Сквиб-Которого-Нельзя-Называть

— Какого хуя? — только и смог в итоге выдавить Том. — Милый, прости, — с непривычным пришепётыванием причитала мать. — Прости, Томми, прости, прости… — Дрожала она всем телом и повторяла одно и то же, как заезженная грампластинка. — Я должна была тебе рассказать… Но я так хотела, чтобы у тебя не было магии, что боялась её лишний раз навлечь… Том лишь молча смотрел на неё в ожидании, пока мать возьмёт себя в руки. Если уж она попала в этот водоворот нытья, единственное, что можно сделать, — переждать. Он уже давно смирился, что у его матери не то истерия, не то неврастения. Прочитал о них в какой-то книге в библиотеке. В общем, не всё в порядке с головой. — Совсем идиотка? — подал голос лохматый чёрт, которого мать назвала его дядей. — Кто в своём уме хочет сквиба? — Сам ты сквиб, — огрызнулся Том. Он понятия не имел, что это значит, но очевидно, что какое-то оскорбление. Да и само по себе слово было мерзким на слух. — Как ты смеешь! — взмахнул гондон своей палкой, и под громкое оханье матери руки Тома покрылись волдырями. — Морфин! — вскрикнула мать раненой чайкой. — Не трогай его! Том зашипел от боли, его руку будто опустили в чан с кипящей смолой. Из волдырей сочилась липкая прозрачная жидкость. — Потаскухе слова не давали, — процедил её братец в ответ. Без лишней секунды на размышление Том вскочил на ноги и набросился на немытую образину. — Конъюнктивитус! — с кончика деревяшки вырвалась красная вспышка. — Протего! — одновременно крикнула его мать, и перед Томом появился прозрачный голубой купол, с шипением впитавший в себя красную пыль. — Экспеллиармус! — взревел «дядя», и палка вылетела из пальцев его матери, которую он с мерзкой улыбкой гнилых зубов поймал свободной рукой. Хуй собачий хрипло заржал. — Не трогай его, Морфин! — захлёбываясь слезами, взмолилась мать. — Это ещё почему? — прошипел тот. — Подумаешь, пара прыщиков. Я только подрихтую его мордашку. — Он твой п-племянник, — рыдала мать. — В нём течёт и твоя кровь тоже. Собачий хуй скривил морду: — Ты осквернила её, связавшись с грязным маглом. — И всё же она течёт в нём. Как и нашего отца, — всхлипывала мать. — Как и Салазара Слизерина. В пустых глазах без намёка на интеллект промелькнуло нечто вроде мысли. Том был так поглощён происходящим абсурдным диалогом, что почти забыл про свою агонию. — Ради Салазара, Морфин, — в голосе матери звучала отчаянная мольба. — Ну разве что ради Салазара, — медленно кивнул Морфин. — Но он никогда не станет его законным наследником. — Да и пожалуйста, — губы матери дрогнули в залитой слезами улыбке. — Спасибо, — принялась шептать и причитать она. — Спасибо, спасибо… Вонючий гондон смерил её недоумевающим взглядом, бросил ей под ноги её палку и вышел за дверь. Стоило ей захлопнуться, сдерживаемая недоумением от происходящего и нежеланием показать образине слабость боль навалилась на Тома с утроенной силой, и он непроизвольно заорал: — А-а-а! — упал он на бок, не прекращая крик. На связные слова его уже не хватало. — Томми! — резко выбросило мать из её раболепных причитаний. Она также заговорила со своим обычным северным акцентом. — Д'ржись, мой мальчик. С’час-с’час. Акцио, бадьян! Да что ж ты будешь делать, — снова вернулось к голосу странное шипение. Мать побежала в сторону грязной, заваленной немытой, местами плесневелой посудой кухни и начала быстро рыться на полках. Наконец откуда у дальней стены она вытащила полупустую стеклянную склянку с болотно-зелёной жидкостью, напоминающей тухлые сопли. К этому времени зрение Тома уже изрядно помутнело, и он лишь чудом оставался в сознании. Подхватив какую-то замызганную тряпку, мать на ходу выплеснула на неё немного соплей и принялась прикладывать компресс к волдырям. Агония отступала, а кожа моментально затягивалась, словно ничего и не было. Том в недоумении смотрел на происходящее, не в силах