Сквиб-Которого-Нельзя-Называть

Ноги сами несли Тома прочь из покосившейся хибары, прочь из дремучего леса, прочь от дегенерата-надзирателя, прочь от бесхребетной, принимающей надругательства матери — в деревню. Подошвы пружинили от мягкой земли и шуршали начавшими опадать жёлто-коричневыми листьями и сосновыми иголками. Холодное солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, а по-осеннему промозглый ветер путался в его волосах и оставлял мурашки на голых коленках. В последнее время шорты становились коротковатыми быстрее, чем мать успевала накопить денег на ткань и сшить новые. Воздух обжигал лёгкие изнутри, но было трудно сказать, было ли дело в его непривычной, не испорченной выхлопами и смогом чистоте или свежести после душной тюрьмы. Том дышал быстрыми, глубокими, жадными вдохами, будто старался наверстать весь упущенный за две с лишним недели кислород. Он чувствовал, как горят его обветренные щёки, но это не шло ни в какое сравнение с жаром, растекающимся по его крови. Том всё не мог до конца осознать, насколько безумствовал от своей победы над мучителем, и всепоглощающий адреналин нёс его всё быстрее. В карманах едва слышно звенело несколько пенни — как раз должно хватить на пачку сигарет, а дальше он придумает, где раздобыть ещё денег в этой глуши. Выбравшись из рощи, он оказался на той просёлочной дороге, по которой мать привела его в логово немытого чудовища. К его большой радости, монстр оказался тупее, чем можно ожидать от взрослого человека, но пока что у Тома не было времени обдумать, как это использовать с наибольшей выгодой. Да и адреналин пока что ему бы этого не позволил. Уверенным шагом Том приближался к Литтл-Хэнглтону. Воскресная утреня ещё не закончилась, а потому улицы и сады были пусты, несмотря на позднее утро. Ему хотелось надеяться, что в этой глуши что-то будет работать, но он никогда прежде не бывал в деревнях, а потому был готов ожидать от сельских увальней всего, что угодно. В крайнем случае всегда можно попытаться стрельнуть сигарету у прохожего, но, к большому сожалению Тома, его голос ещё не начал ломаться, а потому сойти за шестнадцатилетнего было трудновато. Это становилось частым препятствием между сигаретой и щедростью взрослых, но всегда можно найти какого-то подвыпившего опущенца возле паба. Том шёл по извилистым узким улочкам из вытоптанной глинистой земли и таращился во все глаза. Тут и там попадались приземистые коттеджи из красного кирпича или светлого песчаника, все с белыми оконными рамами и зеленеющей от мха черепицей, что не шло ни в какое сравнение с плотно застроенными таунхаусами Лондона. Сады разделяли изгороди ежевики и белые, хоть и не очень чистые, заборы, а по другую сторону дороги паслись овцы с чёрными и белыми мордами. Ветер приносил терпкий запах навоза и хриплое блеяние. Вскоре показалась и церковь из серого камня. Из-за неё проглядывали ветви огромного, по всей видимости, древнего тиса, а за ним простиралось кладбище. Вдалеке возвышался покрытый зелёной, но уже начинающей чахнуть травой холм, на вершине которого стоял величественный старинный особняк. Он не выглядел заброшенным, и Том решил, что, должно быть, это жилище местного лендлорда. От церкви он пришёл на, скорее всего, единственную торговую улицу. Магазинчики с тёмными окнами теснились по обе стороны узкой мощёной дороги. Некоторые витрины были заколочены оргалитом, но, несмотря на неприветливый вид, на них красовались таблички «Заходите, мы открыты», хотя часы работы и ограничивались поздним вечером субботы. Выбор лавок был весьма скудным: две булочных, три мясника, пара зеленщиков, молочник, рыбная лавка — вот, собственно, и всё. Должно быть, за лекарствами и тканью надо было отправляться куда-то ещё, или, возможно, где-то неподалёку был кооперативный магазин с доставкой. Здесь не было даже цирюльника. В самом конце улицы расположилось почтовое отделение, а напротив него — паб, который открывался только в полдень. В его фасаде также было отдельное окошко для продажи фиш-энд-чипс на вынос. Судя по бесконечным полям, вряд ли в этой дыре найдётся какая-то другая улица, а потому Том решил, что за доктором посылали в соседнюю деревню. Возможно, вызывали по телефону из красной телефонной будки, что пристроилась возле входа на почту. Не стоит и рассчитывать, что кому-то в этой глуши провели телефон, разве что в тот большой дом на холме. В глубине души Том порадовался, что его мать — волшебница, и с её припарками вроде бадьяна необходимость во врачебной помощи если не отпадала, то здорово снижалась. Однако следом его больно ужалило раздражение, когда он вспомнил о нескольких швах на своём разбитом в детстве подбородке. Она предпочла скрыть своё происхождение, чем уберечь своего собственного сына от шрама! Его кулаки непроизвольно сжались. Не сказать, что этот шрам был так уж заметен, но всё равно. В отсутствие табачного магазина вряд ли можно рассчитывать на пачку сигарет или табак на развес по хорошей цене. Том осмотрелся по сторонам, прикидывая свои варианты. В пабе наверняка огромные наценки, как это всегда бывало в Лондоне. Газетчик, скорее всего, сегодня не работал на пару с мясником — воскресные газеты продавали уже в субботу вечером. Некоторое время Том бесцельно слонялся по торговой улице, засунув руки в карманы. В ожидании конца утрени он обошёл паб и оказался перед входом в газетный киоск. На крошечной витрине теснились коробки кукурузных хлопьев, пачки «Витабикса», консервы тушёной фасоли и стеклянные банки с горчицей. За стеклом Том заметил скучающего мужчину с тёмными усами щёточкой и деревянной трубкой, из которой