Проиграл

      Первый секс — мероприятие сомнительное, ненадёжное и бесполезное даже в перспективе, но к подготовке Иллуми подходит со всей ответственностью и педантичностью, которые у него имеются. В перерывах от работы он активно штудирует теорию, вызывающую ещё больше вопросов — индивидуального характера. На такие не может ответить никто, кроме избранного партнёра, и Иллуми задаёт их без обиняков, посылая Хисоке СМС в любое время дня или ночи.

Вы Ты предпочитаешь верхнюю позицию или нижнюю?

Хисока. мы сейчас говорим не о местах в поезде да? ♦

Вы Не придуривайся.

Хисока. мне редко удается затащить в постель достойного меня актива ♠ ты мог бы им стать ♥ но в силу твоей неопытности и раз уж ты так мил что спрашиваешь о моих желаниях, я бы предпочел ведущую роль ♦

Вы Вести буду я, в какой бы позиции ни оказался.

Хисока. хаха милашка ♥ сейчас мне не удобно разговаривать об этом, но специально для тебя перефразирую для ясности ♦ я хочу видеть свой член в твоей узенькой девственной заднице ♣       Возмутительная грубость. Грубость, граничащая с чем-то будоражащим. Иллуми откладывает телефон, закрывает глаза и благодарит себя за осмотрительность: каждый раз, когда разговор выходит за всякие рамки приличия, он обычно один, и может беспрепятственно разобраться с теми яркими образами, которые возникают в голове после неожиданно грязных сообщений от конкретного фокусника. Чем дольше Иллуми настраивает себя на предстоящую сексуальную связь с Хисокой, тем сильнее… всё между ними становится странным.       Мобильный вибрирует, возвещает о новом СМС. Иллуми не уверен, есть ли необходимость открывать его сейчас, но просто делает это. Хисока. ты ведь представил? ♥       Очевидная провокация, на которую не нужно поддаваться…

Вы Даже если представил, тебе что с того?

      … но иногда в поступках Иллуми нет логики. Он окончательно абстрагируется от телефона, теперь разрывающегося уведомлениями, и растягивается на постели гостиничного номера. Кровь шумит в ушах, к щекам приливает жар, возбуждение скручивается тугим узлом внизу живота. Давно яркие эмоции берут верх над Иллуми? Что ж, если никто не видит, временная слабость — не преступление. Иллуми прикусывает губу, и всё же позволяет этой слабости пышно расцвести под рёбрами.       Он спускает руку под резинку пижамных штанов, сжимает набухший член, ласкает головку. Под веками вырисовываются отчётливые картины: вот дыхание Хисоки обжигает кожу где-то в области шеи, как и раньше; вот его разгорячённое тело то прижимается, то отстраняется под властью фрикций, грубых или нежных — сложно определиться, но неизменно дразнящих — однозначно в стиле Хисоки; вот сильные руки Хисоки сжимают талию Иллуми, он почти физически ощущает прикосновения; вот губы Хисоки сцеловывают естественную влагу с ключиц и подставленных плеч, а потом грубо кусают их же. Хисока стонет и выбивает звуки из Иллуми. От Хисоки приторно сладко пахнет жвачкой. Хисока… Хисока. Хисока.

Хисока.

Хисока.

      Иллуми судорожно выдыхает, когда финал настигает звонким ударом молоточка по темечку и испачканными семенем пальцами. Неподвижно лежит. Смотрит в пустоту. Отходит. Думает. Поверить невозможно, он считает Хисоку сексуальным. Глупо фантазирует о половой связи, как подросток на пике пубертата. Спустя некоторое время, Иллуми возвращается к диалогу, не читая предыдущие сообщения — от греха подальше:

Вы Буду готовиться к сексу в нижней позиции.

Хисока. жду недождусь крошка ♥

Вы Еще одно идиотское прозвище, и после следующей нашей встречи иголок в твоей заднице будет больше, чем у целого дикобраза.

      Никто ведь не обязывает Хисоку быть таким засранцем. И вряд ли ему доплачивают. Зачем он изгаляется? Хисока. дорогой ты бываешь таким злюкой ♠       В продолжении переписки нет смысла, и Иллуми не отвечает.       Как ни странно, обращение «дорогой» из уст Хисоки не раздражает. Напротив, оно звучит, может быть, не всегда уместно в контексте всяких насмешек или подначек, а всё равно ощущается правильно по отношению к Иллуми. Необъяснимо, но факт. Да и Хисока наверняка заметил, что за «дорогой» ему не прилетает. Он пользуется этим прозвищем, когда не стоит цели взбесить, и другими — для получения эмоционально окрашенной, негативной реакции. Удобная система манипулирования настроением Иллуми, которую тот невольно подарил Хисоке своей выборочной открытостью.       Ещё одна слабость. Не многовато ли Иллуми их себе позволяет?

***

Вы Ты хорош в сексе?

      Глупый вопрос, но переформулировать у Иллуми не получается. В статьях о гомосексуальных соитиях, вероятно, написанных дилетантами, слишком много оценочных суждений, и каждый раз за определением «хороший партнёр» стоит очень разный смысл: опытный ли, чуткий ли, заботливый ли, бережный или физически выносливый… Хисока, по логике, едва ли подходит под половину перечисленных качеств и, следовательно, «не хорош», но вдруг Иллуми чего-то о нём не знает? Копаться в разрозненной информации самостоятельно, будучи на уровне слепого котёнка, весьма утомительное занятие. Никогда не поздно осведомиться — даже за день до назначенной встречи. Хисока. и тебе доброе утро ♦ нужны отзывы от моих партнёров? ♣

Вы А они есть?