поверить собственным глазам. — Значит, ты волшебница, — только и смог выдавить он, будто это само собой разумеющееся. Но он подумал, что глупо это отрицать после произошедшего. Всё было слишком сюрреалистичным для любого другого объяснения. — Да, — со вздохом ответила мать. — Я н’ х’тела, чт’б ты так об ‘том узнал… И узнал в’бще. — А почему у тебя меняется голос? — спросил Том. — Шипящий, без акцента. Глаза матери расширились от удивления: — Ты понимаешь меня? — Ну да. А что такое этот сквиб? — Точно, ты же отвечал Морфину, — покачала она головой, словно припоминая ускользающий сон поутру. — Это парселтанг. Змеиный язык. — Змеиный? — Да, на нём общаются змеи, — горько усмехнувшись, мать добавила: — В Лондоне их почти нет, вот мы с тобой и не знали. Ты можешь что-то на нём сказать? — Что? — Что угодно. Так и скажи: «что?». Том нахмурился. А затем почувствовал, как в его голове что-то переключилось. Ощущение чем-то напоминало, как если приблизить ладонь к лицу и посмотреть сквозь пальцы вдаль: начинает казаться, что их в два раза больше, хоть они и выглядят мутными. — Что? Челюсть матери слегка отвисла, а затем губы растянулись в довольной, тёплой улыбке: — Надо было давно попробовать. Но я так боялась, что это спровоцирует в тебе магию. — Почему? — спросил он на новом языке. Ему было приятно им пользоваться, будто в его мозгу открылся новый раздел. И такого умения больше ни у кого не было. Ну, кроме его родственников, но это не считается. — От неё одни проблемы, — горько вздохнула мать. — Однажды я тебе расскажу, но на сегодня достаточно новостей. — Ладно… — протянул Том, сгорая от любопытства. Но решил пока не бередить материнские раны. — А что такое сквиб? — Так называют детей волшебников, рождённых без магии, — с улыбкой ответила она. — И я молила все силы, чтобы ты родился именно таким. Мир маглов куда лучше моего. Но, видимо, какие-то её крупицы всё равно достаются сквибам. — А маглы — это?.. — Обычные люди. — Ясно. Я так и понял.

***

Том быстро убедился, что всё произошедшее с ним первого сентября вовсе не сон. Но очень напоминало ночной кошмар, из которого нельзя проснуться. Бесконечный лимб без возможности выбраться. Он засыпал на жёсткой кровати с бугристым матрасом, но, распахнув глаза посреди ночи, оказывался не в своей задрипанной спальне в Лондоне, а всё в той же покосившейся хибаре с почерневшим от грязи потолком. По другую стороны стены полночи подряд раздавались сдавленные задыхающиеся рыдания матери и тоскливый скрип пружин. «Дядя» во что бы то ни стало жаждал получить чистокровного наследника (что бы это ни значило, ведь чистота в кровосмешении — весьма сомнительное достижение), как завещал их сдохший несколько лет назад папаша. Как выяснилось, именно в честь него Тому досталось отвратительно претенциозное, вульгарное имя Марволо, которое бы больше подошло кокер-спаниелю богатой старой перечницы из Белгравии. Так мог бы называться дешёвый одеколон, но никак не человек. Особенно мерзко оно звучало в сочетании с простецким «Томом»: прокричи его на улице, и обернутся четыре квартала. Но теперь он понимал, откуда растут ноги: Марволо, Морфин, Меропа… Салазар Слизерин, прости господи. Дни в этом аду тянулись бесконечно долго. Наутро после прибытия Том попытался выйти прогуляться в лес и записаться в местную школу, но не смог даже повернуть ручку двери, и уж тем более её открыть. — Можешь не стараться, — гоготал Морфин из дальнего угла. — Я заколдовал дом. Том опешил: — Нахуя? — Томми, не ругайся! — раздался с кухни голос матери. Он закатил глаза, но ничего не сказал. — Чтоб ты спросил, — глумился выпердыш. — Слушай, — «дрисня подзалупная», — мысленно добавил Том. — Чем тебе помешает то, что я выйду подышать воздухом? Запишусь в школу? — Ещё чего! — взревела дрисня. — То, что ты сквиб, не значит, что тебе можно и дальше осквернять нашу кровь и якшаться с