струился сизый дым. Не раздумывая ни минуты, он толкнул дверь, которая отозвалась тонким звоном колокольчика. — Доброе утро, сэр, — учтиво поприветствовал Том. — Д’б… — начал было продавец, но, подняв взгляд от прилавка, на котором была расстелена газетная страница с кроссвордом, выронил ручку и закашлялся. — Д’брой’ утро, — повторил он, не сводя глаз с приближающегося к нему Тома. — Ч’м могу б’ть полезен? В тесном, крошечном магазине пахло дымом, пылью, картоном и дешёвыми типографскими чернилами. За прилавком были развешены первые полосы сегодняшних газет. На самом прилавке стоял какой-то шкафчик. Всё остальное пространство занимали полки с бакалеей, которых было так много, что, несмотря на солнечный день, света маленькой витрины было недостаточно, и на потолке горела одинокая лампочка. Киоск приторговывал товарами первой необходимости, чтобы крестьянам не нужно было тащиться в соседнюю деревню или, того хуже, заказывать свои сардины по каталогу. — Я бы хотел купить пачку «Блэк кэт», — попросил Том одну из самых дешёвых марок. — Десять штук. Пачка в двадцать штук после такого долгого перерыва, конечно, была предпочтительнее. Но сейчас у Тома не было лишнего шиллинга. Свой счастливый он, конечно, не стал бы разменивать на какое-то курево. Главное — добыть хоть что-то, а в будние дни он уже найдёт деньги. Тем более когда запишется в школу. — Не слишк’м ль т’ мал, чтоб’ к’рить? — насмешливо поинтересовался продавец. Том решил не подавать виду: — Нет, мне уже исполнилось шестнадцать, — попытался он придать своему голосу взрослый тон. — Ой-й, расск’зывай! — рассмеялся продавец. — У т’бя даж’ усы н’ начали р’сти. — Ладно, — вздохнул Том, — за сигаретами меня послала мама, — тут же нашёлся он. — А сама чё не пр’шла? — вновь принялся настороженно рассматривать его торгаш. — Заболела, — не моргнув глазом солгал он. — В’т вызд’ровеет — пусть пр’ходит, — ответил продавец тоном, не располагающим к дальнейшим спорам. Том крепко сжал кулаки в карманах, сцепил зубы и сделал медленный вдох, чтобы успокоиться. Секунду-другую он прикидывал, стоит ли продолжать, но затем рассудил, что завтра, в понедельник, будет открыто больше мест, а значит, возрастут его шансы на успех. Один день ничего не решит. Кстати о понедельнике… — Хорошо, сэр, — голосом Хорошего Мальчика покорно заявил Том. — Я ей передам. Можно тогда мне, пожалуйста, последний выпуск, э-э, — его взгляд упал на первую полосу с изображением усатого мужчины и заголовком «Россия: Великая загадка». — «Сандей миррор». — Дв’ п’нса, — кивнул продавец и повернулся, чтобы вытащить новую копию газеты. Том вытащил один двухпенсовик из кармана и положил на прилавок: — Сэр, а Вы не подскажете, где здесь ближайшая школа? — Какая угодно, он не питал больших надежд на качество местного образования. Мужчина смерил его очередным подозрительным взглядом и молча протянул газету. — Шк’ла? — переспросил он, будто его спросили о жизни на Луне. — Да, сэр, школа, — из последних сил сдерживался Том. Он понимал, что в этом захолустье наверняка все друг друга знают, и не хотел, чтобы по деревне пошла молва о хаме-горожанине. Ему ещё предстояло найти своего поставщика табака. Продавец прищурился: — В Литтл-Хэнглт’не школы н’т. Ст’пай в Грейт-Хэнглт’н. Там учат д’ девят’г’ класс’. На секунду Тома охватило отчаяние. Сердце упало куда-то в желудок. Он допускал, что в деревне не будет грамматической школы, ведь местным детям не нужно образование, достаточно закончить обязательные классы. Четырнадцать лет — и вперёд, на ферму или в шахту. Сам он надеялся поступить в университет, ведь это его единственный шанс на лучшую жизнь — ту, которой он достоин. В прошлом Том получил стипендию в грамматическую школу, у него были лучшие баллы во всём óкруге. А Судьба лишила его честно заработанного! Должно быть, на его лице отразилось смятение и горестные мысли, ведь продавец поспешно вытащил из-под прилавка карту и обвёл кружочком какую-то улицу: — Школ’ здесь. Отсюд’ т’да идти… Миль пять-шесть. В’йдешь по этой улиц’ к церкв’, поверни напр’во, а п’том прям’ до Грейт-Хэнглт’н’. — Спасибо, сэр, — словно в тумане ответил Том. Он забрал газету, придвинул монету к продавцу и снова учтиво кивнул. — Хорошего дня, до свидания. Мужчина проводил его всё тем же подозрительным взглядом, задумчиво поглаживая свои усы. Должно быть, нечасто в эту глушь попадали столичные. Как знать, может, продавец впервые встретил кого-то из Лондона. Том понуро добрёл обратно до хижины и, не обращая ни на кого внимания, отправился в свою комнату. Он плюхнулся на кровать и развернул газету, чтобы отвлечься от угрюмых мыслей о своём унылом положении. «Россия: Великая Загадка» — поприветствовал его заголовок и портрет Сталина с залихватски приподнятой бровью. Не успел Том прочитать, что же такого великого и загадочного в России (всё-таки великий Риддл, а стало быть, великая загадка — это он), как его внимание привлёк крупный текст в рамке: «У этого человека ребёнок сгорел заживо — см. последнюю страницу». Он тут же перевернул газету и принялся жадно рассматривать фотографию. К его большому сожалению, никаких обугленных тел там не было. Несколько мужчин вытаскивали какие-то доски из горящего здания. Фотографию сопровождал пропагандистский текст, который явно был написан для того, чтобы вызвать у читателей жалость. Но было не совсем понятно, при чём тут Британия и зачем Тому из-за этого превозмогать жизнь в глуши. Он принялся читать газету, стараясь наверстать упущенные за пару недель новости. Сейчас она была его самой ценной вещью — мостом с Реальностью. По всей видимости, Британия