winter wonderland

      у джошуа в глазах блестят огни — яркие гирлянды-фонари отражаются желтыми огоньками в зрачках. он прячет озябшие руки в большие пушистые варежки, поправляет меховые наушники на голове. зимний холод тревожит его кожу красным румянцем, губы его уже потрескались от ветра — миндальный бальзам для губ, кажется, снова куда-то затерялся. хочется выпить чего-то горячего, обхватывая руками теплый стакан, ощущая, как напиток согревает продрогшее тело (и особенно — сердце). хочется затеряться в новогодней суете, потратить слишком много денег на ненужные вещи, накупить сладких полосатых леденцов-крючков, съесть горячий жирный чуррос, прокатиться на новогодней карусели с лошадками — прямо как в детстве.       ведь рождество — это самое лучшее время, чтобы снова почувствовать себя ребёнком. хотя бы ненадолго.       джошуа медленно проходит вдоль торговых рядов. рождественская ярмарка во франкфурте в этом году особенно прекрасна. здесь всё так блестит огнями. солнце уже село, в тёмных улицах особенно ярко. где-то далеко на фоне играет знаменитая «last christmas», смешиваясь с людскими голосами. пахнет сладкой выпечкой, карамелью и горячим шоколадом. от каждого выдоха рассеиваются клубки пара, наполняя собой свежий зимний воздух. джису выдыхает особенно шумно, когда застывает у одной из лавок: очередь за глинтвейном кажется нескончаемой.       — извините! — вдруг слышится крик где-то позади, — простите, извините, дайте пройти, пожалуйста! — и неловкий смущенный крик становится всё громче. джису неосознанно поворачивается в сторону, всматриваясь и пытаясь увидеть источник звука. он щурится, но зрение все равно его подводит — вдали всё плывет цветными полосами от огней.       — бруно! бруно! — крик не смолкает. внезапно прямо мимо джошуа проносится бежевое нечто — золотистый ретривер несётся по улице, счастливо взметая лапами снег. его черный поводок, свисающий с шеи, волоком тащится следом, оставляя за собой полосу на снегу. люди, напуганные и встревоженные, едва успевают отскакивать в сторону.       только спустя несколько секунд следом за ретривером, похоже, несется хозяин. толкает людей, извиняется без остановки, ноги у него скользят и вязнут в снегу, дыхание уже совсем сбилось. собака, хозяин — эти двое проносятся мимо, как молния, наводят хаоса на улице, заставляя всех прижаться ближе к торговым лавкам, уступить дорогу. кто-то в толпе возмущается и ворчит, кто-то даже смеётся. джошуа же застывает на месте, хлопая ресницами и почему-то улыбаясь. он опускает взгляд, невольно замечая на земле перчатку — коричневую, как и пальто того мужчины. только теперь джису осознает, что, кажется, краем глаза в суматохе видел, как этот парень обронил её.       джошуа забирает чужую перчатку себе, прячет в карман и с тревогой теряется среди людей, торопливо идёт в сторону, куда убежали собака с хозяином. приходится чуть приподняться на носочках, оглядеться вокруг, прищуриться — но цель быстро становится найденной.       мужчина стоит недалеко от колеса обозрения и с замученной улыбкой что-то высказывает своему псу, пока тот невинно и счастливо виляет пушистым хвостом.       — извините, кажется, это вы обронили, — с легкой ноткой смущения произносит джошуа, когда подходит к парню ближе. он протягивает перчатку ему.       — спасибо больш… — но последние слоги замирают на языке. этот парень вдруг смотрит на джошуа беспричинно изучающе и не моргая.       джошуа хмурит в лёгком непонимании брови, но и сам застывает на месте: чужое лицо вдруг кажется таким знакомым.       — я вас где-то видел, мы знакомы?.. — спрашивает в непонимании джису. в голове вдруг что-то резко щёлкает, будто кто-то резко и внезапно повернул внутри ключ от старого замка, который уже слишком давно никто не трогал.       — джошуа?       — докём?       они говорят одновременно, смотрят друг на друга пораженными глупыми глазами — будто оба не верят, что эта встреча возможна.       — джошуа! с ума сойти! — и джису сковывают крепкими объятьями, — вот это встреча! не думал увидеть тебя здесь!       — да, ничего себе, — выходит только вымолвить и застыть в совершенной неловкости. джошуа только сжимает свои руки позади чужой спины, отвечая на объятие — за столько лет докём, похоже, не сменил свой цитрусово-хвойный парфюм.       