маглами. Дура Меропа, вон, уже допрыгалась. И вообще, мой отец даже не пустил нас в Хогвартс, потому что они принимают грязнокровок, — с гордостью добавил он. Том лишь моргнул: — Куда не пустил? — В школу ча-ро-дейст-ва, — произнёс умственно отсталый родственник по слогам сложное слово, — и волшебства Хогвартс. — А, — ответил Том. — Значит, ты нигде не учился? — Нет, — радостно улыбнулся дядюшка, обнажив гнилые зубы. — Заметно, — пробормотал Том. — Но мне нужно учиться! — Обойдёшься, — рыкнул чмошник. — А теперь уйди с глаз моих долой, пока я не бросил в тебя Жалящим. В общем, сучёныш Морфин что-то сделал со стенами, окнами и дверьми, и из халупы невозможно было даже выйти на порог. Том убил целую неделю на бесплодные попытки, мечась по комнатам, как загнанный в клетку зверь. Образине доставляло особое наслаждение наблюдать за его тщетными усилиями, и потому аккомпанементом его неудач становился шипящий, гадливый, хриплый смех. Том даже попытался выползти через остывший за ночь очаг, но за прошлый год его плечи стали слишком широкими, чтобы поместиться в трубу. Оставалось лишь от бессилия скрипеть зубами, мыть руки, пока кожа на костяшках не становилась неприятно натёртой и тонкой, и онанировать до боли в яйцах. Его член резко вырос за прошедший год, но, по крайней мере, без той изнурительной боли, которую он пережил в своих коленях, когда у него в детстве росли ноги. Том с завистью наблюдал за тем, как урод играет со змеями, пока те не становились неподвижным шлангом, но гондон никогда не делился своей добычей. Ему приходилось прятаться в своей комнате, чтобы не слышать их жалобного шипения, от которого у него покалывало в кончиках пальцев. Отвлекаться было крайне непросто. Те несколько книг, что Том прихватил с собой в деревню, были прочитаны вдоль и поперёк в течение первых двух недель, а больше в убогой лачуге и нечего делать. Недочеловек, считающий себя выше лишь потому, что может вытворять всякие фокусы с веткой, не выписывал газет, а в сарае не было даже радиоприёмника. Началась ли Война, о которой не шептались только мёртвые? Оставалось только догадываться по редкому, тихому, бесконечно далёкому гулу с улицы. Возможно, это были военные самолёты, но Том не знал наверняка. Как знать, быть может, всё, что осталось от Великобритании, — этот глухой лес, перекрывающий свет грязным засаженным окнам. В освободившееся от учёбы время Том постепенно осознал всю эту историю с волшебницей-матерью. Недалёкая, никчёмная женщина. Она не смогла передать ему свою магию — единственное хоть сколько-то ценное, что у неё было, — и даже не умудрилась сохранить свою. По какой-то необъяснимой причине всё, на что её хватало, — не дать Морфину причинить существенный вред Тому. Больше ничего. Она не могла даже защитить себя, покорно раздвигая ноги каждую ночь. — …Восемьдесят девять, девяносто… — еле слышно отсчитывал Том. Он подбрасывал свой серебристый «счастливый» шиллинг, который однажды нашёл на тротуаре, под шипящее пыхтение из-за стены. Если Том ронял монетку, то приходилось начинать сначала. Он не позволял себе снова уснуть, пока не досчитает до ста. Если он не успеет до утра, то урод окончательно доведёт его мать, и на следующий они останутся вдвоём, один на один. Неизвестно, насколько долго. И это всё, что Том мог сделать для матери, раз она не сумела передать ему свою магию, чтобы он защитил их обоих. — …Девяносто девять, сто. В полумраке показалось, что на последнем обороте король Георг IV ему подмигнул, а затем снова перевернулся на сторону со львом и короной, и Том поймал монету двумя руками. — Ты что-нибудь придумаешь, — прошептал он самому себе. Том положил шиллинг на прикроватную тумбочку, потушил свечу и откинулся обратно на спину в кровати, протянув руки чётко по швам. Сквозь приближающийся сон он услышал мерзкое басистое мычание, и скрип пружин окончательно оборвался.