объявила войну Германии, но полномасштабные бои всё никак не начинались. Том складывал картину воедино, переводя статьи с пропагандистского на английский. Вот история о том, что некоторые владельцы магазинов пользуются всеобщей паникой и непониманием, чтобы задрать цены. Однако продуктовые карточки ещё пока не вошли в обиход, значит, нет нормирования. В другой заметке стращали людей опасностью и необходимостью оставаться в эвакуации — стало быть, некоторые эвакуированные начали стекаться обратно в город, а потому можно сделать вывод, что и обещанные бомбёжки не начались. Никаких объявлений или упоминаний мобилизации. И с каждой страницы их призывали жалеть Польшу. Фронтовые истории, давящие на жалость фотографии, по которым ничего ужасного не распознать, ультиматум немцев. Особенно Тома рассердила статья под заголовком «Враги изнутри!». В ней автор пытался поучать его о том, как ему следует относиться к войне. И заканчивалась она сообщением заглавными буквами, будто журналист на него орал: «ВРАГИ ИЗНУТРИ ХОТЯТ С НИМ — Гитлером — ПАКТА. НО ПОДОБНЫЙ ПАКТ, СПРАВЕДЛИВОСТИ РАДИ, БУДЕТ ПАКТОМ С АДОМ!» Статья возмущала его до глубины души. Ему не было никакого дела до Польши. Ему совершенно плевать, делят её или завоёвывают. В конце концов, чем это так уж сильно отличалось от Аншлюса в прошлом году, которому Британия вполне позволила случиться? Ради какой-то задрипанной дыры Восточной Европы, где-то далеко на Континенте, Том должен был прозябать в сущей глуши с выжившим из ума новоприобретённым родственником и снова разрабатывать план, как вырваться из оков нищеты. Он даже был готов посочувствовать богатеям, которым грозили повысить подоходный налог чуть ли не в семь раз — враг-то у них сейчас был общий, и звали его не Адольф. Это было так несправедливо, что ему хотелось кричать, крушить стены и кого-нибудь ударить, а ещё лучше — прибить. Чтобы из их головы по спине текли длинные струйки крови, как у того поляка с третьей страницы. «"Никакой жалости!" — говорит Гитлер», — и Том был с ним согласен.

***

На следующее утро Том вскочил ни свет ни заря, чтобы не опоздать в школу. Путь до неё займёт часа два. Возможно, всё не так плохо, утешал он себя. Может, это деревенщина-продавец просто не знает о средних школах в окру́ге. Он надел чистую, выглаженную матерью белую рубашку, свои лучшие шорты из тёмно-серой шерсти и на пару тонов более светлый свитер с треугольным вырезом. Завязал коричневый в тонкую полоску галстук аккуратным узлом. Сидя на кровати, натянул серые шерстяные гольфы и надел чёрные ботинки, которые он с вечера начистил ваксой, а сколы и царапины залатал воском. Глядя в мутное зеркало с отбитым углом в ванной, он в последний раз пригладил волосы и напоследок надел тёмно-коричневый пиджак. Том сложил в свой ветхий ранец несколько книг, чистую тетрадь, перьевую ручку, которую ему подарили на выпуске из начальной школы как лучшему ученику, наградную грамоту за отличные успехи в учёбе, табель с результатами экзаменов для грамматической школы, письмо о получении стипендии и хвалебные характеристики от бывших учителей. Подумав, на всякий случай Том прихватил и свою метрику. Он никогда раньше не записывался в школу сам и не знал, какие для этого нужны документы. Подумав, он также положил в ранец коробочку с противогазом. Тоже на всякий случай. — Мам, я в школу, — крикнул он, не оборачиваясь, и захлопнул за собой дверь. Воздух всё ещё был влажным от росы и осеннего тумана. Ранним утром было существенно холоднее, чем накануне, поэтому Том сложил руки в карманы и прибавил шагу. В правой руке он сжимал свой счастливый шиллинг, который накануне ему впервые не понадобился: дядя-гондон прислушался к угрозе и не стал лезть к его матери. Он прошёл мимо указателя, который встретил в день своего прибытия, и последовал за стрелкой «Грейт-Хэнглтон, 5 миль». Некоторое время спустя он расслышал гулкий звон. Должно быть, это был звонок для деревенских детей — он читал об этом в книгах. В Лондоне они звенели только в самой школе, возвещая об уроках и переменах, но в подобной глуши созывали детей со всей округи, чтобы они не проспали. Вскоре показалась и сама деревня. Как и Литтл-Хэнглтон, она располагалась в долине, но простиралась несколько дальше. Неподалёку от холма, на котором он стоял, Том разглядел школу, возле которой собиралось несколько детей, и её местоположение совпадало с кружочком на карте. Неподалёку возвышалась башня, на вершине которой качался огромный колокол. По крайней мере, поблизости не было видно церкви. От этой деревни можно ожидать чего угодно. Еле сдерживая нетерпение, Том поспешил вниз, изо всех сил стараясь не поскользнуться на влажной длинной траве и глине, чтобы не испортить о себе первое впечатление. Его встретило приземистое многовековое одноэтажное здание из тёмно-серого камня с двустворчатой синей дверью. Одна половина была раскрыта, и в неё парами и тройками заходили ученики всех возрастов. На пороге стояла молодая учительница в ситцевом платье и вязаной кофте, застёгнутой на все пуговицы. — Доброе утро, мадам, — поприветствовал её Том, придав себе вид такого Хорошего Мальчика, на который вообще был способен. Учительница повернула к нему голову, и её большие очки в роговой оправе с толстыми линзами блеснули на осеннем солнце: — Д’брое ‘тро… — настороженно ответила она. Не дав ей что-либо добавить, Том тут же попросил: — Не могли бы Вы, пожалуйста, проводить меня к директору? — и как можно более миловидно улыбнулся. — Мне н’до пересч’тать учен’ков пер’д занят’ями, — медленно покачала она головой, словно не верила своим глазам, — но кабинет