Хисока. конечно. все задокументированы с печатью и подписью ♦ я храню их в отдельном альбоме у себя дома. иногда полистываю чтобы не забывать как я хорош ♥

Вы Бесишь.

Хисока. могу заверить что по крайней мере 50% остались просто без ума от моих выходок~♥

Вы Статистика не радужная. Что насчёт остальных 50%?

Хисока. они не выжили⭐-_-💧       Иллуми качает головой. Ожидаемый результат. Необходимо принимать во внимание «смертоносность» Хисоки в любом деле, до которого доходят его ловкие руки. Не то что бы сам Иллуми боится умереть из-за секса, просто, в случае с Хисокой, меры предосторожности однозначно не будут лишними.       Не стоит пускать всё на самотёк. Не стоит пытаться строить равноправное партнёрство. Не стоит доверять Хисоке — либо ты его, либо он тебя. По-другому просто невозможно — с ним всегда как на поле боя.       Иллуми знает: абсолютный контроль – самое верное и безопасное решение. Хисока. завтра всё в силе? ♣

Вы Разумеется.

      Но мысленно он делает пометку прихватить с собой цепи из пыточной.

***

      В качестве места встречи Хисока выбрал свою комнату в Небесной Башне. Иллуми не нравится, он бы предпочёл нейтральную территорию, но за язык никто не тянул и опрометчивых уступок давать не заставлял в том злополучном баре. Поэтому, когда Хисока озвучил своё бескомпромиссное решение, Иллуми молча смирился. В конце концов, преимущество будет на его стороне. Он приложит для этого необходимые усилия.       Небесная Башня возвышается над всеми небоскрёбами города. Статная и своенравная, она ежедневно вершит судьбы тысяч людей на сотнях рингов. Безжалостно-жестокая к проигравшим и снисходительно-благосклонная к победителям, она меняет фаворитов быстрее, чем календарь меняет листы-месяцы. Когда Иллуми был в полтора раза ниже ростом, он стоял у подножия этой громадины и смотрел вверх с раскрытым от изумления ртом. Сейчас рот его закрыт, и лицо не выражает особых эмоций, но где-то в глубине — величие Небесной Башни по-прежнему захватывает дух. Как и раньше, Иллуми стоит у подножия, мысленно отдаёт должное её красоте, пока ищет взглядом шпиль за кучерявыми облаками. Сегодня он прибыл не для того, чтобы драться. Ну, скорее всего.       Вокруг снуёт и галдит разношёрстная толпа — кто-то пробивается в зрительскую очередь, кто-то регистрируется на бои, кто-то любуется чудом архитектуры. Хочется проткнуть иглой каждого неосторожного зеваку, задевающего плечом, но Иллуми лишь плотнее натягивает капюшон и поправляет солнцезащитные очки. Он выглядит нетипично: свободная фиолетовая толстовка, широкие джинсовые штаны, старые потёртые кроссовки, завалявшиеся в углу шкафа с подросткового возраста, а на плечи давит укреплённый трёхсоткилограммовый рюкзак с усиленными цепями — не тяжёлая, но ощутимая ноша.       Меньше всего Иллуми хочется быть узнанным. Больше всего Иллуми хочется скрыть нервозность за мешковатой одеждой. Он как на иголках, только иголки будут попривычнее непроходящего чувства волнения. Кто бы мог подумать, что в день Х первоклассный убийца вроде Иллуми Золдика испугается сексуальной близости? Тем не менее, вот он здесь. Разве что не переминается с ноги на ногу, как монашка. Грёбанное позорище.       Специальный вход для мастеров этажа и их гостей отыскивается не сразу, благо, Хисока оставил вполне подробную инструкцию, как добираться. Наверняка часто рассылает её кому ни попадя, впрочем, Иллуми нет до этого никакого дела. Он проходит мимо молчаливой охраны и сразу направляется к небольшой административной стойке с миловидной девушкой в форме работника Небесной Арены на посту. — Здравствуйте. Иллуми Золдик. — Он снимает капюшон, очки и протягивает в окошко лицензию охотника для удостоверения личности. — К Хисоке Мороу. Мне должно быть назначено. — Добрый день, мистер Золдик. Секунду, — дежурно улыбается администратор и торопливо пробегает глазами по списку на столе, даже не посмотрев в сторону документа, — ага, вижу. Но Хисоки Мороу сейчас нет. — Нет?       Иллуми растерянно моргает. Девушка качает головой, и её забавная шапочка с эмблемой накреняется набок. — Вы можете подождать у нас, на диване. Думаю, он ско-… — И-и-иллу-у-у-уми! — оглушительно прокатывается возглас Хисоки по вестибюлю. Лёгок на помине.       Не успевает Иллуми обернуться, как ладонь уже ложится ему на плечо, а в следующую секунду рядом материализуются два сверкающих глаза. Иллуми рефлекторно напрягается. Хисока хитро ухмыляется. — Хочешь фокус? — Нет, — предпринимает попытку Иллуми, но эта машина для фокусов неостановима.       Хисока наклоняется ближе, профессионально перетягивает на свою улыбку всё внимание «жертвы». Тем временем его рука, до сих пор не попадавшая в поле зрения, оказывается где-то за затылком. — Что у тебя за ухом? — Прядь волос. — А вот и не угадал. Не только.       И перед лицом Иллуми возникает изящная ветвь с тёмными цветами. Чёрная орхидея — редкий вид. Нежные лепестки матовым блеском отражают холодный свет, аромат пряной сладости тут же щекочет ноздри. Не сказать, что Иллуми разбирается в растениях с эстетической точки зрения, но это кажется ему воистину превосходным. — Тебе нравится? — уточняет Хисока.       Взгляд попеременно фокусируется то на цветке, то на Хисоке, но на бóльшую обратную связь Иллуми не хватает. Избыток противоречивых эмоций словно блокирует голосовые связки. Иллуми не понимает, как реагировать на такой жест, и что он сам чувствует — не понимает тоже. Что происходит? Ему сделали подарок? Над ним пошутили? Цветок отравлен? У него похабное значение? Или никаких подводных камней всё-таки нет? Иллуми ни в чём не уверен. — Понял, — сдаётся Хисока под гнётом чужого молчания и отстраняется. — Буду считать, что ты потерял дар речи от восторга.       Администратор за стойкой тихо смеётся. — Такая красота, кто угодно бы изумился! Оказывается, вы такой романтик.       Хисока стреляет в неё глазами, будто видит в первый раз, но губы уже расплываются в новой, посвящённой ей улыбке, и он подмигивает. А затем возвращает внимание Иллуми, берёт того под локоть и по-хозяйски направляется к лифтам. Подальше от любопытствующих. — Долго пришлось ждать? — Нет, — наконец отмирает Иллуми и высвобождается из чужой хватки, — только пришёл. — Хорошо. Ты рано. Я думал, успею быстренько сбегать в магазин до твоего прихода — понял, чего не хватает для антуража.       Иллуми скептично осматривает Хисоку. Никакой сумки у него нет, и руки свободны. — Купил только цветок? — Не-а. — Хисока достаёт из кармана маленькую упаковку. — Ещё клубничную жвачку!       «У каждого свои тараканы», — думает Иллуми, наблюдая, как из пачки на большой палец вываливается толстая пластинка, резко подбрасывается в воздух, тут же ловится ртом. И вот, янтарный блеск режет сетчатку глаз Иллуми в поисках одобрения, мол, «ты видел, видел?» Ребячество и выпендрёж. Иллуми фыркает, немного расслабляясь.       Безмятежность Хисоки обманчива. Когда они говорили в последний раз, Иллуми слышал в его голосе отчётливое разочарование, перемешанное с клокочущей обидой и бессильной злобой. Ещё бы, у Хисоки ведь сорвался поединок с главой Геней Рёдана, которого он добивался пару лет. И отголоски тяжёлых эмоций до сих пор отпечатаны на ауре Хисоки, пускай он явно старается разрядить обстановку — вероятно, улавливает нервное настроение самого Иллуми. — Мило выглядишь, — между делом замечает Хисока, нажимая на кнопку вызова лифта. — Ага, как мешок с картошкой. — Бесцветно хмыкает Иллуми.       Как ни странно, у него вообще не было цели выглядеть хорошо. Почему-то вдруг захотелось наоборот — спрятать своё тело от всего мира. Наверное, его уязвимость очевидна. Хисока хихикает: — Моё высказывание не противоречит твоему. Милый мешок с картошкой.       Их внутренний этикет требует взаимного комплимента, поэтому Иллуми вновь скользит взглядом по Хисоке. Будто и в наряде, и в причёске, и в макияже блистательного фокусника нет ничего непривычного… но выглядит он на все сто, как назло. Может, дело в парфюме? — Ты сегодня особенно красивый, — признаёт Иллуми, опуская глаза на собственные руки, — и цветок… цветок тоже красивый. Мне нравится. — Дорогой, — томно тянет Хисока, — что же ты со мной делаешь?       С мелодичным звоном открываются дверцы пассажирского лифта. Хисока заходит первым, и в след за ним шагает Иллуми. Кабинка вдруг жалобно скрипит, слегка проваливается в шахту под тяжёлым весом. На табло загорается надпись «Лифт перегружен». Хисока красноречиво оборачивается, бровь приподнимается. — Что в рюкзаке? — О, точно. Лифт понадобится грузовой.

