sad song

– Ты же обещал, что это в последний раз. Круглые глаза блондина прожигали дыру насквозь, скопившаяся влага неподвижно застыла большими озёрами, и, казалось, вот-вот расплещется и побежит дорожками вниз по впалым щекам. Трясущейся рукой парень несмело тянется к чужому подбородку, поднимая такой отрешённый взгляд на себя. – Джихун, – он терпеливо ждёт, пока тот перестанет отводить глаза. Зрительный контакт, ожидаемо, должен пробудить в нём хоть какие-то остатки былого доверия и, может быть, человечности. Если там ещё хоть что-то осталось. – Уходи, – устало бросает брюнет. В глотке у Джонхана вдруг застывает такой огромный ком, что, кажется, больше ни один звук не сможет потревожить его тонкие связки и нарушить тишину этой давно мёртвой комнаты. Развернувшаяся перед глазами печальная картина, без холста и красок нарисованная величайшей художницей по имени несправедливость, невероятно больно режет по-живому – отросшие смольные волосы жирными прядками спадают на лицо, тёмные круги под его глазами давно стали мешками, от которых он, по ощущениям, уже никогда не избавится, рваная затёртая футболка должна была быть закинута в стирку ещё месяц назад. Если бы только он позволял прикасаться к себе. – Нет, – твёрдость в голосе не получается изобразить от слова совсем, он предательски дрожит, пока Джонхан изо всех сил старается не нервничать больше положенного. К сожалению, его никогда не предупреждали, насколько сложно это будет. А он и не ждал. Никто даже не упомянул, что терять друзей, с которыми шёл нога в ногу так долго и упорно, делил дурацкие шутки и длинные истории одни на двоих, делился самым важным, что было – временем и эмоциями, так отвратительно больно и тошно. Да он не был готов и к сотой части всего того кошмара, что – его язык не поворачивается спросить за что – уготовила ему судьба. Если бы не Сынчоль, он бы, возможно, сдался, не пройдя и пол пути, потому что самое сложное, как выяснилось, это не воспринимать чужой выбор как личное предательство. Тем не менее, Джонхан сделал свой выбор. А после прекрасно понимал, какого́ будет приходить сюда каждый раз, искренне пытаясь достучаться в закрытую стену, чтобы хотя бы просто сесть и поговорить. Раз за разом получая в ответ лишь пустые обещания, а после находить рассыпанный пакетик на прикроватном столике. Как и сейчас, найдя один такой с утра. Как только тот до сих пор не отобрал у него ключи. По правде говоря, он пытался, но Сынчоль, к счастью, оказался сильнее и убедительнее. На все эти пытки он подписался сознательно и теперь получал за это сполна. Если бы он только научился слышать его. Теперь, сидя в его доме уже несколько часов, в попытке как обычно прийти хоть к чему-то, он в очередной раз позволяет своему сердцу разбиваться на тысячи кусочков. Всё это приелось настолько, насколько и не укладывается в голове до сих пор, и усталый мозг снова на секунду допускает мысль о том, что, возможно, стоило бы бросить эту затею и тупого Джихуна. Но, как ни крути, не получается, не может. И никогда не мог. Остальные смогли. Ушли, поставив на нём крест ещё пару месяцев назад. Джонхан же теперь был чуть ли не единственным, кто оставался в его жизни, был в курсе всего, насколько это возможно. Говорил с его мамой, когда тот был в упоротом состоянии, сломленно-весёлым голосом уверяя, что у Джихуна всё в порядке с выпускными оценками, а сольный проект и диплом идут полным ходом, и что как только у него появится свободная секундочка, он обязательно перезвонит или даже приедет на выходные. Себе же он упорно пытался доказать, что справится. Кто из них больше – Джихун справится и бросит, или он сам справится и сможет его уговорить – не так уж и важно. Как ни посмотри, Джонхан поклялся себе, что сделает всё, что в его силах, чтобы помочь тому что осталось от подобия его друга. Если бы он только пошёл ему на встречу. Слишком много чёртовых «если» для человека с наркотической зависимостью. Когда дверь спальни открывается, и в неё заходит коротковолосый блондин, оба парня вздрагивают, будто он последний, кого они ожидали здесь увидеть (они явно соврут, если скажут, что это неправда). Тяжёлый взгляд нарисовавшегося вдруг нового персонажа на всё той же грустной картине тупой джихуновой жизни говорит за него самого слишком громким для