Клетка из снега

      Маска вынужденной невиновности покидает Кориолана. И он думает о том, что каким бы честным он не обещал себе быть с Корделией, этого не бывать. — Не неси чушь, — берет себя в руки, но в голове всплывает голосом Волумнии фраза, брошенная вскользь: превосходство палача омрачает лишь мысль о том, что он не может быть невиновен.       Приходится закусить губу. Мрачность мыслей приводит к мрачному лицу. Недовольство всплывает на гримасе Кориолана. Всегда прекрасное лицо сейчас не более, чем искаженная негативными эмоциями маска. — Чушь? — Гессе едва выдерживает, чтобы не стукнуть по столу.       Ее лицо все еще прекрасно, — отмечает Кориолан, совладав с эмоциями и вернув выражение безмятежности. Каким образом она так легко сохраняет свою миловидность, злясь на него? — Это ты сообщил Галл, что Сеян планировал побег! Он не готовил заговор, он бы ничего не смог сделать — милый и добрый мальчишка! — но ты выслужился. Перед Галл или правительством — не важно! Кроме тебя некому!       Она не кричит, но тон ее будто бы чуть звонче, чем обычно. И злее. Кориолан отбрасывает мысль о том, что её тон злее. Он не хочет слышать злость в отношении себя. Ни от кого, кто в дальнейшем был бы его женой. — Все было иначе, — недовольно говорит Кориалан. Но не препятствует, не выдает негодования ее версией. Слушает, отнюдь не смиренно.       Как тогда, с Галл.        Он наверное уже и забыл, если бы не эта брошенная Гессе фраза. «Выслужился», — бьет прямо по затылку. Как он когда-то забил трибута, покусившегося на его жизнь, так и сейчас это мерзкое слово задевает его. Он никогда не будет никому служить, так что тогда за дурацкая фраза? Снег падает на вершину, а не втаптывается в грязь — простое правило Капитолия. — Брось, тебе было важно сделать так, чтобы никто не узнал о твоем псевдо-романе с той певичкой. Или что там действительно произошло? Я не задавалась этим вопросом, но Сеян погиб из-за тебя, Сноу. И ты это знаешь.       Он прямо-таки слышит обиду в голосе. Гессе ведет себя словно ребенок, и выстроенный образ этой девушки в голове понемногу рушится. Она вовсе не такая, как её отец. Скорее, не песчаная эфа, а… уж? Ничего больше в голову не приходит, потому что такие глаза как её, как бы Гессе не пыталась выглядеть уверенно и премерзко, выдают. Выдают в ней плюшевую игрушку.       Для Кориолана пазл в голове складывается. И план тоже. — Все знали о романе с Люси Грей, Корделия, — резко отрезал Сноу. Возможно, подумал Сноу, но только возможно, что Корделия знает лишь отрывки. И тогда все можно решить простыми словами. Поговорить ничего не мешает. Даже если в разговоре будет немного лжи. Или не немного, но с вкраплениями правды. — Но никто не решался говорить, потому что это уничижительно — говорить о том, что у такого как я было что-то с такой, как она. Так зачем мне скрывать что-то? Если и так все знают, оглянись: нет смысла скрывать то, что и так на поверхности. Так почему же ты считаешь, что смерть Сеяна — моих рук дело?       И грустный взгляд. На Тигрис больше не работал этот взгляд, на его семье, что так любила его раньше, в принципе ничего не срабатывало. Но на Корделии — вполне вероятно. Глупая девчушка. Но милая. Наверное, за эту её черту можно простить ей самоуверенность.       Лучше, если она будет глупенькой и милой, чем победительницей. «Чем победительницей голодных игр». — Кориолан, Сеян был не тем человеком, что бросил бы семью, бросил бы…       Она едва не задыхается. Наверное, отмечает про себя Кориолан, он надавил на больное. Что ж, Сеян — болевая точка этой принцессы. А если это так, то проще просто будет развеять образ человека, которого так любишь.       