***

      В комнате Хисоки никаких особых изысков. Панорамные окна зашторены, полумрак рассеивает лишь одинокая настольная лампа. Из необычных вещей — на горизонтальных поверхностях стоят пока незажжённые свечи, пустая ваза располагается на прикроватном столике да дешёвый ароматизатор распыляет свои «миазмы» со шкафа. Широкая двуспальная кровать аккуратно заправлена. В целом, ничего подозрительного в глаза не бросается. — Проходи, чувствуй себя как дома. — Выдаёт дежурную фразу Хисока, пока снимает обувь.       Иллуми не торопится. Он оценивающе приглядывается к единственному добротному стулу, кивает своим мыслям, откладывает цветок на тумбу в прихожей и, наконец, сбрасывает рюкзак с плеч. Цепи внутри плаксиво звякают. Хисока с подозрением косится в их сторону, но молчит. Если и подозревает об угрозе, то сохраняет спокойствие до конца — ясность ума не бывает лишней. В Иллуми просыпается командир: — Раздевайся. — Ого, вот так сразу и без прелюдий? — отшучивается Хисока, очевидно, не воспринимая всерьёз.       Он берёт зажигалку и подносит к первым свечам, комнату постепенно заполняет неровное мерцание. Крохотные язычки пламени играют с тенями на стенах — вертят ими и так, и сяк. Иллуми любит тени, но их зависимость от источника света иногда напрягает. Слишком хрупкий, ненадёжный союз. Неравные отношения: свет без теней вполне естественен, а вот тени без света — не существуют вовсе. Не думая о глупостях дольше, чем следует, Иллуми расстёгивает рюкзак. — Что ж, ты прав. Лучше сначала переставь вон тот стул в середину. — Он вытягивает крепкую платиновую цепь. — И да, где здесь можно зафиксировать кандалы?       Иллуми вопросительно смотрит на Хисоку, сталкиваясь с непередаваемым выражением лица. Теперь он точно осознаёт всю плачевность сложившейся ситуации. — Иллуми, дорогой… похоже, нам есть, что обсудить? — Обсуждать тут нечего. Ты выбрал место — я устанавливаю правила. Всё как договаривались. — М-хм… — Хисока прикладывает кулак к губам, сосредотачиваясь на цепи.       Лихорадочный блеск янтарных глаз выдаёт размышления на стратегическом уровне. Комната превращается в поле боя, и теперь ему жизненно необходимо просчитать следующие шаги грозного противника, чтобы занять наиболее выгодную позицию в стеснённых рамками договора условиях. Но Иллуми не пойдёт на уступки. — Перемещай стул и раздевайся, — напоминает он. — Я введу тебя в курс, пока буду приковывать. А затем пойду в душ.       С отчаянием утопающего, Хисока отпускает напоследок: — В душ, и без меня?       По каким-то причинам, фраза невероятно бесит Иллуми.

