the last drop

У них бывают разные дни: хорошие, полные стабильности, обыденности, тихой жизни, когда они трепетно смакуют каждую секунду настоящего, учатся на своих ошибках, медленно закладывая фундамент для будущего; и плохие, когда осознание произошедшего ударяет прямо под дых с новой силой, в ушах один лишь белый шум и всякая связь с реальностью отсутствует. В такие дни вспоминается всё, через что им пришлось пройти, чем пришлось пожертвовать, и финальной нотой обрушивается боль о тех, кого они потеряли.  В переломные моменты, когда, кажется, весь мир рушится — каждая из них ищет свои способы не сломаться окончательно. Иногда это долгие часы порознь в застывшей тишине квартиры: они всё ещё вместе, но им нужно пространство, чтобы справиться с грузом, лежащим на душе. Иногда это крики, разбитые тарелки, вмятины на стенах, летящие вещи, собранные сумки, тихое, но искреннее «Прости» и отчаянно крепкие объятия после. Иногда это неспособность выпустить друг друга из рук ни на секунду, желание врасти костями, слиться всем нутром, делить одно дыхание, одну боль на двоих, ведь так легче, так всё становится выносимым. Иногда это бессонные ночи, страх, сомнения, липкие кошмары и боязнь сделать хуже одним своим присутствием.  Неважно: леденящая тишина или пронзительный шум, желание закрыться в себе или отчаянная необходимость искать спасение в близости — в царящем хаосе мыслей они находят друг друга и в этом их путь к спасению. 

***

— Иди ко мне, — раздаётся в звенящей тишине слишком большой для них двоих квартиры.  Медленно и с опаской, словно кошка, Вай долго решается на то, чтобы подойти ближе, колеблется между сбежать по-тихому или позволить приласкать себя. Выбирает второе. Всегда выбирает второе, потому что нуждается в тепле, как в кислороде. Наблюдает за тем, как Кейтлин легонько подзывает её к себе, чтобы при этом случайно не спугнуть, разводит руки и приглашающе смотрит. А взгляд у неё полон такой ранящей нежности и заботы, в зрачках выражается глубинная привязанность и желание забрать всю горечь, плещущуюся в глазах напротив.  Кейтлин сразу укутывает её в теплые объятия. Тепло сочится из каждой клеточки её тела: тёплые руки, тёплые губы на шее, тёплое дыхание, едва щекочущее чувствительную кожу и служащее напоминанием о том, что всё это реально. Можно касаться, можно довериться, можно позволить кому-то заботиться о себе и не ругать себя за слабость.  Вай моментально становится ватной в этих объятиях, такой покладистой, расслабленной и мягкой, как пластилин, из которого можно лепить всё, что душе угодно, придавать любую форму. И она отдаётся каждой клеточкой своей измятой души в хрупкие, но уверенные руки Кейтлин, которые точно знают, как с ней обращаться.    — Я так чертовски устала, — раздаётся неразборчиво, тихо. Слова оседают густым белёсым туманом в полумраке комнаты и остаются без ответа. Вай устраивается поудобнее в руках Кейтлин, мнётся, укладывает голову ниже солнечного сплетения, перекидывает руку через талию и обнимает. Размеренное дыхание и спокойное биение сердца, к которым она прислушивается, действуют лучше любого снотворного.  Она наслаждается прикосновениями Кейтлин к своим волосам. По телу проходит волна мурашек, когда пальцы не спеша массируют виски, непослушные локоны бережно распутываются.  Кейтлин нравится ощущение колючего затылка под ладонью, нравится, как вишнёвые пряди рассыпаются у неё на груди, нравится играть с ними, наматывать на пальцы, запускать пятерню и расчёсывать, нравится чувствовать на ключицах дыхание Вай, а запах её волос — боже, не сравним ни с чем. Но когда она думает о них, думает о ней, на языке появляется вкус вишнёвой газировки — бурлящей, щекочущей, покалывающей и сладкой до приторного скрежета зубов.