д’ректора Акр’йда в конце кор’дора. — Большое спасибо, — кивнул он в благодарность и поспешил в указанном направлении. Том громко постучал по толстой дубовой двери. — Войдите, — раздался низкий бас. Впервые за всё его пребывание на севере кто-то говорил почти без акцента. Тяжёлая дверь беззвучно отворилась. Тома встретил небольшой кабинет. Все стены от пола до потолка были заставлены стеллажами с книгами. Лишь в углу можно было заметить белую краску, ведь там расположилась маленькая чугунная печка, копоть от которой собиралась в углах на потолке. Почти всё пространство занимал старый большой дубовый стол с вытертым зелёным сукном, стоявший перед окном с белыми переплётами. За ним сидел мужчина средних лет с проседью в тёмно-каштановых волосах и ярко-серыми глазами с пронзительным взглядом, которые директор Акройд настороженно прищурил, стоило Тому переступить порог. — Доброе утро, сэр, — вежливо поздоровался он. — Я бы хотел записаться в школу. Я понимаю, учебный год уже начался… Директор перебил его, взмахнув рукой: — В школу записывают родители, — почти задумчиво произнёс он. — Ты несовершеннолетний. — Понимаю, сэр, — принялся тараторить Том. — Но, видите ли… — Ничем не могу помочь, — отрезал директор. Он не собирался так просто сдаваться: — У меня отличная успеваемость, я получил стипендию в грамматическую школу, вот, — принялся расстёгивать Том ранец, — у меня с собой табель и рекомендации!.. — Правила есть правила, — покачал головой Акройд, не сводя с него глаз. — А как же дети записываются в школу в эвакуации? — руки замерли на застёжке ранца. — Во-первых, — встал из-за стола Акройд, — Грейт-Хэнглтон не входит в число населённых пунктов для приёма эвакуирующихся. Разумеется, некоторые дети переехали к своим дальним и не очень родственникам, но, во-вторых, даже у эвакуированных детей есть законные, совершеннолетние, — с особым нажимом произнёс он, — представители. — Да, но, — из последних сил попытался убедить его Том, — пожалуйста, сэр, войдите в моё положение. Моя мать не может прийти… — А как насчёт отца? — Он погиб до моего рождения, я сирота, — придал Том своему лицу несчастный вид, чтобы разжалобить директора. — Могу я взглянуть на твою метрику? — Да, конечно! — едва сдерживая радость ответил он и полез в свой ранец. Его пальцы слегка подрагивали от чувства забрезжившей надежды. Директор достал очки из нагрудного кармана и, цокнув языком, будто в замешательстве, покачал головой. Затем поднял взгляд на Тома и снова перевёл его на документ. Вздохнув, он протянул бумажку обратно и снял очки: — Мне очень жаль, мист’р Риддл, — еле заметно проклюнулся йоркширский акцент. — Я не имею права записать тебя в школу без родителя или опекуна. Возвращайся с кем-нибудь из взрослых. — Но, сэр… — Прости, ничем не могу помочь, — директор снова сел за свой стол и достал какие-то бумажки, всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Всего доброго, мист’р… Риддл. Будем ждать вас вместе с родителем или опекуном. Том машинально попрощался и поблагодарил за уделённое ему время. В отличие от унылого воскресенья Литтл-Хэнглтона, в понедельник в Грейт-Хэнглтоне кипела хоть какая-то жизнь. Прохожие объяснили ему дорогу к магазинам, в которых ему снова отказались продать сигареты. Пожилой продавец, как и многие другие встречавшиеся ему аборигены, так же подозрительно на него косился. Должно быть, и здесь не бывало людей из Лондона. Удача улыбнулась ему на железнодорожной станции. Заметив ярко-жёлтую, такую знакомую жестяную коробку на стене зала ожидания, Том едва удержался, чтобы не пуститься бегом. Монетки с трудом отлипали от вспотевших пальцев, а затем с глухим «дзинь» падали на железное дно, и вскоре он держал в руке заветную красно-белую пачку с чёрной кошачьей мордой. В кармане оставались лишь один жалкий полупенни да счастливый шиллинг, но это проблема на какой-то другой день. Несмотря на радость обретения сигарет, путь обратно в хибару казался бесконечно долгим. Том снова, как и накануне, угрюмо волочился в грязную лачугу, делая глубокие затяжки терпкого дыма и слушая, как шипит тлеющая бумага. Он пытался придумать, как убедить дефективного гондона пустить мать на день «к маглам». Нельзя злоупотреблять его страхом и недооценивать его, пусть и ограниченный, ум. Вдруг, попросив слишком многого, хуй собачий поймёт, что вполне может расквитаться с Томом так, что тот больше никогда не сможет коснуться его палочки. Том на его месте именно так бы и поступил. Гостиная встретила его прогоревшим очагом и пускающим пузыри, дремлющим в ободранном кресле Морфином. Мать, скорее всего, отправилась в лес собирать какие-то травы — единственное, что позволял ей гондон. Том сбросил ботинки у двери и поплёлся в свою комнату. Некоторое время он подбрасывал свой счастливый шиллинг, но совсем не мог сосредоточиться на счёте. В его голову так и лезли мысли о поступлении в школу. Чтобы отвлечься, Том достал свою газету и отлистал почти в самый конец. На одной из последних страниц напечатали фотографии женщин в купальных костюмах. Двое из них с задорными улыбками сидели верхом на мачте, свесив свои бесконечно длинные голые ноги, от гладкой кожи которых отражался яркий солнечный свет. Но даже не они притягивали внимание Тома. С соседней фотокарточки, щурясь от солнца, ему улыбалась другая женщина. Её одежда была не такой открытой, да и сняли её только по пояс, но Том не мог оторвать глаз от её растрепавшихся на ветру диких, буйных, длинных кудрей — так сильно отличающихся от повсеместных накрученных на бигуди и папильотки локонов — и накрашенных яркой помадой губ. Оставалось