***

      «Хорошее зеркало. Надо будет приобрести такое же», — отстранённо рассуждает Иллуми, вглядываясь в светодиодную окантовку. И плевать, что оно плохо впишется в уборную особняка — зато есть несколько режимов подсветки и антизапотевание! Последнее особенно актуально с любовью Иллуми постоять под кипятком. Иногда ему кажется, что нормальная температура тела держится исключительно на периодических сеансах водного «прогревания», в остальное время его холодными конечностями можно пытать людей.       Сейчас пальцы Иллуми однозначно тёплые. Он как раз обновляет смазку и добавляет в нутро третий. Растягивает себя бережно, неторопливо, как по методичке, свободной рукой опираясь на раковину и равнодушно прожигая взглядом отражение. Раньше не приходилось ощущать себя там, но Иллуми не раздразнивается лишний раз, не превращает подготовку к сексу ни в акт преждевременного самоудовлетворения, ни в элемент шоу перед партнёром, хотя Хисока очень упрашивал. Поступательно-вращательные движения сзади — чисто механические, лишённые всякой окраски, но тело реагирует на слабую стимуляцию, посылает то волны жара, то мурашки, то мелкую дрожь.       Когда с подготовкой покончено, Иллуми всё ещё медлит перед зеркалом. Стесняется. Пускай Хисока видел его голым. Пускай он видел Хисоку голым. Сейчас всё между ними по-другому. К тому же, хаотичный румянец на лице выдаёт возбуждённое состояние Иллуми. Как и колом стоящий член. Смущающие обстоятельства. — Я в любой момент могу просто выпрыгнуть из окна, — успокаивающе бормочет себе под нос Иллуми, — здесь лететь-то всего этажей двести…       Он решительно подхватывает тюбик со смазкой, упаковку с презервативом и в пару шагов оказывается у выхода из ванной, но опять замирает. Проклятье, такими темпами его замешательство никогда не закончится! Значит, придётся перейти в режим «отключи голову и сделай». Работает безотказно.       Дверь отворяется, и Иллуми вплывает в комнату ровной походкой. Хисока, взгляд которого лениво блуждал где угодно, тут же хищно поворачивается к нему, пожирает глазами. Иллуми останавливается перед ним, возвышается. Позволяет любоваться собой, и позволяет себе любоваться тоже.       Хисока не улыбается, но выглядит вызывающе раскрытым, насколько вообще возможно в его «замкнутом» положении. Поперёк широкой груди и плеч в несколько слоев пролегает цепь, и цепями же скованны руки — они плотно прижаты к спинке стула. Свободу ногам Хисока сумел отстоять, сейчас они расставлены в разные стороны. Одна согнута, прижата лодыжкой к передней ножке, вторая же вытянута вперёд, демонстрирует накаченные мышцы бедра и голени во всей красе.       У Хисоки вообще привлекательная внешность, только дурак стал бы с этим спорить. Иллуми не страдает недостатком ума, он скорее страдает недостатком хладнокровия в данный конкретный момент. — Смотрю, в предварительных ласках ты не нуждаешься. — К счастью, голос не подводит.       Иллуми старается не засматриваться, поэтому, будто вопреки сказанному, медленно опускается на колени перед партнёром, не разрывая прямого зрительного контакта. Зрачки Хисоки красноречиво расширяются, а ноги подрагивают, выдают напряжение. — Возможно, мне было достаточно знать, чем ты занимаешься в моей ванной. Всё ещё чертовски жалею, что не присутствовал. — Может быть, в другой раз. — Теперь Иллуми сосредоточенно разрывает упаковку, добавляя: — Если этот пройдёт нормально.       Хисока криво ухмыляется. — Нормально? Не уверен, что для твоего первого раза – моё положение нормально.       Иллуми игнорирует упрёк, с внимательностью и аккуратностью лаборанта надевает презерватив на член Хисоки, зажимает кончик резины и разматывает до основания, ловя краем уха несдержанный вздох. Прикосновения к чужому возбуждению в какой-то степени отрезвляют, отвлекают от собственного шаткого состояния. Теперь в ход идёт лубрикант, которого Иллуми не жалеет. — Будешь вести себя хорошо и не своевольничать — будет нормально.       Он распределяет смазку по всей длине и вновь заглядывает в глаза Хисоке. Снизу-вверх. Похоже, на Хисоку это действует сильнее, чем Иллуми предполагает, потому что тот вдруг отворачивается и прикусывает нижнюю губу. — Не смотри на меня так. — Как? — Бесит, что я ничего не могу с этим сделать. — Невпопад жалуется Хисока.       Иллуми хмыкает, но с колен поднимается. А в следующее мгновение уже седлает бёдра Хисоки, член которого теперь мажет между ягодицами. Близость выбивает воздух из лёгких Иллуми — он всё ещё нервничает, и новые ощущения отнюдь не успокаивают. Наоборот, распаляют.       Тело Хисоки горячее, как недра Кукуру. Иллуми опускает одну руку ему на плечо, в поисках точки опоры, второй же скользит по груди и вдоль рёбер. Взгляд Хисоки вновь прикован к Иллуми, и Иллуми лишь надеется, что выглядит как обычно — непроницаемо.       