произошёл на вечеринке по случаю завершения первого курса. Многие волейболисты, бывшие третьегодки, были только “за” встретиться, выпить, расслабиться, обсудить свои университетские, “взрослые” дела.             Дайшо не нравились мероприятия такого формата, но ему пришлось: бывшие одноклассники и, по совместительству, сокомандники упрашивали, почти умоляли его не один час.             Коноха Акинори совсем не изменился, за исключением отросших волос: чёлка закрывала лоб и падала на глаза. Он стоял в растянутой футболке, растрёпанный, раскрасневшийся, рядом с Бокуто Котаро, медленно потягивал пиво и внимательно слушал болтовню последнего, а затем внимание Дайшо привлекла красная нить, окольцовывающая чужой мизинец.             Их нити тянулись друг к другу, резонировали, соединяясь между собой; на мгновенье ему стало страшно, потому что Коноха не обращал на него внимание.             Прямо как и в первую встречу: прохладное равнодушие.             Но вместо того, чтобы затеряться среди пьяной и весёлой толпы; вместо того, чтобы накинуть на лицо маску равнодушия, Дайшо сильно жалеет и всё равно делает шаг вперёд — к своей родственной душе.