они не виделись, кажется, лет шесть, а может больше. с самого выпуска из университета. джошуа улыбается застенчиво и неловко, когда докём размыкаем объятья первым, и теперь они оба продолжают смотреть друг на друга, судорожно перебирая слова в мыслях.       докём всё ещё немного тяжело дышит — бегать по заснеженной улице особенно тяжело. бежевая шапка-ушанка придает его лицу забавный вид, а глаза у него вдруг горят каким-то странным, но искренним счастьем.       — ох, это твой пес? какой чудесный, — неловко прерывает джошуа тишину. он снимает мягкие варежки, позволяя собаке обнюхать свои руки.       — эм-м-м, — рассеянно докём сжимает петлю от поводка в руке, — не совсем мой. подруга попросила приглядеть, пока она в отъезде. его зовут бруно.       джошуа только кивает в ответ и опускается на корточки, давая возможность собаке понюхать свою одежду.       — бру-у-но, какой хороший мальчик, — и голос джошуа сразу становится приторно-сахарным, высоким. так в своей жизни он говорит только с собаками и детьми. — почему же он от тебя убежал?       — он плохо меня слушается, — докём отчего-то звучит виновато, стыдливо. — я случайно выронил поводок, и вот, он понёсся от меня прочь. еле догнал.       джошуа только нежно и коротко посмеивается в ответ, затем получая мокрый счастливый лизь в лицо от бруно. руки джошуа почесывают собаку за ушами, мягко гладят по пушистой макушке.       — не хочешь выпить кофе? тут рядом есть кофейня, — вдруг предлагает докём.       — я буду горячий шоколад, — хон соглашается сразу же.       молчание и тишина кажутся слишком громкими, неловкими. пока они идут к кафе, джису прячет руки в карманы, смущенно смотрит под ноги. снег хрустит от каждого шага, улица всё так же звучит праздником — радостью, украшениями, счастьем. а у джису сердце в груди почему-то вдруг обнимает тревога.       — так странно видеть тебя снова, — пытается докём начать диалог, когда они садятся за маленький столик в углу. уставший бруно плюхается рядом на пол.       — почему? я что, сильно изменился? — джису смущенно посмеивается.       между ними ощущается целая пропасть — бездна тех лет, что они прожили порознь. они оба учились здесь по обмену, в германии, сидели вместе на парах, пили на тусовках из одних стаканов, зубрили билеты к экзаменам, ворчали на жутких преподов — они были просто обычными одногруппниками. может, даже хорошими знакомыми. но теперь всё это кажется слишком далёким, ненастоящим — будто та студенческая жизнь осталась просто сном.       — да, — докём, как всегда, отвечает открыто и прямо, — ты очень возмужал. выглядишь таким… взрослым? я помню тебя юным, зелёным. и вот теперь ты сидишь тут передо мной, а это словно и не ты вовсе. не знаю, как объяснить, — сокмин пожимает плечами и прячет потерянный и неловкий взгляд, уткнувшись в строчки меню.       — я понимаю, о чём ты.       может, джису не понял бы вовсе — вот только он и сам уже давно не узнает себя на старых фотографиях. он больше не тот вечно неловкий, скованный, нежный мальчишка. за эти годы случилось слишком много всего — жизнь больше не была такой как прежде.       они делают заказ у официанта, спорят о том, как будут платить. «давай я оплачу твой горячий шоколад. как благодарность за мою найденную перчатку» — просит докём и джису соглашается, думая в этот момент о другом: всё внутри него тонет от воспоминаний.       джошуа помнит их встречи в прошлом. докём всегда был солнечным, очаровательным отличником, которого все в вузе обожали. к нему хотелось тянуться, как к солнцу, к свету — и джошуа всегда старался быть рядом. рядом, когда пьяный докём целует взасос других девушек, когда засыпает на кровати, а утром болтает без умолку (у него никогда не бывало похмелья), когда вдруг плачет на плече, потому что скучает по своим родителям и родному городу. джошуа всегда оставался любящей заботливой тенью: он гладил по голове, позволял себя обнимать и пьяно, смазанно целовать себе щеки (даже когда любвеобильные чмоки докёма переходили вдруг на уголки губ). он позволял докёму всё: быть просто рядом с ним было достаточно.       — помнишь, как тебя стошнило с балкона нашей общаги и ты попал прямо на преподшу по немецкому? — джошуа сдерживает смешки в горле.       — фу-у-у! не вспоминай такое! — и докём смеется, — она ведь потом до самого выпуска мне это припоминала! и в дипломе у меня единственная четвёрка от неё.       — да, та еще сволочь была.       — помню ещё, как ты помогал мне английский сдавать по микро-наушнику… — докём задумчиво смотрит в сторону, вспоминая. делает глоток крепкого, тёмного как уголь кофе.       — да, помню. без меня ты бы никогда на «отлично» не сдал.       — эх, да, ты прав.       джису улыбается, ощущая, как от всех этих смешных старых воспоминаний тревога становится меньше. горячий шоколад на вкус чересчур сладкий, он морщится, когда делает первый глоток, и эта сладость неприятно щиплет горло.       — можно? — и взглядом хон указывает на чужую кружку, — ты всё так же пьешь кофе на ночь. а потом не сможешь уснуть. вечно у тебя так было.       сокмин кивает, протягивая собеседнику свой кофе.       — зато я не пью гречишный чай, — усмехается докём, — не понимаю, как ты мог пить эту мерзость. на вкус как земля с плесенью.       джису делает глоток чужого кофе — губы его слегка обхватывают тёплый край кружки, рот наполняется кофейной горечью.       — фу, боже! да это твой кофе на вкус как земля с плесенью!       джису плюется, морщится, корчит недовольное лицо. они оба смеются.       тишина между ними больше не кажется такой колюче-острой.       пара минут молчания — и джису позволяет себе рассмотреть докёма лучше. тот снял свою смешную шапку, и теперь его чёрные, наэлектризованные волосы чуть топорщатся в стороны, холодный румянец пропадает с щек. бледный желтый свет кафе освещает его лицо: его кожа сияюще-нежная, будто ненастоящая, орехово-карие глаза кажутся такими полными тепла, в них хочется захлебнуться.       — ты очень красивый, — джошуа говорит это почти шёпотом. в прошлом он бы ни за что не позволил себе сказать это вслух.       докём кашляет, подавившись комплиментом, и с безумным смущением пялится в свою кружку — кофе в ней настолько крепкий, что сокмин видит в нём собственное отражение. его уши предательски краснеют и горят огнём.       — ты тоже, — только добавляет стыдливо сокмин, пробурчав эти слова себе под нос. неясно, искренне или только из вежливости.       тревога вновь неприятно колит в груди. джису улыбается как-то тоскливо и грустно, пока его длинные пальцы машинально сминают салфетку в руках. он пытается сложить оригами, вот только маленький журавлик выходит поломанным и кривым.       — скажи, ты вспоминал меня? ты думал обо мне? — этот вопрос от сокмина как острое лезвие — бьет прямо в цель.       теперь неловко закашляться приходится джошуа. он сразу подавляет кашель, начиная быстрыми крупными глотками пить ядовито-сладкий, мерзкий шоколад. пить его не хочется вовсе, но это подарит секунды молчания и возможность скрыть волнение.       — если бы я сказал, что не думал о тебе, то это была бы ложь, а я…       — не умеешь лгать.       — именно.       их чашки быстро пустеют. слышится, как где-то под столом посапывает пёс, а на улице туда-сюда ходят и разговаривают люди. пока они оба, как пойманные в клетку, замирают в этом кафе, рождественский фестиваль продолжает дышать предстоящим праздником. недалеко люди собираются в толпу — скоро будет салют.       — я тоже думал о тебе, — вдруг добавляет сокмин и выдыхает, словно уставший от собственных мыслей.       джису не знает, что должен сказать: у него всё внутри сейчас похоже на разрушенный после ограбления дом. всё, что он так долго в себе выстраивал, прятал, отрицал — те чувства, от которых так стремился убежать, — теперь вновь разгорелись. докём был хаосом, бесцеремонным псом, сорвавшимся с поводка — прорвавшимся прямо сквозь ребра, разорвав грудь. одним вопросом сокмин бросил спички: щёлк-щёлк — и вот внутри у джису всё снова горит огнём.       — пойдём? — и докём поднимается с места. скрипит подвинутый стул.       — да, пошли.       когда они выходят из кафе, джошуа с наслаждением вдыхает холодный воздух. неловко они остаются стоять на деревянном крыльце, стоят, переминаясь с ноги на ногу. логичным кажется теперь разойтись, а у джису всё внутри противится прощанию. пока они были в помещении, стемнело, кажется, ещё сильнее, а улицы теперь сковало рождественским острым морозом. кожу лица быстро начинает щипать, а носу почти больно от холода. джису подносит ко рту озябшие красные пальцы, дышит на них, согревая теплым дыханием.       — ты замёрз? — спрашивает сокмин. ответ остается слишком очевидным.       джису сильно вздрагивает, когда ощущает внезапно, как чужие руки касаются щек: докём с какой-то нежностью обхватывает лицо джошуа в нелепой попытке согреть. руки у сокмина тёплые, и сердце тёплое, и взгляд — вот-вот расплавишься и взвоешь.       