этой испуганно сжавшейся комнаты голосом. Джихуну, сидящему на полу на убитом матрасе, неимоверно сложно не отводить глаза от усталых карих бусин, так искусно прорисованных и очень по-милому жмущихся у облезлой стены напротив. Он искренне пытается вести себя естественно, но поблёскивающие неприкрытым волнением два маленьких зеркальца его уже давно разбитой души отражают совсем другое. – Простите, если помешал, – тихо оправдываясь, говорит коротковолосый и подходит чуть ближе, дёргая головой – спрашивает разрешения, – Можно? – Как ты вошёл? – оборачиваясь, спрашивает Джонхан, и успокаивающе поглаживает чужие коленки в чёрных спортивках, что ощутимо подрагивают, хоть вида и не подают. – Сынчоль впустил, – указывая большим пальцем на дверь, парень подходит чуть ближе, а брюнет вдруг становится бледнее ещё на несколько оттенков. Когда он присаживается неподалёку от них, внутренности разрывает от накатившего давления, кажется, что ещё немного и его вывернет наизнанку, а рвотные позывы уже ощущаются в горле. Ему не привыкать, а вот стеснять друзей не хотелось бы. Отворачиваясь, он делает самый глубокий вдох из всех своих возможных, набирая полные лёгкие из остатков кислорода, пока душная комната сжимает свои стены всё сильнее, заставляя так привычно задыхаться от чужого присутствия. Больше всего на свете ему хотелось двух вещей – чтобы они все, живые и деловые, испарились, ушли и оставили его в покое, позволяя принять очередную дозу и хоть немного, наконец, прийти в себя. Вторая это прибить Сунёна гвоздями к полу в месте, где он сидит, чтобы тот больше никогда не вышел за её чёртовы пределы. Не встретился со своим уебанским парнем. Просто не убежал от него, не отвернулся также, как все остальные. Любопытнее всего тот факт, что он собственноручно оказался в его грёбаной спальне, без идиотских предлогов позаниматься музыкой или обсудить проблемы в отношениях своих несчастных друзей, или что-либо ещё, что он мог бы сочинить, лишь бы заманить это существо посидеть с ним как можно дольше, наслаждаясь редкой компанией. И так же медленно умирая внутри без ощущения чужого тепла, мягких рук или, не дай бог, сухих губ, о таком даже думать было страшно. Правда до чёртиков приятно. Особенно в те самые минуты, будучи в самом сладком состоянии эйфории, раз за разом переживая такие нереально прекрасные, но даже близко неосуществимые сценарии. Которые после ухода кайфа накрывали с головой так оглушающе сильно, что адская боль пронзала каждую клеточку изнутри часами напролёт, заставляя возвращаться в жестокую реальность, в которой не хотелось существовать от слова совсем. Руки то и дело тянулись покончить со всем раз и навсегда, и если бы не Джонхан, изо дня в день яро мониторящий его состояние, он бы уже давно отправился на тот свет. Линия дружбы с Квоном не пересекалась никогда. Джихун был отчаянно уверен, что это путь в никуда. Тем более сейчас, когда Сунён был в отношениях, счастлив, всем доволен и так часто занят, что тому не оставалось ничего, как убиваться в одиночку, заглушая себя всем чем можно и нельзя, и где-то глубоко искренне надеясь, что когда-нибудь эта боль пройдёт насовсем. Резко подрываясь с матраса, он незаметно цепляет пакетик, и довольно быстро скрывается в ванной. На то, чтобы понять, что случилось, уходит доля секунды и Джонхан бросается за ним, и, подлетая, тарабанит кулаком по закрытой двери. – Что случилось? – рядом мгновенно вырастает Сынчоль, из кухни среагировав на звук, – Он там? – кивая головой на закрытую дверь, он озабоченно смотрит на Джонхана, ожидая очевидного подтверждения. Тот, будучи почти в истерике, слабо утвердительно движет головой и парень отодвигает его, пытаясь отпереть замок. – Джихун, – громко зовёт он, ладонью пробивая по дереву, но ответа не следует. Сильные руки дёргают ручку двери, которая, кажется, держится из последних сил. Три напряжённых фигуры переглядываются в немом отчаянии, когда Джонхан снова бросается на чужую дверь. – Джихун, не надо! – голос жалобный, уже не похож на крик, ибо сил с каждой секундой все меньше, – Джихун, открой! – от двери скоро не останется ничего, но это меньшее, что их сейчас волнует. Сунён, до этого стоящий в стороне, вдруг оказывается рядом и ловит перерыв между срывающимся криками блондина, губами почти