только гадать, каково бы было их целовать. Том был уверен, что куда лучше, чем Эми Бенсон — его одноклассницу из начальной школы. Та лишь пыхтела и напустила ему в рот слюней, а потом убежала прочь, закрыв пылающее от стыда лицо ладонями. А эта женщина бы ни за что не стала смущаться… Свободной рукой он спустил шорты и исподнее, обхватил вставший от одной мысли о ней член и принялся быстро двигать ладонью по горячей, жёсткой плоти. Школьные проблемы отошли на второй, если не десятый план. Откуда-то издалека раздался хлопок двери, а вскоре — звон кухонной утвари, но Том не обращал на это никакого внимания, лишь продолжил представлять мягкость тела, губ, волос и вкус красной помады. Когда ему показалось, что он вот-вот готов кончить, Том быстро перевернулся, встал на четвереньки и уже собирался спустить прямо на улыбающееся лицо своей музы, но в последний момент передумал и залил вязкой беловатой жидкостью её товарок на мачте. Содрогнувшись, он сдавленно простонал и вытер каплю семени об угол простыни. Затем Том натянул одежду обратно, пригладил волосы и поспешил достать из ранца свою деревянную линейку. Не хотелось бы, чтобы женщина с кудрями размокла. Пока он аккуратно вырезал фотокарточку, где-то вдали, по звуку на самом краю леса, послышался звук мотора. Это был приятный, благородно рычащий двигатель автомобиля, а не какой-то драндулет, и Том поспешил к окну, стараясь разглядеть хоть что-то сквозь грязное стекло в многолетних дождевых разводах. Первым показался свет фар. За ними — вытянутая морда сияющего чёрного «Бентли» с тёмно-красными вставками по бокам. Со своего места Том не мог разглядеть, был ли это вариант с двигателем на 3¼ или 4¼ литра, но его уже возмущало, что кто-то купил такой автомобиль с кузовом «брогам», ведь спортивным — пусть и элитарным — моторам куда больше подходило «купе». Больше тысячи фунтов! С тем же успехом их можно было бы просто спустить в унитаз. За рулём сидел молодой человек в фуражке и белых перчатках. На кухне послышался гулкий звон упавшей чугунной сковородки. Мамины лёгкие шаги быстро переместились по комнате, раздался тихий хлопок вырванной из стеклянной бутылки пробки. С улицы доносились чьи-то голоса, но слов было не разобрать, а из своего окна Том только видел чёрный багажник с буквой «В» с крыльями по бокам. Один из них был отчётливо женский и, судя по премерзкому тембру циркулярной пилы, от него запросто может разболеться голова. Дверь в его комнату резко распахнулась. В проёме показалась мать с круглыми, как блюдца, от ужаса глазами: — Томми, скорее, — шипела она ему. — Затащи Морфина, чтоб он, не дай Мерлин, не попался на глаза, если пройдёт действие зелья. Вид у неё был совершенно безумный, потому он не стал задавать лишних вопросов. Подхватив обмякшую тяжеленную тушу под мышки, Том потащил дядюшку по полу в свою комнату. Дышать он старался через рот, ведь тело гондона невыносимо воняло. У него что, аллергия на воду, как у Злой Ведьмы Запада из «Удивительного волшебника из страны Оз»? Бросив его на пол, Том плюнул ему прямо в лицо, но, к его сожалению, тот не начал таять от воды, как волшебница в книге. — Добрый день, — раздался скрипучий голос «циркулярной пилы», и следом послышался стук каблуков о доски пола. — Как… мило. Настоящий семейный очаг, — кто бы ни была эта леди, говорила она на правильном королевском английском. — Немного тесновато для той, кто называет себя миссис Риддл, не находите? — З-з’чем вы зд’сь? — заикаясь, отозвалась мать. — М-м’ никого н’ бесп’коили. Необяз’тельно б’ло сюда пр’ходить. — Зато вам было обязательно! — рявкнул глубокий мужской голос. — Выползла из своей грязной норы и притащила сюда своё отродье! Вымазала наше имя в грязи! У нас были все причины, чтобы приехать в эту сточную канаву! — Уже пошли разговорчики, — подтявкивала «пила». — Так «просто получилось», что у какой-то вдовы появился малолетний сын по имени Том Риддл? Сущая случайность! — Эт’ ребёнок вашего с’на, — тихо ответила мать. — Да уж мы догадались, — презрительно откликнулась «пила». Том непроизвольно сжал кулаки. Это что, его… бабушка?! — Он сказал нам, что ты умерла, — встрял мужчина. — Я мог бы разорвать тебя голыми руками за то, что ты с ним сделала… Но я всё ещё джентльмен. За одни эти угрозы его матери Том был готов сам разорвать этого уёбка. Но одновременно с этим он, едва дыша, жадно хватал каждое слово. Новость о том, что у него есть родственники со стороны отца, потрясла его даже больше, чем волшебные способности по материнской линии. — Вы н' поним’ете… Н’чалась война, будут б-б’мбёжки. В Лондоне н’безопасно. Я б' ни з' что н' вернулась, если бы н' это. — Отправила бы его в эвакуацию, как это делает вся страна, — хмыкнула «пила». — Ты не имела права даже соваться сюда. — Я н' за чт' н' пос’жу его на поезд в н’известность, к н’знакомцам, как будт' он н’кто! — внезапно огрызнулась мать. — Эт' мой сын! — Сотни тысяч матерей так и сделали, — отрезала грымза. — Считаешь себя особенной? — Ему н’жна его с’мья… — Думаешь, мы просто позволим тебе очернить имя Риддлов? — процедила старая карга. А она наверняка старая карга, если его бабка. — Тебе и твоему бастарду? Мать почти прорычала: — Н' см’йте так его наз’вать! Он рождён в брак' и н’чего плохого н' сделал! Раздался мужской голос: — Он существует, — почти опасно тихо произнёс он. — Этого достаточно. — Знаешь, есть приюты, — протянула старая перечница. — Ему не нужно расти с тобой. — Никто его н' заберёт! — голос матери клокотал от ярости. — Я н' п’зволю! Он мой… — У тебя не будет мужа, — холодно оборвал её мужчина. — Мы об этом позаботимся. Нет