Клетка из снега

      За два года Сноу и Корделия редко виделись. Было странное, можно сказать удушающее ощущение в присутствии президентской дочки. Особенно учитывая, что память о приходе к власти именно Гессе, как президента, весьма отрезвляла от светлого и чистого мира в оранжереи. Он буквально растоптал предыдущего президента, у которого племянник погиб в Голодных играх, после чего переварил и выплюнул на обочину мира, заняв свое место в красном вельветовом кресле (Кориолан не понимал вычурности именно этого кресла в кабинете президента, с которым они, в отличие от Корделии, виделись довольно часто; не понимал как минимум потому, что у отца было похожее, черное, но оно было до жути неудобное и первым делом в период голода Сноу избавились именно от него).       Корделия же, помимо удушения, внушала еще и желание ею обладать. Кориолан поддерживал имидж хорошего человека, но спустя время с Гессе это перестало быть нужным. — Брось, Кориоланус, я всего лишь твоя будущая жена, так что передо мной можешь не надевать эту маску учтивости, от нее меня тошнит или хочется шоколада, я еще не решила, — когда-то совсем уж мерзким тоном сказала Гессе. Эта фраза чем-то напомнила ему Люси, хотя та ничего подобного никогда не заявляла.       Она всегда думала, что видела его настоящего, что видела Корио.       Финал вышел прозаичным. Она осознала, что никогда не видела Корио, а Кориалан Сноу остался с разбитым сердцем от предательства. И никак иначе, — аксиома, которую зарубил себе на носу Кориалан. — Эй, Сноу, так что там с Плинтами?       Бывшая одноклассница все так же любила задавать вопросы, которые бесили и выбивали из равновесия, в моменты редких встреч в холле. Больше они нигде и не виделись, не смотря на то, что родители Клементины всеми силами пытались добиться для нее лучшего будущего и устроить в лучшее место. — В каком смысле, Клеми? — Клементина выздоровела после укуса змеи, но была все еще немного заторможенной. Было сложно поддерживать с ней взаимоотношения на прежнем уровне, потому что теперь не с кем было соперничать. Не то чтобы и раньше он воспринимал ее как соперника, но теперь та вообще сдулась словно шарик после празднования. Будто бы лучшие годы жизни Клеми прошли в период до Десятых Голодных игр. — Ну, ты же знаешь, что Корди хочет почтить память Сеяна и в этом году? Она собрала десятки пожертвований, такое ощущение, что она возводит чуть ли не культ во имя Сеяна. — Не говори глупости, она бы… — а что она? Не могла? Не настолько милосердна? Но Кориолан не знал. С ним она всегда была излишне черствой. Ласки, как от жены, он никогда не получал — она была не из тех, кто перед свадьбой обнимет или погладит по волосам. О какой-то семейной жизни он вообще молчал. Так откуда ему знать, чем живет и дышит эта Гессе?       Она ведь просто винтик, не особо заслуживающий внимания и вечно просящий шоколада.       Кориолана даже порядком достало то, что ему приходилось тратить свое денежное содержание, каким бы большим оно не было, на то, чтобы купить Корделии несколько килограмм молочного шоколада.       Она будто бы сходила по нему с ума. Но, к большому сожалению Сноу, он никогда не видел, чтобы она им объедалась. Да и за фигурой следила, так, ради справедливости. — Что за культ вокруг Сеяна ты возвела?       Практически сразу после недолгой беседы с Давкот, он то ли поинтересовался довольно грубо, то ли допросил Корделию Гессе. — Ну, раз за ним скучаешь и ты, и я, почему бы не почтить его память? Премия Плинта всё ещё выдается в вашей Академии или как там её? Ты же знаешь, что я не ходила, меня обучали на дому, поэтому никак не могу запомнить, — она умело отводила внимание от темы Сеяна, словно не желала с ним говорить.       Даже подошла вплотную, притягивая к себе за галстук.       Кориолан молча наблюдал. — Брось, Кориаланус, ты правда думаешь, что я сделаю что-то, чтобы посрамить твою честь наследника Плинтов и Сноу? — Ты не говоришь ничего мне, просвети же меня, как мне думать, — Сноу, принимая игру, наклонился совсем близко к ее лицу, обжигая горячим дыханием губы. Было в этом что-то интимное, но в то же время публичное. Он уверен, что она играет. Как и он. — Я всего лишь чту память своего бывшего жениха, Сеяна Плинта. Очки к репутации нашей маленькой семьи, Сноу. Ты — в будущем благородный муж, который не только спас деву в беде от отца-тирана, сделав мне предложение, но и отличный друг, который помнит о смерти единственного наследника Плинтов. О, ты еще и отличный приемный сын, ведь помогаешь родителям почившего. Я расписала этот сценарий еще когда увидела тебя и поругалась с отцом. Что же плохого во всем этом, дорогой? — Мое незнание, — выдыхает в губы Корделии, а та заразительно смеется. Смеется, а после сквозь улыбку целует его.       