Почему-то возникает желание разлечься на Хисоке, прижаться к нему плотно-плотно, как к тёплой печке морозной зимой. Сентиментальная нежность — должно быть, защитная реакция. Иллуми отгоняет непрошенное наваждение и приподнимается с намерением пересесть непосредственно на член. Хисока под ним елозит. — Не торопись.       В его голосе проступает незнакомая хрипотца, сводящая Иллуми с ума. — Без тебя знаю, — огрызается тот от страха.       Головка упирается в сфинктер. Иллуми не может отделаться от панической мысли, что на ощупь член кажется больше, чем при визуальном осмотре. Разумеется, это всего лишь иллюзия, злая шутка подсознания. Иллуми насаживается осторожно, обилие смазки позволяет головке без проблем проскользнуть дальше. С непривычки, Иллуми останавливается, но с губ уже срывается полустон. Металлический лязг натянутых до предела цепей, и ухо опаляет вкрадчивый вопрос: — Ты сегодня будешь шумным для меня, правда?       Иллуми смущённо сжимает плечо Хисоки. В зрачках напротив полыхает пожар, необузданный огонь рискует перекинуться даже на тени, пролегшие под обострившимися чертами лица. Аура Хисоки сгущается, будто в преддверии битвы. Иллуми душат похожие чувства. Он даёт волю собственной ауре в надежде расслабиться хоть немного… и садится до конца.       Новый тихий стон не заставляет себя ждать — Хисоки вдруг становится нестерпимо много. Поддавшись какому-то порыву, тот резко приближается к приоткрытым губам Иллуми, их дыхание смешивается и… размашистая пощёчина тут же откидывает Хисоку назад. Удар был недостаточно сильный, чтобы нанести серьёзные увечья, но довольно тяжёлый для первого предупреждения — на фоне зашкаливающих эмоций, Иллуми не рассчитал. — Я говорил не своевольничать. — Рычит он, распрямляясь и отстраняясь.       Ощущение утекающего сквозь пальцы контроля и без выкрутасов Хисоки действует на нервы!       Стул опасно покачивается, но сохраняет равновесие. А вот Хисока поворачиваться обратно не торопится. — Мог воспользоваться только словами. — Не драматизируй. — Жёсткий приказ.       И Хисока возвращается в исходное положение медленно и вальяжно, но теперь его глаза режут Иллуми холодом. На щеке алеет свежий синяк, а из носа течёт тонкая струйка крови, окрашивая губы алым. Хисока слизывает её. — Не знаю, чего ожидало ваше Недотрожество, но, насколько мне известно, любого рода ласки в процессе — лишь усиливают приятные ощущения. — Ровно уведомляет Хисока. — Я хотел, как лучше. — Предупреждай о своих намерениях, я не читаю мыслей. — Как прикажешь. — Сплёвывает тот.       Иллуми тупится, опускает и вторую руку на другое плечо Хисоки. Ощущение «заполненности» всё ещё напрягает — на Иллуми как бы давят изнутри, а предательски чувствительный комок нервов пока только ноет, но вот-вот разгорится импульсами от любого воздействия. Вся изученная накануне информация выветрилась из памяти, словно её никогда и не было. Наверное, Иллуми стоит перестать делать вид, что он совершенно не растерян, и начать вытягивать из Хисоки хоть какие-то советы. — Возможно, мне нужны подсказки. — В чём? — Во всём. — Сдержанно признаётся Иллуми.       И взгляд Хисоки немного оттаивает: жгучая обида сменяется лёгким недоумением. — Просто начни двигаться, если ты готов. И наклонись ко мне, чтобы я мог поцеловать тебя в шею, — столкнувшись с недоверчивым выражением лица, Хисока терпеливо поясняет: — это поможет расслабиться.       Иллуми хмурится: — Только не кусайся. — За кого ты меня принимаешь? — брови ползут вверх. — За собаку? — За человека, чьи партнёры в среднем умирают. — Не думал, что тебя пугают такие мелочи.       Теперь Иллуми фыркает, и всё же доверчиво наклоняется, параллельно с этим приподнимая бёдра. Член внутри него послушно скользит, стимулирует все доступные нервные окончания. Хисока льнёт к шее, оставляет на коже первый поцелуй — со следом крови — и выбивает из Иллуми нечленораздельный звук. Тот запускает руку в огненно-розовые волосы, но, вопреки нелогичным ожиданиям, не обжигается. Тогда Иллуми прижимается к голове Хисоки и подбородком, успокаивающе перебирает между пальцами жестковатые пряди.       Так же плавно, как поднимался, Иллуми опускается обратно. И прогибается от удовольствия, ближе к Хисоке. И ощущает встречный порыв, беспощадно заглушённый оковами. — Я так сильно хочу вцепиться в тебя. — Томно стонет Хисока. — Так хочу сломать.       Иллуми не видит его лица, но догадывается об охватившем безумии. С девиантной реакцией Хисоки на достойных соперников, не удивительно, что «в постели» его понятия о происходящем иногда подменяются. Если не всегда. — Вот поэтому ты и скован, придурок.       