джошуа готов заскулить — у него глаза вдруг начинают неприятно слезиться. но, может, это всё так же от холода.       — подожди секунду, — и докём вдруг суетливо роется в своём портфеле. он достаёт продолговатую коробку, вытягивает тонкие серо-желтые палочки.       — бенгальский огонь? — в лёгком непонимании спрашивает джису, в темноте теперь он видит ещё хуже прежнего.       — да. только купил сегодня. я помню, что…       — что я их люблю, — заканчивает джошуа.       щелчок зажигалки и треск бенгальских огней — ярко-желтые ослепляющие искры освещают тоскливые лица. крупными мягкими хлопьями начинает падать снег — в свете огней он невероятно красив.       джошуа прикусывает нижнюю губу, в его мыслях — целая война. признаться или промолчать, признаться или промолчать. мысли бьются из стороны в сторону, будто маятник: но внутри себя джошуа уже всё решил. быть может это их последняя встреча — сейчас или никогда.       — докём, — и тело сковывает внутренней дрожью, — я думаю, ты всё же должен знать. все эти годы в университете, всё это время я… думаю, я любил тебя, — и джису сглатывает слюну, выдыхает легкое облако пара. у докёма в руке догорает бенгальский огонь.       — возможно, до сих пор люблю, — добавляет джошуа быстро. секунды молчания кажутся пыткой.       — я знаю, — и взгляд докёма выражает немое сочувствие, — всегда знал.       — что? — джису хочется закричать (и разорвать докёма на части, и поцеловать каждую веснушку у него на лице).       — ну, я догадывался. не знал точно, но…       — тогда почему ты… почему ты ни разу не поговорил со мной об этом, ничего… агх, какой же я идиот. какой же… — джису бормочет это, не в силах больше молчать. вот только его резко затыкают — ладонь сокмина теперь закрывает джошуа рот. холодные губы касаются кожи. он, как напуганная, ошарашенная лань раскрывает глаза шире и замирает на месте.       — я молчал, потому что никогда не мог понять, что чувствую сам, — у докёма голос вдруг наполнен виной и презрением — к самому себе. — но теперь понимаю.       сокмин не убирает руки с чужих губ и внезапно целует джошуа в лоб — губы медленно касаются кожи, остаются на ней, застывая в прикосновении. так целуют покойников.       — прости меня, — шепчет докём, наконец освобождая джошуа рот.       но джошуа не может ни выдохнуть, ни вдохнуть — ни сказать что-то. эти извинения кажутся лишними.       — думаю, что я всегда тоже любил тебя, — осторожно продолжает говорить докём. он убирает руки в карманы и стоит для себя непривычно-скованно. — мне так жаль. мне правда так жаль. я был слишком глуп, я не мог признаться в своих чувствах даже самому себе.       — подожди-подожди. что?.. — джису хлопает глазами в удивлении и недоверии. он больше не может оставаться сдержанным — паззл в голове не хочет складываться, воспоминания больше не стыкуются друг с другом. он слишком свыкся с тем, что чувства невзаимны — и вдруг узнать, что это не так, не выходит. это всё какая-то глупая шутка.       докём целует джошуа в губы. поцелуй-доказательство, поцелуй-глупость. он должен был сделать это ещё шесть лет назад, когда впервые ощутил внутри себя это клокочущее и новое чувство. когда просыпался по утрам в общей общажной комнате, смотрел на спящего джошуа — и хотел целовать его дрожащие во сне ресницы, хотел согревать его вечно холодные руки, укрывать мягким пледом, угощать завтраком, подставлять под слезы плечо.       джошуа обмякает в поцелуе, будто плавится и сдаётся в объятие — руки докёма смыкаются у джису за спиной. и губы у сокмина тёплые-тёплые, даже в такую погоду.       — какой же ты дурак, ли сокмин. какой же ты дурак. мы столько времени упустили… — шепчет хон, когда поцелуй прерывается. говорит, но без тени злости.       — прости, прости, — лишь успевает прошептать докём, всё остальное тонет в новом поцелуе, безжалостном и отчаянном. у джису снова глаза слезятся — но сердце теперь бьется слишком спокойно.       грохот раздается позади них — в чёрном небе разлетаются яркие змеи-искры. салют ослепляет, слышатся радостные людские вскрики, детские возгласы, шипение и новые взрывы и разлетающиеся искры. от жуткого грохота джису вздрагивает, а докём только улыбается сквозь поцелуй: джошуа всё так же боится громких звуков.       — гав! гав! — гавкает бруно и вьется кругами от каждого взрыва. докём только крепче сжимает петлю поводка своей левой рукой. сегодня им всем больше не нужно никуда убегать.