Уж он-то помнил, как любовь с Люси Грей в один миг сделалась Голодными играми. Их персональными и безжалостными. И более того — он помнил ужас тех чувств, что охватил его. И самое уничижительное было предательство. Укус змеи, яд по венам, самое ужасное — исчезновение Люси Грей и едко сказанная фраза в той конуре «кроме меня».       Никто не выдал бы его, кроме нее. Верно? Все остальные были мертвы. Так почему же та настолько рисковала, настолько мерзко поступала с ним? Кто знает. После того как Люси Грей Бэйрд исчезла (погибла в собственном представлении Кориолана), Сноу предпочитал не рефлексировать на тему предательства. Он впервые за долгое время в принципе задумывается о таких глубинных чувствах, раньше на это и времени не было (а прошло сколько лет? Сноу сбился со счету).       Но чтобы развеять розовые очки одной юной особы, которая пытается быть похожей на Сноу, стоит поступить так же, как с ним. Уж кто-кто, а она-то явно не выдержит.       Ведь он не выдержал. — … тебя? — грустный взгляд Кориолана выдает в нем сочувствующего и доброго человека.       Правда, Сноу отнюдь не сочувствует. Снег падает за окном, прямо на вершины строений и пресловутых фонарей, которые так не любил Сноу. Но снег все еще на вершинах, а значит и сейчас немного разуверить Корделию не составит труда.       Такая белоснежная обстановка за окном, а его белокурые пряди — он ведь взаправду выглядит как ангел? — Да что ты…       Возмущается, само собой разумеющаяся вещь. Но что эти возмущения стоят? — Сеян не любил никого, кроме самого себя, и тебе это известно, — продолжает Кориолан. — Ты знала, что мне пришлось спасать его жизнь не единожды? — взгляд из-под пушистых ресниц. А Корделия глотает воздух. И потихоньку задыхается, не в силах справиться: то ли с воздухом, то ли с правдой, которую так любезно рассказывает Кориолан.       Волнуется. Её картина мира рушится. — О чем ты? — всё еще не верит. — В год проведения голодных игр с Люси Грей мятежники взорвали арену. Было страшно, — но Люси Грей спасла меня.       Кориолан вспоминает то мгновение, как сейчас. И помнит боль, пронзившую его, когда он очнулся в палате. Он рассказывает это отчуждено, делая вид, что его никак не коснулись дела минувшие. А где-то в глубине души… что ж, он предпочитает думать, что души у него и вовсе больше нет. Только правда, контроль и персональные голодные игры, где он всегда победитель. — А после, уже через пару дней, я был в таком же положении. Загнанный зверь в ловушке — Галл отправила меня на арену, чтобы спасти Сеяна. Я, сын Красса Сноу, который придумал это наказание, оказался на арене. Сюрреалистично, не так ли? — Кориолан смеётся, поудобнее зачесывая волосы назад правой рукой. Он всегда делает это правой рукой, и даже сейчас не может отказаться от своего контроля. Хотя хотел, чтобы выглядеть как можно честнее — все-таки ложь с примесью правды самая лучшая. А еще лучше не лгать. Сноу думается, что после этого дня он больше не будет лгать, так как это отвратительно. Не лгать семье — это правило рождается, когда он смотрит на свою правую ладонь. На минуту ему кажется, что она вся в крови, но в итоге он замечает лишь белый волос в руке. Все в порядке. Так и нужно. — Но все потому, что Сеян, ведомый только своими эгоистичными желаниями, решил нарушить ход игры и упокоить своего дружка-трибута. Он не мог подождать хотя бы чуть-чуть, чтобы по окончанию игр сделать это — уж поверь, с властью Страбона было возможно и мемориал построить этому… трибуту, — Кориолан едва сдержался, не сказав «выродку», но это с вероятностью в сто процентов обесценило все лестные слова, которые он сказал ранее. — Но убийцей по итогу стал я.       