Цепи жалобно лязгают под давлением перекатывающихся мышц, но Иллуми не обращает внимания — он подбирает темп. Поднимается и опускается, приноравливается к положению. На практике, это оказывается сложнее, чем в теории, но Иллуми всегда был возмутительно хорош во многом, за что бы ни брался.       Хисока возвращается к более приятному занятию — облизыванию всех доступных частей тела Иллуми. И мокрым поцелуям. Теперь они вереницей покрывают лебединую шею, острые плечи, ключицы, грудь. Иллуми, преодолев изначальное стеснение, больше не сдерживает громких вздохов или глухих стонов: он вычитал, что невербальное проявление одобрения считается сексуальным. Быть сексуальным во время секса — звучит правильно. К тому же, с каждым рваным движением, его член хаотично мажет по прессу Хисоки, и дополнительная стимуляция окончательно сносит крышу. Никогда чужие прикосновения не приносили Иллуми столько ярких ощущений. Сегодня он перманентно на грани.       Оргазм накатывает неожиданно: дрожь прошивает ноги и позвоночник. Иллуми оттягивает Хисоку за волосы, но не успевает вымолвить ни слова — лишь сжимается под пламенным взглядом, закатывает глаза и обильно изливается на чужой живот. А в следующую секунду бёдра прошивает острая боль — ногти Хисоки вонзаются в мясо до крови. На рефлексе, Иллуми впивается в его плечо и голову в ответ, но везде сталкивается лишь с непробиваемой, вязкой и липкой субстанцией. Банджи-жвачка. — Ты же не надеялся, что я отпущу тебя так просто? — обманчиво мягко воркует Хисока, насаживая ягодицы партнёра глубже не только на член, но и на собственные пальцы. — Хисока! — ещё не пришедший в себя до конца, Иллуми вскрикивает.       Кровь струится по ногам, паника бьётся на подкорке. Нужно взять себя в руки, вернуть холодный и трезвый ум, но сразу после разрядки — это задача со звёздочкой. Как ни парадоксально, Иллуми банально не был готов к атаке. А теперь поздно — его руки намертво схвачены изменчивой аурой Хисоки. И ноги ждёт та же участь, если пытаться драться. Не вариант. Кричать и звать на помощь тоже не вариант, потому что это выше достоинства любого Золдика. Всё, что Иллуми остаётся — пока — только прожигать Хисоку взглядом. И перестать уже паниковать.       Хисока поднимается вместе со своей не сильно тяжёлой ношей и перемещается к кровати. Разорванные цепи скатываются на пол, путаются под его ступнями, звенят. — Было так сложно не сорваться раньше времени. Ты правда рассчитывал на эти побрякушки? — Нет. — Понимает Иллуми. — На самом деле, на твою послушность. И верность слову.       Хисока маниакально смеётся. — Очаровательно. Ну, зря.       Он прав, и противопоставить Иллуми нечего. Хисока ведь трансформатор, лживая тварь и садист. Ему просто нравится ломать тех, кто способен бросить ему вызов на поле боя. А ещё ему нравится периодически испытывать потенциальные игрушки, и для Иллуми это увлечение никогда не было секретом. Он сам — тоже всего лишь игрушка. Сегодня его очередь выдержать испытание. Или сломаться раньше срока. — Теперь играем по моим правилам, дорогой.       Хисока опускается вместе с Иллуми на ровную поверхность постели. Простыня подминается под спиной, но сейчас всё внимание Иллуми приковано только к пугающе спокойному лицу напротив. Впрочем, Хисока не равнодушен — его явно обуревают противоречивые чувства. С одной стороны, Иллуми улавливает в чужой ауре ноты ярости, сдерживаемого буйства, безумства, жажды разрушения. С другой стороны, размеренное наслаждение происходящим, желание растягивать удовольствие бесконечно долго. Как всё умещается в одной маленькой черепной коробке — непонятно.       Иллуми ощущает, что субстанция вокруг его конечностей размягчается, но сделать ничего не успевает — его тонкие запястья тут же перехватываются одно за другим освободившейся рукой Хисоки, и теперь слепляются в единое целое, запрокидываются за голову Иллуми и фиксируются. Какие же неприятные техники, если испытывать их на себе! Вторая рука Хисоки тоже прекращает терроризировать бедро и перемещается на шею Иллуми, сначала как бы оглаживая её, но затем — беспощадно сжимая. И дыхание перехватывает.       К асфиксии Иллуми не привыкать. Дома бывало и хуже. — Будут пожелания? — мурлыкающе уточняет Хисока.       «Перед смертью» застывает невысказанным где-то между ними. Иллуми не выдаёт эмоций — теперь его кукольно-неживое лицо покрывает мраморная маска. Он лишь смотрит глазами-безднами на разгорающийся пожар. Готовится сгореть до тла. И провокационно обхватывает ногами талию партнёра. — Жёстче.       Хисока томно мычит, стискивает горло Иллуми сильнее, двигается внутри на пробу. Податливая задница отзывается хлюпаньем. — Не разочаровываешь.       Иллуми никогда не был ближе к смерти, чем с Хисокой в одной постели.