***

Том обратился в глаза и уши. Он исследовал каждый дюйм этой лачуги. Он следил за Морфином и мамой, где только мог. Сказать по правде, это не отняло много времени. Две крошечных спальни, гостиная, объединённая с кухней, туалет с ванной, унитазом и рукомойником. Вот и всё. Их школьный актовый зал был больше этой халупы. Он нашёл несколько потрёпанных книг, скорее всего, древних учебников для своего рода домашнего обучения (ведь Том не был до конца уверен, что его дядя умеет читать): семь томов «Стандартной книги заклинаний» Миранды Гуссокл, «Магические отвары и зелья» Жига Мышьякоффа, «Теорию магии» Адальберта Уоффлинга. В их чтении было нечто мазохистичное. Том завидовал таланту, которого у него никогда не будет, как бы сильно он ни старался и ни хотел. Он не мог стать девочкой, не мог превратиться в ниггера и не мог заполучить магию. Жалел он, конечно, только о последнем. Единственной полезной книгой для него стала «Тысяча волшебных трав и грибов» Филлиды Споры. Ведь Том не мог призвать ни одного заклинания и даже сварить зелье без волшебной палочки, но, по крайней мере, он был в состоянии изучить свойства незнакомых ему растений. Именно из неё он узнал, что экстракт бадьяна, которым на днях его мать обработала его волдыри, — универсальное заживляющее средство. — Мам, — как-то ночью начал Том, когда она пришла подоткнуть ему одеяло и поцеловать перед сном. — А почему дядя, — мысленно содрогнулся он от этого слова, — всегда ходит с какой-то палкой в руке? — Это волшебная палочка, — усмехнулась мать. — С её помощью он и колдует. — А без неё не может? — Нет, — покачала она головой. — Очень редкие волшебники умеют призывать заклинания без неё. Твой дядя не из таких. — А почему ты не ходишь со своей? — Я ношу её в кармане, — ответила мать. — Но ты сам видишь, моя магия почти иссякла. Когда твой отец… Когда твоего отца не стало, я прокляла её в себе. — Но ты ведь смогла отбиться от дяди? Конечно, Том догадывался, что это исключение, но он всё равно недостаточно понимал природу магии, чтобы делать какие-то поспешные выводы. — Думаю, материнская любовь — самая могущественная магия, — слабо улыбнулась мать. — Ну всё, хватит расспросов. Спи, Томми, — поцеловала она его в лоб. — Не туши пока свечу, — попросил он, как и каждую ночь. — Как скажешь, малыш. Мать встала с края его кровати и закрыла за собой дверь. Том потянулся и взял шиллинг. Вскоре, как и в любую другую ночь, раздался скрип пружин по другую сторону стены. — Раз, — шёпотом отсчитывал он, подбрасывая монету. — Два… Три… Одновременно Том раздумывал над планом. В чём в чём, а в одном он точно превосходил Морфина: в уме. И его интеллект нельзя вырвать и забрать, а вот дядюшка без своей ветки — просто никчёмный кусок дефективного говна.

***

— Триста сорок семь, — считал он, подбрасывая монету. Глухой сентябрьской ночью Том держал во рту шпильку, которую днём стащил у матери. Скрипы из-за стены давно прекратились, но Том продолжал подкидывать короля Георга вверх. Сердце глухо билось в груди, с каждым ударом всё громче. Его ступни покрылись холодным, липким потом. Сегодня Том попробует одержать верх над Морфином. И чтобы всё получилось, нужно подбросить шиллинг пятьсот раз подряд. — Четыреста два, — шептал он. Том уже трижды ронял монету, и приходилось начинать сначала. Каждый новый бросок давался труднее предыдущего, потому что ладони потели всё сильнее. Он нахмурил брови и сильнее сжал шпильку зубами. — Четыреста тридцать девять, — сбивчиво отсчитывал он. Том прокручивал свой план в голове снова и снова. Собирал в кучу свои чувства бессилия и безысходности, чтобы они подстёгивали его решимость. Думал о старших парнях из своего района в Лондоне, которые сейчас уже, скорее всего, были на фронте. Может, они уже мертвы. — Четыреста семьдесят пять, — еле дышал он. Небо за окном посветлело на пару тонов. Всю ночь на воскресенье Том провёл за подбрасыванием шиллинга. Единственное, что удерживало дрожь его пальцев, — то, как близко он был к заветному числу. — Четыреста восемьдесят три, — уже скорее мысленно, чем даже шёпотом произносил он. Шпилька поцарапала десну, и Том почувствовал во