Излишний драматизм, а на глазах Корделии слезы. Это ли не победа? Горечь соленой воды на глазах сравнима с радостью от первой поездки к океану. Тогда он тоже радовался обычной воде. — Ты… Кориолан, Сеян бы не поступил так с тобой. Он не мог…       Он резко обрывает ее «отрицание правды», беря за руку. Покрепче сжимает ладошку. Совсем маленькая. — Но сделал. И ты знаешь в глубине души, что это не я виноват в его смерти. А только он сам и ваше дурацкое потакание его капризам. Что твое, что его «Ма».       Было больно говорить «Ма».       Вспомнился крик Сеяна у весельного дуба. Была бы его воля, он бы спилил его. Уничтожил. Чтобы никто больше не пришел к дубу, где убили троих. И ещё пару тысяч мятежников, не заслуживающих жизни.       «Милая, беги» из уст Люси Грей звучало как насмешка. В своей заливной песни она пела именно так, но в голове при упоминании Сеяна стоял лишь крик «Корио! Ма! Ма! Корио! Ма! Ма! Ма!».       Кориолан, чтобы отвлечься, отмечает за окном особо красивый снег. И думая о весельном дубе, решает, что будь его воля, он бы запретил людям говорить это дурацкое, деревенское «ма». Отчего бы не использовать «матушка»? Решено, он сделает все, чтобы в моду вновь вошли употребление более почитительных обращений, чем это лишенное всякого смысла «ма». Пока Сноу задумывается об этом, он не замечает лица этой принцесса.       По лицу Корделии катились слезы.       Кориолан, взглянув на выбеленное личико, видя эти слезы, подумал, что даже с этими слезами она очаровательна. Лучше бы было, разумеется, если бы на ее щеках лежали снежинки. Чтобы замерзшие капельки образовали на и без того бледном лице белоснежную маску на ресницах, создавая безупречный образ леди Сноу.       Это подходило.       «Интересно, белые ресницы смотрелись бы особо завораживающе?»       Как и твердое плечо Кориолана подходило для Корделии, которая в порыве эмоций совсем позабыла о том, что ненавидела этого «златовласого ублюдка». Так она называла его поначалу, когда Сеян говорил о том, что единственный, кто не издевается над ним в классе — Сноу. Гессе не верила в такое благородство.        Даже ее учили ненавидеть тех, кто влачит жалкое существование в дистриктах. А уж Сноу — те, кто были чисты в своей репутации и ненависти к дистриктам, — наверняка не переносили Сеяна.       Корделия была уверена в этом.       Но сейчас картинка рушилась. Неужели Сеян, который всегда был столь учтив и добр к ней, был на самом деле не более, чем эгоистичным дикарем?       Она не верит. Такого ведь…       «Был тихий день. Обычный и приятный день — в юности у Сеяна с Корделией таких дней было множество. Каждый из день был, можно сказать, наполнен уютом. Корделия относилась к Сеяну если не как к возлюбленному, то как к хорошему другу точно. А в силу возраста еще и верила его словам, поддерживая в иногда, можно сказать, радикальных идеях. — Я бы хотел изменить этот мир, — смеялся Сеян, а Корделия согласно закивала. — Не хочу войн, хочу, чтобы все были равны, — уже более серьёзно сказал он. Сеяну тогда было шестнадцать, а Корделии четырнадцати лет. Не было ничего лучше этого беззаботного времени. — И что ты придумал, чтобы реализовать это? — весьма серьезно отнесшись к словам Сеяна, уточнила Гессе.       Она всегда предпочитала быстрое и точное решение. Если быстрого и точного решения не было в силу обстоятельств, не зависящих от нее, девушка предпочитала надежный план. Обычные мечты очень часто превращались в планы, будущее. И Корделия была полностью готова разделить мысли Сеяна, помочь ему.       В ответ же Гессе не получила ничего кроме глупой улыбки и похлопывания по голове.       