Кориолан не реагирует. Та будто бы старается, хотя выходит из рук вон посредственно, но самое потрясающее — улыбается, пока целует его. Она тянется к Сноу, к этому ужасному холоду, прижимаясь посильнее. Облизывает напоследок его нижнюю губу. Наверняка уверена, что у нее получается прекрасно. Что ж, как-нибудь Кориолан разобьет эту вопиющую иллюзию и научит, как нужно целоваться на самом деле.       Спустя время Кориолан ее отпускает. Решительно говорит о том, что в принципе она ему здесь и не нужна сейчас, а разговор можно перенести на попозже.       Ему не до этого чтения памяти Сеяна. Его и так слишком много в жизни. Взбодрился так взбодрился.       Особенно в те редкие дни, когда он встречается с «Ма». Та заботливо готовит ему, но, думается, варево Тигрис елось лучше в голодные годы. Пища все так же не становится для Кориолана приоритетом. Он иногда и вовсе не видит смысла тратить на нее свое время, а потому засиживаться у «Ма» никогда не получается. Только один раз, крайний, ему пришлось задержаться, потому что женщина выдала ту еще новость. — Я рада, что вы с Корделией подружились, она была словно сестра для моего сына. Да что греха таить, и для меня она стала как дочь за годы их общения. Надеюсь, для тебя она будет поддержкой и опорой, какой была для моего мальчика. Из дружбы проистекают самые крепкие браки.       Она часто несла несуразицу, которую Кориолан не запоминал. Но теперь, послушав эту исповедь, Кориолана словно по голове ударили. Она была Сеяну поддержкой и опорой? Но как? Она ведь назвала его выродком из дистрикта. Все, что делала, — говорила, что на благо Корио Сноу. Обман? Или она хочет проверить его? А дальше что? Попытается отомстить?       Нет, нет. Кориолан запрещает. Он вовсе не хочет еще один кинжал под лопатками. — Ты любила его? — он выдает весьма удивленно эту фразу, голос даже звучит более встревожено. Коллеги озираются на Корделию, пойманную в коридоре резиденции Президента его будущим зятем. Она мило улыбается. Тянет за руку Сноу, говоря, что будущим мужу и жене стоит поговорить. И уводит его в ресторан мадам Флаттинг, пробовать шоколадный пудинг. Именно что пробовать, потому что, смотря на Корделию, Сноу очень удивляется. Та не притрагивается к десерту, смотря и нюхая его. Но не трогает. — У меня аллергия на шоколад, — совсем уж по-детски заявляет, после чего отодвигает десерт в сторону Кориолана. Дует губки, складывая их бантиком. На Кориолана не действует. Он спрашивал не о шоколаде. Но раз так, то они просто поговорят чуть дольше. — Каждый месяц я присылаю тебе несколько килограмм шоколада. А у тебя аллергия?       Ему не верится. Боже, да что угодно, но… трата ресурсов в пустую? Действительно ли эта девчонка, что так бесстыдно улыбается во время поцелуев, заставила его тратить тысячи на то, чтобы она просто выкидывала все, отправляя в утиль? — Ну, я отдаю его на благотворительность в дистрикты для детей. Не знаю, доходит ли он, но что еще поделать? Конечно, я меняю это все в деньги, но факт остается фактом — твой шоколад идет на благо дистриктам. С другой стороны, если бы ты захотел меня убрать, у меня есть веские основания обвинить тебя в моем убийстве. В конце концов, ты на протяжении трех лет слал мне яд, можно сказать.       Кориолан смеется. Надо же, убрать. Как будто он монстр какой-то.       Едкое напоминание в голове в виде «а ты, а ты, к дубу приходи, где мертвец кричал: милая, беги!» заставляет засосать под ложечкой. Неприятное чувство. — С чего такие мысли? — он спрашивает вполне невинно. Так, как в академии общался с преподавателями.       Внезапное чувство ностальгии одолевает. Какой же странный этот мир; сначала он делает всё, чтобы разбить образ обреченной невиновности, а сейчас вновь обращается к нему, доставая с пыльной полки маску.       Но маска слишком залежалась, потому что сыпется после следующего вопроса Гессе. — Сеяна же ты убрал? Ты сделал так, что он не вернулся?       Злая усмешка проскальзывает на невинном лице, а вынужденная невиновность, внушенная себе слишком давно, — то чувство, что он хранил не только в сердце, но и на подкорке, — пропадет.