достойной работы и доброго имени. Этого более чем достаточно. Суды не станут благоволить женщине с истерией, которая, будучи вне брака, воспитывает ребёнка. Подумай как следует… Меропа, — произнёс он так, словно слово тухло у него на языке. — Мы можем причинить тебе немало трудностей. Наступила гнетущая тишина. А следом послышались сдавленные всхлипывания матери. Было слышно, как отчаяние и горе рвутся наружу, но она, задыхаясь, изо всех сил старается сдержаться от громких рыданий. Этого Том не мог вынести и распахнул дверь так резко и сильно, что едва не сорвал её с петель. — Только попробуйте, — сжимал он кулаки так крепко, что ногти впивались в ладони. — Боже всевышний, — ахнула «пила». Это была пожилая женщина с рыжевато-каштановыми волосами и одной седой прядью у виска, собранными в аккуратный пучок. На ней были светлый твидовый костюм с юбкой чуть ниже колена и лаковые туфли. На рябой морщинистой шее переливалась нитка жемчуга, а на руки она нацепила кружевные перчатки, которые теперь нервно подтягивала, будто боялась коснуться даже воздуха. — Он точная копия… — …нашего Тома, — закончил за неё мужчина. На вид он был немногим старше женщины. Одетый в тёмно-коричневый твидовый костюм-тройку с золотой цепочкой сложенных в карман часов, он держал свой «котелок» в руке, а от его лысины отражался тусклый свет. Усы же до сих пор оставались иссиня-чёрными, как волосы самого Тома. Дед достал пенсне из кармана и приставил к глазам. — В его возрасте. — Я читал, что даже незаконнорождённые дети не попадают в приюты, если доказано их отцовство, — холодно продолжал Том, вкладывая в свой взгляд всё презрение к этим старикам, на которое был способен. — Больше нет. Закон о незаконнорождённых детях 1926 года чётко это обозначает. Если вы попытаетесь разлучить меня с матерью, то заботиться обо мне придётся вам, — добавил он с угрозой в голосе. — Пугайте старыми законами, которые больше не действуют, кого-нибудь другого. — Он знает законы? — спросила старая перечница у своего мужа, будто Том всего лишь портрет в интерьере. — Я много чего знаю, — ответил Том, прежде чем что-то мог сказать её муж. — Я прочитал множество книг. У меня даже была стипендия в грамматическую школу, пока из-за войны мне пришлось оказаться в этой дыре. — В грамматическую школу, говоришь? — потерев подбородок, спросил его старик и принялся внимательно изучать его с головы до ног. — Ну надо же. — Что ещё за грамматическая школа? — скривившись, спросила старуха. Том лишь фыркнул и закатил глаза. Всё равно что метать бисер перед свиньями. — Школа, где мальчики без денег, но с мозгами получают образование, — сухо ответил ей муж. — Которое твой сын потратил впустую. — Из-за этой потаскухи, — прошипела грымза, и Тому понадобилось всё его самообладание, чтобы не вцепиться в её морщинистое, как у индюшки, горло. — Ты хорошо говоришь, — обратился к нему лысый. — Знаешь, как себя вести. Твоих рук дело? — бросил он взгляд на мать. — Нет, моих собственных, — ответил за неё Том. Старик медленно кивнул: — Très bien. Parles-tu français? — резко перешёл он на французский. — Un peu, — вежливо, но холодно сказал Том. — Je comprends un peu, monsieur. Mais je parle lentement. Усмехнувшись, дедуля вернулся к английскому: — Неплохо. Сойдёт. Сколько тебе лет? — Двенадцать. — А что насчёт спорта? — Что ты делаешь? — вполголоса прошипела его жена. — Он для нас никто! — Иди к мотору, Мэри, — властно приказал муж. — Томас! — Живо. — Ты сошёл с ума, — всплеснула руками старуха. — Да, — хмыкнул он. — А ты вышла замуж за безумца. Ступай. Недолго поколебавшись, грымза повернулась на каблуках и, не удостоив никого и взглядом на прощание, удалилась. Дверь за ней аккуратно закрылась. — Так что насчёт спорта? — вновь обратился к нему дед. — Э-э, — не знал, что ответить Том. — Ну, мы занимались физической культурой в школе. — А как насчёт настоящего спорта? — наседал старик. — Охота? Стрельба? Может, поло? — Вы в своём уме? — опешил Том. — Я вырос в центре Лондона. На кого мне там охотиться? Лис на помойках? Лебедей в Гайд-парке? Ответом ему стал низкий, громоподобный хохот: — А ты смешной. На инструменте каком-нибудь играешь? — Вы совсем не понимаете, как живут люди за пределами вашей башни из слоновой кости? — скрестил Том руки на груди. — Понятно, — отчеканил дед. — Очень хорошо. Мне надо кое-что обдумать, я пошлю за тобой вечером или утром. До свидания, — снизошёл он до прощания и удалился. Дверь захлопнулась. Взревел мотор, а затем его рёв начал быстро отдаляться под шуршание покрышек на опавших листьях. Наконец наступила полная тишина. Стихли даже мамины всхлипы. — Он ведь жив? — шипение пришло к Тому так же натурально, как дыхание. — Томми… Он перебил её: — Всё это время ты говорила мне, что он мёртв. Что он герой войны. Слёзы снова покатились по щекам матери, и она сдавленно, слегка заикаясь, как обычно бывает при истеричных рыданиях, ответила: — Я просто хотела защитить тебя. Он не хотел нас. Он ушёл, Томми. До того, как ты родился. Я… Я думала, если бы ты это узнал… Если бы думал, что он ушёл… — Ты лгала мне, — резко оборвал её объяснения Том. — Каждый год. Каждый день рождения. Каждый раз, когда я спрашивал. — Томми, посмотри на себя. Ты такой умный, здоровый, красивый мальчик. Не сломленный. Ты прекрасно справился и без него. Я восхищаюсь этим. — Мне не нужно твоё восхищение, — почти честно отозвался он. — Я не хочу тебя видеть. Принеси обед в мою комнату, — зашёл он в спальню. — И забери своего братца, — отпихнул он Морфина ногой за дверь. Мать шмыгнула, вытерла рукавом слёзы и сопли и, кивнув, отправилась на кухню.