Сеян как всегда ничего не придумал, кроме пустых слов. Пусть тогда она и не думала, что это пустые слова». — Что ж, — совсем успокоившись, Корделия вытерла слезы. Ресницы были мокрыми, и еще чуть-чуть, будь они на морозе — покрылись бы инеем. Отчего-то Кориолану было вовсе не жаль, если бы Корделия замерзала. И чувств, даже после того поцелуя, она в нем не вызывала. Скорее желание истинного коллекционера. — Я поверю тебе, Кориолан Сноу, — и вновь выдохнула ему в губы как тогда. Секунду назад она плакала, пару минут назад — наверняка ненавидела за смерть Сеяна, пусть и хорошо это скрывала. Но сейчас вновь тянулась к его губам, чтобы подарить поцелуй.       Сеян бы точно в гробу перевернулся. Если бы у него был достойный гроб. Земли двенадцатого дистрикта вряд ли подходили под понятие «Достойное упокоение».       Главное, что не на луговине за пределами шахтерского дистрикта. Там он переживал не самые… Вспомнилось касание губ Люси Грей Бэйрд. Но мысли, что Корделия как-то отличается от всех в этом мире не было.       Она как все. Но лучше.       В голове всплыл образ Ливии Кардью. А после кто-то более мерзкий — девчонка, что во время войны питалась мясом погибшей горничной. После Люси Грей Кориолану чудилось, что он должен выбрать ту, кого будет искренне ненавидеть.       Но смотря на Корделию, не мог. Не мог признать, что не испытывает никаких положительных эмоций к Гессе.       И та тоже начала. Оттаяла. Кориолану даже обманчиво начало казаться, что в его жизни все более, чем прекрасно. Они поженились. Громко, весь Панем обсуждал платье Корделии и звание Кориолана — самого молодого распорядителя игр и заместителя Волумнии Галл, что заседала в Цитадели, отбросив работу в университете.       По вечерам Корделия заботилась о нем, по ночам — они занимались сексом. Кориолан не хотел облачать это в «любовь», а Корделия попросту не заводила разговор. Только громко стонала под ним, изнемогая и прося о большем. Правда, в Сноу играли иногда отвратительные мысли. Вот она, ставшая податливой и заботливой женой, леди Сноу.       И как всего некоторое время назад она же подозревала его в убийстве!        Какой отвратительный и недоверительный со стороны жены поступок. Сноу и сам уже не верил, что убил кого-то. Память вычеркнула это из головы, как страшный сон. А Корделия когда-то верила. И знание того, что она посмела сомневаться в нем, ужасно огорчало. Омрачало всегда белоснежную улыбку Сноу, из-за чего он редко, приходя домой, позволял себе первым поцеловать жену.       Нет, пусть сама тянется к нему, пусть… искупает вину.       И пусть любит его.       При этом, как не парадоксально, но дочь нынешнего президента и жену будущего — конечно, это не афишировалось в прямом смысле этого слова, но все были уверены в этом, — вызывала у толпы любовь.        Искреннюю, как когда-то Люси Грей заставила всех переживать за нее. Но их суть, отмечал для себя Кориолан, была отлична. Люси Грей — зверек. Милый, интересный — но так и оставалась в глазах публики зверьком, за которого хочется переживать и на которого бывалые пройдохи Панема, за спиной которых несколько состояний, не прочь поставить ставки. Такие же примитивные, как Фест.       Корделия, уже Сноу, не была такой. Она словно вызывала благоговение.       В общем, как и к Люси, к Корделии тянулись. Но к жене Кориолана так, словно она ангел, а не диковинка. И как бы Кориолан пытался не сравнивать в своей голове эти образы, выходило из рук вон плохо. Каждый раз получалось так, что Люси была необычной в его жизни, а Корделия — такой, словно всегда была частью его самого.       Она как розы в саду у Мадам-Бабушки. Такая же обыденная, но… в общем-то, приятное дополнение.       Белая роза на его идеальной рубашке.       К слову, размышляя о Корделии, Кориолан также возвращался к мысли о том, что не может не сравнивать ее с тем, что было в жизни раньше.        