***

      Холодная, сосущая пустота омывает истерзанное тело. Иллуми вверяется ей, как вверялся всю жизнь — погружается в темноту с головой, качается на волнах из теней, рассеянно смотрит вперёд, в бесконечное ничто. Отдыхает. Восстанавливается. Стабильный своеобразный уголок спокойствия из вакуума служит надёжным пристанищем вместо цветных сновидений, когда Иллуми не дома. Здесь он всегда начеку, убийцы не спят глубоко. Когда «снаружи» происходит что-то подозрительное, подсознание тут же выбрасывает его в реальность, как грозовой шторм выбрасывает рыбу на берег. Так происходит и сейчас — ставшая привычной, тяжёлая аура под боком вдруг растворяется, и Иллуми резко распахивает глаза, но дыхание не сбивает, притворяется спящим.       Чувства не подводят, Хисока действительно покинул своё место. Вода шумит в ванной. Иллуми прикрывает глаза обратно, но проваливаться в сон не торопится, вместо этого обостряет слух до предела. Вскоре глухой грохот воды об эмаль сменяется шуршанием полотенца по коже, и Хисока возвращается — благоухающий чистотой на зависть отрубившемуся «как есть» от бессилия Иллуми. Но в кровать не ложится, суетится у входной двери, а затем и вовсе покидает номер. Аура удаляется — он действительно уходит. Далеко. Только тогда Иллуми позволяет себе подняться.       Часов в комнате нет. За шторами обнаруживается бескрайнее звёздное небо и луна — с высоты птичьего полёта их не заслоняют ни неоновые вывески, ни рекламные билборды города. Иллуми приходит к выводу, что сейчас глубокая ночь. И что здесь неплохой вид, но на Кукуру гораздо лучше. А куда в такое время намылился Хисока — одному чёрту известно, и Иллуми это не беспокоит. Так, слегка любопытно. Он до конца распахивает панорамные окна, чтобы впустить в комнату естественный свет.       По полу разбросаны ошмётки когда-то крепких цепей, на кровати полный беспорядок — постельное бельё покрыто пятнами разного характера, в основном выделяется кровь. Свечи давно потухли, и теперь похожи на покорёженные руины из-за деформаций. Пути огня неисповедимы: когда он бушует — не щадит никого.       Внимание Иллуми переключается на чёрную орхидею, прозрачная ваза с ней сиротливо располагается на столе. В холодном свете луны лепестки переливаются платиной — завораживающее зрелище. Единственное достойное украшение в комнате. Если Иллуми сбежит, он однозначно прихватит цветок с собой, и мнение Хисоки не волнует.       Иллуми медленно подходит к зеркалу в полный рост, визуально оценивает своё состояние. Давно он не выглядел так плохо. Волосы спутаны; синяки покрывают кожу практически по всему телу, кроме, как ни странно, лица — оно не тронуто; следы от укусов алеют преимущественно на плечах и шее; бёдра вспороты разве что не до костей; кровь размазана везде и выделяется дьявольскими отметинами в форме чужих ладоней. Кровь Иллуми. Впрочем, не только — в какой-то момент Хисока получил пару укусов в отместку.       Конечно, увечья не причиняют большого дискомфорта, а с регенерацией Золдика раны уже выглядят так, словно им несколько дней, а не часов, но, смотря на них, Иллуми в первую очередь хочется полностью смыть с себя всю грязь под горячими струями душа. Натруженные мышцы на любое движение отзываются ноющей болью. Вместо желаемого похода в ванную Иллуми почему-то берёт в руки гребень, принадлежащий вовсе не ему, и начинает медитативно распутывать колтуны. Стоит и расчёсывается. В таком положении его застаёт Хисока. — Я догадывался, что ты проснёшься. — В комнате зажигается электрический свет.       Иллуми не оборачивается, не отвечает, но в отражении наблюдает за Хисокой. Оказывается, тот покидал номер в одном халате — оригинал. В руках у Хисоки пакетик с аптечным крестом, оттуда выныривает неизвестная Иллуми мазь. Затем Хисока скидывает обувь, исчезает в ванной комнате, снова шумит вода, и он возвращается — теперь с мокрым полотенцем помимо мази. Нерешительно замирает за спиной у Иллуми. Их взгляды пересекаются на зеркальной глади. — Ты позволишь мне? — Нет необходимости. — Отрезает Иллуми. — Повышенная регенерация моего тела справляется с ранами любой сложности без медицинского вмешательства, к тому же-… — Знаешь, Иллуми, — перебивает Хисока, — думаю, я уже достаточно наслышан о том, какой ты неубиваемый засранец. А теперь заткнись, и позволь мне позаботиться о тебе. — Ладно. — Растерянно роняет Иллуми.       Что-то в глухом тоне и потухших глазах собеседника заставляет отступиться от собственных принципов. Хисока откладывает мазь на стол, в пару шагов оказывается возле Иллуми, и тёплое махровое полотенце касается спины. Приятное ощущение обволакивает. Иллуми не отвлекается от своего занятия, пока рельефные руки Хисоки оттирают его от крови, спускаясь всё ниже и ниже. Лишь непонимающе хмурится. — Я мог бы сам. — Мог бы, — соглашается Хисока, — но из всего спектра ухода за собой, ты предпочёл терроризировать мою расчёску. — За собой следи. — Хмыкает Иллуми. И участливо замечает: — Тебе бы приложить лёд к отёку.       