***

Благородный рёв спортивного мотора вырвал Тома из сна так резко, что тот подпрыгнул на кровати. Сердце продолжало бешено биться от неожиданности, но к ней быстро добавилось осознание происходящего. Сентябрь ещё не закончился, а у него уже выводок родственников. И последние решили выжить его лишь по причине его существования. Том не собирался сдаваться без боя. Он принялся быстро одеваться, не уделяя аккуратности так много времени, как накануне ради директора школы. Для грымзы и старика достаточно, что одежда чистая, можно обойтись и без галстука. Раздался стук молотка входной двери. Том поспешил её открыть, пока не проснулся Морфин, и вся эта история не стала ещё более запутанной, чем уже была. По пути он пригладил волосы пальцами и одёрнул джемпер. На пороге стоял молодой человек в фуражке и белых перчатках, которого он вчера видел за рулём мотора. Вблизи он оказался моложе, чем из окна, но всё же достаточно взрослым, чтобы быть призванным на якобы идущую войну. — Доброе утро, сэр, — почтительно поклонился юноша. — Мистер Риддл послал за Вами. Вы готовы ехать? — Хорошо, — только и смог произнести Том, не в силах отвести взгляд от мотора. Никогда прежде он не видел такие автомобили так близко, только издалека, случайно оказавшись возле Мэйфэра, или в газетах. Шофёр отправился к автомобилю, и Том последовал за ним. Рука в белой перчатке отворила заднюю дверь. — А можно мне поехать на переднем сидении? — попросил Том. — Пожалуйста, — спохватившись, добавил он, чтобы увеличить свои шансы на успех. — Конечно, как пожелаете, — еле заметно ухмыльнулся шофёр и открыл для него переднюю дверцу. — Спасибо, — поспешил он занять своё место. Салон был обит вишнёвого цвета кожей, запах которой смешивался с парами бензина и нотками табака. Сиденье было немного жёстче, чем Том себе представлял, но кожа была самой мягкой, которую ему доводилось трогать. Его ботинки по сравнению с ней казались деревянными. Всю дорогу Том лишь рассматривал приборную панель, следил за стрелочками и кнопками, гладил кожаный бок двери. Пейзаж за окном его почти не интересовал. Вот если бы опустили крышу… Том всё гадал, насколько уместно спросить про объём двигателя, ведь 4¼-л могли разгоняться аж до ста миль в час — быстрее поездов! Фрэнк Брайс, как вскоре представился шофёр, отвёз его к тому самому дому на холме — Дому Риддлов. Том одновременно не мог поверить в происходящее, но в то же время всё казалось ему абсолютно закономерным. Всё именно так, как должно быть. Он всегда знал, что отличается от шпаны Уайтчепела. Ему уготована куда лучшая участь, ему суждено добиться куда большего, он вообще нисколько не один из них, и это всего лишь досадное недоразумение. Как Сара Кру, над которой издевались в пансионе, — пусть сам Том никогда не был избалован своим богатым отцом. Брайс вёл его по широкой мраморной лестнице, по длинным коридорам, застеленным пушистыми ковровыми дорожками, вдоль написанных маслом картин на стенах, ведущих к бесконечно высоким потолкам. Они были идеально белыми, без пыли, паутины и сажи, как часто доводилось видеть Тому, стены были обиты красивыми обоями, а не выкрашены краской со сколами, проглядывающий из-под ковра лаковый паркет сиял в лучах пробивающегося через английские окна солнца. Наконец перед ним открыли тяжёлую дверь, и Том оказался в, по всей видимости, кабинете. Комната была больше всей их с мамой квартиры в Лондоне. Как и в кабинете директора Акройда, все стены были заставлены полками с книгами, только здесь стеллажи были сделаны из резного красного дерева. Справа горел небольшой камин, отчего в комнате хотелось находиться как можно дольше, читая бесконечные книги под звук треска поленьев в одном из кожаных кресел. С потолка свисала хрустальная люстра. Огромный, тяжёлый стол из такого же красного дерева стоял посреди комнаты на пушистом ковре оливкового цвета. За ним сидел Томас Риддл, перебирая какие-то документы. Но что поразило Тома больше всего — на столе, прямо возле лампы с оливковым абажуром, сиял латунный телефонный аппарат с красивой деревянной трубкой. Дед поднял взгляд от бумаг: — А, это ты, — снял он с носа очки в тонкой оправе. — Садись, — указал он на одно из кресел у камина, не поздоровавшись. — Брайс, свободен. — Да, сэр, — поклонился шофёр и удалился. — Доброе утро, — учтиво поздоровался Том и снова включился в до боли знакомую роль Хорошего Мальчика. — Спасибо за приглашение, сэр, — сел он на указанное кресло и сложил руки на коленках. Жар камина приятно грел голую кожу. Крякнув, старик встал из-за стола и сел в кресло рядом: — Я сделал пару звонков, — начал он. — Подтянул несколько связей. Думаю, можно было бы пристроить тебя в Итон. Том поперхнулся собственной слюной: — Куда? — еле выдавил он. — В Итонский