Вот Люси Грей, а вот — прямо перед ним, совсем уж покорная Корделия. «Её призрак, возможно, где-то бродит» — рассказ о балладе про Люси Грей, о той, настоящей, находил в воображении Кориолана слишком бурную ответную реакцию. И он всегда задумывался о Корделии, смотря в ее прекрасные глаза и думал, надеялся, чтобы мысль о призраке победительницы десятых игр не настигла его. Сознание на протяжении длительного периода времени оставалось тем, что он не мог контролировать. Но он мог контролировать чужие сознания уже сейчас, через игры и средства массовой информации. К счастью, в отношении медийного образа Корделии этого совсем не требовалось.       Леди Сноу любили все. Она, как и полагается, заботилась о людях Панема.       В основном о Капитолии, но странность с шоколадом не прекратилась. Она все так же требовала от него шоколад, а после конвертировала тот в деньги и отправляла в дистрикты.       Собственно, во все, кроме второго и двенадцатого, но Кориолан подозревал, что связано это было исключительно с обидой на Сеяна Плинта и ревностью к Люси Грей Бэйрд. Это льстило, вот так из-за его юношеских чувств она лишила сотен детей, к которым вроде как испытывала особо нежные чувства, милости. Просто из-за него.       Он наверняка этого заслуживал. Иногда Сноу задавался вопросом: любила ли она его так же слепо, как Сеяна в её подростковом возрасте? И всегда ему думалось, что если бы Корделии сказали что-то странное о нем, она бы не смогла отказаться от своих чувств. Осталась бы верной ему. Эта мысль грела сердце, а меж тем ему нравилось ее немного поддевать: — Почему ты не помогаешь людям в двенадцатом, милая? — Кориолан присел на кровать, совсем близко к трельяжному столику. Корделия расчесывала свои волосы и совсем не смотрела на мужа. Но совершенно точно слушала его.              А Корио, чтобы не расстраивать, не упомянул второй. Незачем теребить старые раны и напоминать о Сеяне. Он то его пережил (даже в буквальном смысле, а вот Корделия… этот дурацкий день его памяти было единственным, что его раздражало). — Этот дистрикт слишком глуп, — засмеялась Корделия. — Они шахтеры, у них миллион полезных ископаемых и рядом огромные леса. Но все, что они делают — прозябают в бедности.       Ничего конкретного она так и не сказала. Как он и думал, просто ревность к когда-то забытому образу. — Разве так можно сказать не про каждый дистрикт? Возможно, есть другая причина?       Кориолан был доволен собой. Не так, как в день получения желанной премии Плинта, но где-то недалеко от этой отметки. Им одержимы. — Нет, Сноу, другой причины нет, — понимая, на что намекает, отрезала Корделия. И закрыла пудреницу, что подарил Кориолан. Наследие матери. И сдалась, смотря на побрякушку, к которой не питала особых чувств, если бы не Кориолан. Он вообще многое в этой жизни одарил смыслом, когда просто появлялся рядом. — Даже если бы была, то какая? Как думаешь? — Ну, думаю, что это из-за моего романа, о котором все знали? Конечно, Бэйрд не была из двенадцатого, но выступала от него, — он тянет её за руку чуть ближе к кровати, садясь за край. Смотрит снизу вверх в красивые глаза и думает, что сейчас бы ему хотелось детей. Чтобы они были похожи на него, чтобы с гордостью могли говорить «Сноу всегда берут верх!». Приятное тепло расплывается у него в груди. А после он одергивает себя, в мыслях приговаривая «Естественное желание иметь наследника». — Чушь, — меж тем отмахнулась Корделия. Руки не одернула, понимая, что поймана на лжи. Она подходит в плотную к мужу, запуская руки в его волосы. Слишком уж они мягкие. Слишком приятные. — Правда? — засмеялся Кориолан. А после посильнее сжал ладошку Корделии, усаживая к себе на колени, лицом к лицу с ним самим. — И совсем не ревнуешь?       