рту металлический привкус крови. Он не обращал внимания на назойливую боль, лишь медленно со свистом вдохнул через щель между зубов. — Четыреста девяносто шесть, — выдохнул он. За окном гаркнула какая-то птица, но даже от этого неожиданного звука Том не вздрогнул, а только сильнее поджал пальцы ног и чуть громче обычного хлопнул ладонями, поймав шиллинг. — Четыреста девяносто девять, — теперь он уже точно не дышал. — Пятьсот. Том поймал монету в последний раз и лишь каким-то чудом не закричал вслух. Он упал лицом в подушку, не обращая внимания на то, что почти проколол язык шпилькой, и победоносно промычал в неё, ёрзая затёкшими ногами. Затем подскочил на пол и ещё пару раз триумфально отвесил тумаков воздуху. Ликование струилось по его венам, будто всё уже было сделано, а он даже не приступил к своему плану. Но теперь Том был точно уверен, что всё получится. Он надел вчерашние носки, чтобы не чавкать вспотевшими ступнями по деревянному полу, и зажал «счастливый» шиллинг в левой руке. Потушил растёкшуюся по тумбочке, почти прогоревшую свечу и некоторое время постоял, глядя на клубящийся дым и угасающий красный кончик фитиля, чтобы глаза привыкли к темноте. Когда он смог различить очертания мебели в тусклом тёмно-синем свете, еле пробивающемся через дремучий лес и грязные окна (которые он не мог отмыть снаружи), то подошёл к двери и, затаив дыхание, повернул ручку. В один скользящий шаг он добрался ко входу во вторую спальню. Из-за двери раздавался шипящий храп, что было Тому только на руку. Он заглушит случайные звуки и поможет определить, спит ли хуй китовый или проснулся. Медленно, как можно более беззвучно Том повернул ручку, но, как и следовало ожидать, дверь не поддалась. Оставалось надеяться, что чары запирания лишь поворачивают замок. С этим он справится с закрытыми глазами. Том достал изо рта шпильку и просунул её в скважину. Сердце громко билось в его ушах, мысли метались, как пойманные застуканные врасплох тараканы за банкой фасоли, но руки действовали слаженно и механически. Это был далеко не первый его замок. С еле слышным щелчком затвор поддался. Не выпуская из руки шпильку, Том снова медленно и как можно тише повернул ручку и толкнул дверь. К его непередаваемой радости она открылась, и храп стал куда громче. Он как можно глубже вдохнул через нос, чтобы хотя бы немного успокоить ликующие нервы. Кровь ревела в ушах, сердце бешено ударялось о рёбра. Если оно может получить синяк, то сейчас был тот самый момент. Не отрывая стоп от пола, чтобы случайно не топнуть, как можно медленнее, чтобы прощупать любую скрипящую половицу, Том скользил в сторону кровати. Свет стал бледнее, чем когда он вышел из своей комнаты, но всё равно с трудом пробивался сквозь дрянные окна. Можно было лишь различить переплетённый силуэт гондона с его матерью — Том поспешил отвернуться от этого мерзкого зрелища к тумбочке. Стараясь не дышать, он вгляделся в прикроватную тумбочку и еле сдержал ликующий возглас: ветка лежала на поверхности. Лучше и быть не могло. Он боялся, что придётся вытаскивать её из узловатых грязных пальцев. Вне себя от восторга Том поднял палочку и, с трудом удерживая себя в руках, проскользил обратно к двери. Задержав дыхание, повернул ручку, притянул её к себе и медленно, с изрядным усилием, постепенно отпустил ручку. Затем как можно осторожнее толкнул, чтобы убедиться, что она закрыта. Его губы сами растянулись в широкой улыбке, обнажив все зубы. Том ещё пару раз побил воздух от радости для порядка и плюхнулся в ближайшее кресло у остывшего очага. Оставалось только ждать. А пока что можно изучить палку поближе. К этому времени солнце уже полностью взошло, и, несмотря на сажу на стекле, в целом что-то рассмотреть уже было можно. Где-то вдалеке раздался звон колокола. Скоро начнётся воскресная утреня, а значит, уже в районе половины восьмого утра. Неизвестно, сколько прошло времени, но Том успел вдоль и поперёк рассмотреть волшебную палочку. В ней не было ровным счётом ничего примечательного — маленькое, узкое, отполированное полено. Вот и всё. От нечего делать он даже почесал ею спину и поковырялся ею в носу. Когда он размышлял, стоит