прислоняясь к дверной щели, где-то на грани мягкости и усталости выдыхает: – Джихун- В ответ раздаётся слабое «м» и, быстрее, чем у всех получается сообразить, почему, он продолжает: – С тобой всё порядке? Кроме очередного смазанного тихого «м» он ничего не получает, и за секунду сердце падает в пятки. Ужасно страшные картины рисуются перед глазами, когда он вдруг понимает, что неконтролируемо пытается выломать дверь. Джонхан отшатывается, а Сынчоль, немного попятившись, вдруг со всей силы налетает тяжёлым корпусом на проклятый кусок дерева. Кажется, что вибрация идёт по стенам, ещё немного и соседи точно позвонят в полицию, но сейчас это не волнует никого от слова совсем. Через полминуты и после нескольких таких ударов петли, наконец, сдаются. Когда они кое-как вбегают в ванную, Сынчоль на ходу ловит падающую дверь, а Сунён и Джонхан бросаются к лежащему на полу телу, с содроганием замечая белые полоски вещества на краю раковины и бумажный свёрток с нотами какой-то очередной высокоталантливой композиции. Сунён не так хорошо понимает в нотной грамоте, но почему-то в тех вещах, что касаются Джихуна, его память работает превосходно, и он безошибочно узнаёт первые аккорды для левой руки того самого нового произведения, что тот распечатал на днях для своего хорошего друга-пианиста, ведь он должен был потренироваться для записи. Сунён знал всё это, потому что Джихун часто посвящал его в свои дела, за что первый был ему безумно благодарен. Жить в одно время с таким выдающимся гением было уже подарком судьбы, а быть его другом – настоящее благословение. Такие люди, как Джихун, отличались пронзительным чувством мироощущения и фантастическим изощрённым сознанием, которое позволяло ему быть таким уникальным и внимательным во всём, к чему бы он не прикасался. Он привык держать в себе всё; что бы ни случилось и ни задело тонкие струны его хрупкой души, он прятал это глубоко внутри за неоправданно толстой и для-всех-непробиваемой оболочкой. И когда ему, какому-то заурядному Квон Сунёну, вдруг удавалось прикоснуться и лицезреть его самые сокровенные мысли и слишком личные чувства, всё внутри переворачивалось с ног на голову и казалось таким невообразимо прекрасным. Вместе с тем становилось до безумия страшно – тронь это и оно рассыпется, как карточный домик, будто и не было этих интимных разговоров по душам в перерывах между привычными занятиями и пустыми диалогами с вечной болтовней на самые стандартные и скучные темы, от которых, наверно, тошнить должно, только с ним отчего-то можно было говорить обо всём без остановки, напрочь забывая слова «аппетит», «время» и «сон»; будто не он мог взять и случайно открыть свою самую большую тайну или поделиться главной съедающей глупой мечтой; не он так незаметно краснел от мимолётных комплиментов, которые хотелось говорить не переставая, лишь бы только улавливать все подрагивания ресниц, слабые ухмылки и дутые губы, все неловкие движения и усталые вздохи, и с жадным любопытством смотреть, как он и дальше пытается не выдать никакой реакции. Все эти моменты имели отдельный уголок в сердце Сунёна, как бы он не пытался убежать от всех своих ощущений и чувств. И от этого порой становилось несоизмеримо больно. Настолько, что пришлось начать отстраняться и держать дистанцию, чтобы хоть как-то существовать, не сожалея о каждом прожитом [без него] дне. А потом он встретил Тэджуна. И приоритеты сместились. Так он думал, пока не увидел его, употребляющего до беспамятства. Сначала он говорил, что просто балуется. А в итоге дошло до того, что он лежит в ванной без сознания и больше не откликается на крики Джонхана, который брызгает на него ледяной водой из под крана. Не реагирует на шлепки по лицу со всей дури от Сынчоля. Просто лежит на кафеле, головой на его, Сунёна, ладони, и ловит ещё тёплыми щеками чужие бесполезные слёзы. Сунён больше в принципе не понимает, что происходит. Когда люди специальной форме кладут изредко мычащее тело тёмноволосого парня на каталку, вывозя из квартиры, Сунён, чувствует, как умирает. Вся боль, от которой он убегал последние месяцы, которую так изворотливо пытался скрыть ото всех и прежде всего от самого себя, острым ножом режет рёбра, и он совсем не уверен, что сможет пройти через это, натыкаясь на слабые пары чужих крепких рук.