Целует в шею. У той — миллион мурашек. Дрожь по телу. — Вовсе нет, — врет, и меж тем целует Кориолана в губы. Улыбка как всегда озарила её лицо во время их поцелуя, а Сноу почувствовал внезапный прилив сил. Наверное, всё взаправду идет так, как нужно.       Примерно спустя год после мысли о детях, в семье Сноу рождаются наследники. Мадам-Бабушка не успевает этого застать. Тигрис же приходит к Корделии, на роды, а после счастливая нянчится с близнецами. Очень уж обеспокоенно общается с Корделией о том, как они назовут детей, и спустя время Кориолан понимает в чем дело.       Корделия совершенно искренне, смотря в глаза своего мужа, заявила, что хочет назвать сына Сивен, а дочь — Сотирией. Кориолан уделял внимание языку, и то ли по глупости, то ли от большого ума данные имена сложились в цепочку. Сивен означал серый, а Сотирия — спасение. «Спасение серого» в голове Кориолана звучало так же, как если бы ему сказали, что Люси Грей Бэйрд явилась на порог его дома. В общем-то звучало все так, будто Корделия выбрала имена, чтобы поиздеваться над Сноу.       Он слишком хорошо помнил, что по началу Корделия вовсе не доверяла ему. Помнил, что была предана совсем другому человеку.       Но он не решился говорить об этом открыто. Только в разговоре с Корделией в присутствии Тигрис обозначал, что уж слишком подозрительно, что каждое из имен начиналось на букву «С», как и имя Сеяна. Корделия, покорная жена, приняла его позицию, пообещав подумать над другими именами, а Тигрис, всё еще говорящая, что Кориолан совсем не плохой человек (он таковым себя в отношении Корделии не считал от слова совсем), убедила жену в том, что тот просто ревнует. Что с детства Корио было важно, чтобы любовь, что была прдназначена ему, доставалась только ему. И Корделия Сноу понимающе кивала на такое объяснение кузены мужа.       Кориолан же понял, что быть добрым перед Корделией и Тигрис, по правде говоря делать из себя ревнивого дурака в разы действеннее, чем сказать, что эти имена только по ведомой ему одному причине сводят его с ума. Тигрис сама сделает так, что Кориолан в глазах жены окажется лучшим мужем. Наверное, за это он и любил свою кузину — та всегда делала из него человека в разы лучшего, чем тот, кем он являлся.       Спустя десять дней после родов, Кориолану дали в руки детей. Те были маленькими, совсем уж хрупкими дышащими и завернутыми в ткань свертками. В общем, президент-отец был доволен, носил детей на руках, демонстрируя публике королевских близнецов. А Кориолан-муж весело смотрел на Корнелию Сноу (у нее были его глаза) и ее брата-близнеца, понимая, что ни спасения, ни серости в его детях не будет.       Они будут его детьми, а не какими-то серостями или данью памяти первой любви жены. В конце-концов, он ведь не назвал ребенка Грей, так почему Корделия считает, что должно быть так, как она скажет? Корнелия и Кассиан Квинт Сноу. Он предлагает эти имена еще в поликлинике.       И Корделии кажется, что она принимает это решение самостоятельно, но...       Ей кажется. Как позже окажется, ей вообще многое в её жизни только кажется и не является правдой, но пока что Корделию Сноу ждет благотворительный тур по дистриктам. Голодные игры, пока она лежала в больнице, были окончены, победитель определен, полгода с их окончания прошло. Как говорит Кориолан «нужно выполнить супружеский долг» и отправляет её помогать. С состояниями его, её прежней семьи и поддержкой Капитолийской казны это не кажется чем-то затратным, и Корделия с легкостью соглашается, не зная, что увидит в дистриктах и что её собственный отец, с которым они в ссоре, погибнет в это же время.