ли почесать ею и дырку задницы, из-за двери раздалось: — АХ ТЫ ДРЯНЬ! — и вслед за рёвом прозвучала звонкая пощёчина. — А-а! — сонно закричала мать. — Морфин, что!.. Том вскочил как можно скорее, в один прыжок добрался до двери и распахнул её настежь: — Не это ищешь? — злорадно прошипел он, покручивая палочку в руке. Губы непроизвольно растянулись в хищной улыбке. Ебучий урод резко обернулся и явил Тому своё дряблое, словно кожа была ему на несколько размеров велика, белёсое голое тело. Его крошечный член терялся в складках и кустистых слипшихся волосах, а обвисшие яйца были странного синюшно-бордового цвета. К горлу Тома подкатила тошнота. — Ах ты щенок! — прорычал Морфин, и его чёрные глазёнки налились кровью. — Чтоб тебя мантикора разодрала! Ну я тебя!.. — направился он в сторону Тома, и его яйца ударили его по внутренней стороне бедра с отвратительным шлепком. — Сохраняй спокойствие, — взял Том палочку за концы обеими руками, стараясь при этом не обронить «счастливый шиллинг», и выставил перед собой. — Или можешь попрощаться со своей веткой. — Томми, перестань! — взмолилась с кровати мать, прикрывавшая свою грудь замызганным одеялом. — Это волшебная, — с особым нажимом протянул гондон, — палочка. Её так просто не сломать, — при этом он не сдвинулся с места, что Том подметил с довольной усмешкой. В ответ он злобно хохотнул: — Давай проверим? — немного опустил он оба конца, и палка опасно погнулась. — СТОЙ!!! — заорал Морфин, вытянув вперёд руку, но ногами будто прирос к полу. — Что ты хочешь? — Так-то лучше, — ослабил Том концы, но не выпустил их полностью. Палочка снова выпрямилась. — Во-первых, ты выпустишь меня из этой тюрьмы, и я буду ходить в школу. Во-вторых, ты перестаешь домогаться до моей матери. — Но отец наказал нам произвести наследника рода Слизерина, — принялся Морфин оправдываться, как маленький. — А мне поебать, — хмыкнул Том. — Томми, не ругайся! — по привычке отчитала его мать, но в целом она сидела с расширенными от ужаса и потрясения глазами. — У вас не родится никакого наследника, — скривившись, добавил он. — А если и родится, это будет урод похлеще тебя. Если бы ты учился в школе, то понимал бы это. — Много ли ты знаешь о волшебной крови, — пробубнил дядюшка. — Сам посуди, — решил аппелировать Том к его дефективной части. — Ты ведь проделывал это множество раз… Даже до моего рождения, — уверенно сделал он предположение, но, судя по приоткрывшемуся рту матери, с раздражением понял, что угадал. — Но никто так и не родился. Сёстры не могут понести от братьев, — слова стекали с его языка обжигающим кислотой, отвратительным ядом. Урод не имел права трогать его мать! Сёстры, конечно, могли родить от братьев всяких выродков, и, судя по его дяденьке, да и матери, возможно, его бабушка была сестрой его дедушки. К горлу Тома снова подступила тошнота, и он постарался отделаться от этой мысли. С другой стороны, если бы это было правдой, уебан бы возразил, но он лишь хлопал своими пустыми глазами. — Верни мне палочку и вали, куда хочешь, — понуро проворчал Морфин. — И нас с мамой ты тоже не тронешь, — добавил Том. — Поверь мне, я могу сделать нечто куда худшее, чем просто сломать твою ветку. В чёрных косых глазёнках словно забрезжили зачатки мысли. И страх: — Хуже? — только и смог выдавить Морфин. — Гораздо хуже, — злобно ухмыльнулся Том в ответ, наслаждаясь ужасом в глупых глазах. — Ладно, — кивнул, тяжело сглотнув, гондон. — Я вас не трону, — и жалобно добавил: — Верни мне палочку… Пожалуйста. Том был почти готов расхохотаться от того, как жалко выглядела обрюзглая туша, но заставил себя держать лицо. Он кивнул и приготовился бросить палочку к его ногам. Оставалось надеяться, что ему удалось запугать дефективного достаточно, чтобы он не нарушил слово и не отомстил, стоит ему получить ветку обратно. «Была не была», — подумал Том и, стараясь держаться уверенно, запустил ею в Морфина. Тот поймал палочку с победоносным криком и крепко прижал к себе, качая, как младенца. Том довольно улыбнулся. Его ставка полностью сыграла. А заодно он с большой радостью удостоверился, что его дядюшке по уровню развития не больше пяти лет.