колледж, — нахмурился дед. — Не делай вид, что ты не знаешь. Конечно, Том знал об Итоне. Это была самая престижная публичная школа для самых элитных детей. Оттуда открыты дороги не только в лучшие университеты, но и в самые знатные дома страны — империи. Он и мечтать не мог туда поступить, как бы ни старался. Только поступив в грамматическую школу, он смог начать учить латынь и древнегреческий, а для поступления в Итон их надо было сдавать уже в одиннадцать. Отвечать на каверзные вопросы, писать эссе. В Уайтчепеле не все даже знают такое слово «Итон». — Правда, есть одна проблема: твой единственный шанс туда попасть — Стипендия короля. Дело даже не в деньгах, хоть, признаться, мне бы не хотелось платить за твоё образование, но ты уже пропустил экзамен в одиннадцать, — продолжал дед. — Значит… Четырнадцать мест, и бороться за них надо с теми, кто уже в том числе прошёл вступительные экзамены, — объяснял он правила. — Экзамены будут в конце апреля-начале мая, у тебя есть около семи месяцев, чтобы не только нагнать восемь классов подготовительной школы, а не твоей церковно-приходской, или что ты там закончил, но и быть лучше всего цвета нации. Том слушал, изо всех сил стараясь не дать своей челюсти отвиснуть. С одной стороны, ему было противно, что его оценивали, как лошадь на скачках. Что делали подачки и общались настолько свысока. Что едва допускали мысль, что он может быть ровней цвету нации избалованных барчуков, которые ему и в подмётки не годились. Да ещё и всё это исходило от людей, которые бы предпочли, чтобы он никогда не родился. Но с другой… Могла ли Судьба преподнести ему более щедрый подарок? — Заодно покажешь всем, чего ты вообще стоишь, — не прекращались наставления. — В грамматическую школу поступить много ума не надо. Ещё нам придётся поработать над твоими манерами. Научить ездить верхом, играть на инструменте… Думаю, фортепиано подойдёт, у нас как раз стоит старый рояль Мэри. Поэтому переедешь на этот год к нам, — подытожил старик. — Меньше будешь отсвечивать, меньше разговоров по округе. Любопытствующим скажем, что ты учился в Лондоне, но, сами понимаете, бомбёжки. Понял? Кстати о слухах. — А как вы вообще так быстро узнали? — задал Том один из мучивших его вопросов. — Это деревня, тут слухи разлетаются за один миг, — вздохнул дед и потянулся к стеллажу и открыл резную дверцу. Внутри обнаружилась бутылка с янтарной жидкостью и несколько чистых на вид стаканов. Едва пробило девять утра, а он уже откупорил, судя по запаху, виски — в лучших традициях пьяниц под Тауэрским мостом. — Почтальон зашёл к директору Акройду, услышал от него о некоем Томе Марволо Риддле, сыне Тома Риддла, заскочил в паб на чашку кофе между доставкой газет и поделился с буфетчиком, тот рассказал своей жене, она — зеленщику, а он, в свою очередь, продал репу нашей горничной к ужину. — А вам, прошу прощения, это всё зачем? Не думаю, что вы с, э-э, миссис Риддл рады видеть меня в своём доме, платить наставникам и вообще, — настороженно спросил Том. — Разумеется, меня это не радует. Однако разговорчики уже начались, и они не прекратятся. Да и ты сам прекрасно знаешь закон о бастардах. Нам от тебя не избавиться, ты же не щенок, чтобы утопить тебя в ведре, поэтому стоит позаботиться о чести фамилии, — разъяснил дед, как будто всё это было само собой разумеющееся. — Ох и делов натворил Том, доживи отец до этого, он бы умер от стыда… Кхм, так вот. Если о тебе будут мало знать, то и судачить будет не о чем. Через год уедешь в публичную школу, оттуда — в университет. А там, глядишь, выправишься, найдёшь хорошую девушку в жёны и станешь нам ровней. — И что с того? — только и нашёлся Том. — Твой отец, не без помощи твоей матери, не оправдал наших на него надежд. После нашей смерти всё отойдёт ему, и он растеряет всё состояние вот так, — щёлкнул дед пальцами. — Я не позволю пустить семейное наследие по ветру или, ещё хуже, чтобы оно отошло моему балбесу-брату. А он точно придёт за своим куском и попытается добиться признания Тома невменяемым. — Так бы сразу и сказали, — хмыкнул Том-младший. — Вам нужен распорядитель. И, видимо, нянька для сына, — яд стекал с его языка, когда он произносил подобные слова о том, кто ещё недавно был для него героем Великой войны. — Если бы я хотел быть просто меценатом-добродетелем, я бы отписал свои владения какому-то приюту, — усмехнулся дед. — Но мы спасаем тебя из такой дыры и ада, что ты будешь нам по гроб жизни благодарен, что вытащили тебя на свет божий. Не поступишь — на этом наше хорошее отношение к тебе исчерпано. — Разумеется… Сэр, — неискренне сказал он. Том ни за что не забудет унижения. Не простит этим блядям пренебрежения длиною во всю его жизнь. Они за всё ответят. Но для начала он возьмёт всё ему причитающееся.