Левая щека Хисоки характерно вздулась от пощёчины. — Прикладывать надо было раньше, а сейчас моё лицо уже не спасти, спасибо.       Иллуми пожимает плечами. — Попытаться стоит.       Хисока пропускает совет мимо ушей, продолжает очищать стройное тело. Бережно обходит глубокие раны, излишне нежно оглаживает талию, внимательно смотрит только на кожу перед собой. Махровая ткань пропитывается кровью, и полотенце вскоре приходится сменить. Пока Хисока занимается этим, Иллуми откладывает расчёску. По крайней мере, теперь волосы в удобоваримом состоянии, до мытья головы по графику продержатся.       С новым полотенцем Хисока приседает сначала на корточки — к бёдрам, а затем и вовсе встаёт на колени, позади Иллуми. Ноги покрываются мурашками от горячей ладони, придерживающейся за него. Ткань мажет по коже, а за ней ведёт и острый кончик носа, до тех пор, пока Хисока окончательно не прикладывается губами — к внешней стороне бедра, к внутренней, к коленной чашечке, к голени… спонтанно-хаотичные поцелуи, как случайные вспышки перед глазами, заставляют Иллуми напряжённо сжаться. — Хисока!       Тот отрывисто смеётся, слегка отстраняясь. — Да-да, ты прав. Ещё немного, и я опять начну кусаться. — А говорил не собака, — ворчит Иллуми, — я тебя пну. — Потерпи, я почти всё.       Когда с обтиранием действительно покончено, Хисока придвигает стул для удобства, устраивается на нём и открывает баночку с мазью. Теперь он наносит содержимое на растерзанные бёдра Иллуми, осторожно втирает лекарство пальцами. — Гляди-ка… и правда повышенная регенерация. Ты просто чудо какое-то.       Есть что-то неправильное в происходящем. Что-то, не дающее Иллуми покоя. Что-то несвойственное Хисоке. Разрушительный по своей природе, он никогда не проявляет открытой заботы, и уж тем более не чинит свои игрушки.       Впрочем, Иллуми не ломался. Такими мелочами, как физическое насилие, ни одного Золдика не сломишь — даже младенца.       Странному поведению Хисоки должно быть простое, рациональное объяснение. Ответ на поверхности, Иллуми чувствует, но словно не может ухватиться за саму суть. Или подобрать верную формулировку. — Ты ведь пытаешься извиниться? — Что? — Хисока отвлекается и поднимает удивлённый взгляд на лицо Иллуми в отражении.       Нет, не то. Но другой гипотезы пока не имеется, до истинных мотивов придётся копать через эту. — Ты испытываешь чувство вины, и поэтому возишься со мной. Я не прав?       Янтарные глаза темнеют, а лицо Хисоки неуловимо меняется. — Возможно… возможно, мне не стоило быть таким жестоким, всё-таки у тебя был первый раз… но извиняться я не собираюсь. — Последнюю фразу он добавляет тихо, но твёрдо: — Ты ударил меня по лицу.       Очередь Иллуми изумиться. — Серьёзно? Тебя обидел такой пустяк? — Это было грубо.       Иллуми невольно прыскает, но быстро одёргивает себя. Сложно сдерживаться, слишком резкий контраст между серьёзностью Хисоки и нелепым предметом его расстройства. — Ну, похоже, я получил по заслугам, — саркастично рассуждает Иллуми, — так что тоже не буду извиняться. — Я и не нуждаюсь в твоих извинениях. — Да ну? — он скрещивает руки на груди. — К чему тогда такой надутый вид?       Хисока кривится. Он действительно похож на обиженного ребёнка. Иллуми мог бы устыдиться, но искренне не понимает — за что? — Пообещай не делать так больше. — У нас, кажется, проблемы со сдерживанием обещаний. — Пообещай. — Упрямо повторяет Хисока.       И Иллуми тут же сдаётся, примирительно поднимает ладони перед собой. Едва заметная улыбка уже играет на губах — сейчас Хисока слишком похож на маленького Килла. В более юном возрасте, тот был таким же трогательным засранцем, порой раскручивающим старшего брата на всякие глупости. — Хорошо, давай договоримся. Отныне наши лица — неприкосновенная зона. Любое преднамеренное касание будет расцениваться, как прямая угроза. Такое положение дел тебя устроит?       Взгляд у Хисоки какой-то подозрительный — злой, прожигающий холодом. Иллуми выдерживает его спокойно. Он ведь пошёл навстречу? Пошёл. И идеальный компромисс найден, Иллуми не видит ни одного изъяна. — Да, вполне. — Наконец соглашается Хисока. — Почему бы и нет?       Он опускает глаза на раны, продолжает наносить мазь, как ни в чём не бывало, только пальцы теперь давят на кожу менее бережно. И напряжение между ними не исчезает — застывает в воздухе невысказанными претензиями.       Возможно Иллуми всё-таки просчитался. Но где?