Сквиб-Которого-Нельзя-Называть

— Садитесь, мисс… миссис Риддл, — указал старый декан на стул перед своим столом. — Я ознакомился с Вашим заявлением на отчисление. Гермиона села на обитое тёмно-зелёным потёртым бархатом сидение и расправила складки на кремовой юбке: — Спасибо, профессор Годвин. По семейным обстоятельствам. — По семейным, — хмыкнул декан, снимая очки в роговой оправе и принимаясь протирать их носовым платком. — Знаете, мисс Грейнджер… Простите, миссис Риддл. Когда мы, скрепя сердце, стали принимать женщин в Оксфорд, многие скептики — и я, признаюсь, был в их числе — утверждали, что это пустая трата ресурсов университета. Она процедила: — Знаю, сэр. — Вам следовало об этом помнить, когда Вы предпочли выскочить замуж, едва закончив первый курс, — водрузил он очки обратно на свой крючковатый нос. — При всём уважении, сэр, думаю, моя личная жизнь — лишь моё дело, сэр, — холодно отозвалась Гермиона. — Обычно юным леди хватает порядочности хотя бы доучиться, прежде чем посвятить себя семейному очагу, — не обратил на неё внимание старик. — Вам даже в голову не пришло, что Вы занимаете место кого-то, кто действительно жаждет знаний. Внутри Гермионы поднималась холодная буря гнева, но сейчас она не могла позволить себе высказать всё, что думает. Она сжала подол юбки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Ей следовало лишь подобострастно кивать, стыдливо опускать взгляд и сносить унизительные комментарии этого хрыча. Сейчас она была просительницей, а потому держала свою ярость в узде и позволяла старику её поучать. — Профессор Годвин, сэр, — наконец смогла вклиниться она в разговор. — Все справки перед Вами. Если бы у меня был другой выбор, я бы ни за что не пропустила учёбу, и, думаю, любой преподаватель подтвердит моё рвение. — О да, — словно мечтательно вздохнул декан и посмотрел на неё из-за очков. — Вы были нашей самой многообещающей студенткой. Как и мистер Риддл — какая трагедия, какой блестящий молодой человек… Простите, из-за бумажной волокиты я забыл выразить свои соболезнования. — Спасибо, — коротко кивнула Гермиона. — И тем не менее… — снова обратился Годвин к бумагам. — Вы просите подержать для Вас место, которое мог бы занять кто-то… Не отягчённый семейными обстоятельствами. Тот — или, кхм, та, — кто на первое место поставит науку. Какой смысл нам ждать Вас, если Ваш приоритет очевиден? — Я вернусь, — твёрдо сказала Гермиона, глядя ему прямо в глаза. — Я не бросаю учёбу, профессор. Мне просто необходимо взять паузу, думаю, Вы сами можете видеть это из предоставленных медицинских свидетельств, но я обязательно закончу. — Все так говорят, — лениво пролистал он несколько бумаг в папке. — Но женщин всегда засасывает быт. Гермиона крепко сжала кулаки, но промолчала. Мало что она презирала так же сильно, как отдавшихся быту клуш. Она ни за что не станет такой, она обязательно придумает, как разобраться в своей ситуации. Ей просто нужна пауза… — …Хорошо, — тем временем продолжал декан. — Я подпишу Ваше заявление из уважения к прошлым заслугам Вас и Вашего мужа, приняв во внимание всю трагичность ситуации. Но не ждите, что через год мы встретим Вас с распростёртыми объятиями и будем давать Вам поблажки. Наука — ревнивая любовница, миссис Риддл, она не терпит измен. — Благодарю Вас, сэр, — безрадостным голосом произнесла Гермиона. — Вы не пожалеете, что дали мне шанс. — Уж надеюсь, — отозвался Годвин, размашисто подписывая бумагу. Она забрала подписанный документ, аккуратно сложила его в сумочку и вышла, не прощаясь. В коридоре, оказавшись в одиночестве, она прислонилась спиной к прохладной стене и закрыла глаза. Её грудь тяжело вздымалась. Рука непроизвольно, защитным жестом, легла на живот. «Ты ничего не знаешь, старый напыщенный дурак, — подумала она, горько ухмыльнувшись себе под нос. — Том ни за что не позволил бы мне сдаться. Он бы рассмеялся тебе в лицо и доказал, что ты ничтожество». Но Тома здесь не было, чтобы рассмеяться. Дорога на север была долгой, серой и изматывающей. Она тянулась, как бесконечная лента, сквозь туманные поля и промышленные города, окутанные смогом, и мимо последней зелени полей. Гермиона, не отрываясь, смотрела в окно, стараясь отвлечься от своих назойливых тревожных мыслей, но чем ближе к дому её отвозил поезд, тем более тоскливо ей становилось. Как будто где-то в глубинке Йоркшира находилась ядовитая яма, распространяющая миазмы уныния и безнадёжности. Гермиона поставила сумочку на вишнёвое сидение слева от себя и завела старый «Бентли» Риддлов — тот самый громоздкий чёрный автомобиль, на котором Том возил её покататься после знакомства с родителями. Казалось, это было не полгода назад, а целую вечность. Словно всё происходило в какой-то другой жизни, а может, далёком сладком сне. Единственным доказательством его реальности была груда искорёженного чёрного металла с зелёными сидениями, которые до сих пор пахли новой кожей. Её пальцы вцепились в руль так крепко, что почти онемели. Она вела мотор совершенно машинально, не замечая проносившихся мимо пейзажей. Йорк встретил её мелким моросящим дождём и ранними свинцовыми сумерками. Город казался серым и безжизненным. Она могла бы остановиться в отеле, выпить горячего чая, поспать в какой-то чужой кровати и притвориться, что она не Гермиона Риддл, не Гермиона Грейнджер — вообще не Гермиона. Но она не стала никуда заезжать и продолжала вести мотор вперёд. Ей нужно было вернуться домой. Туда, где её ждали. Туда, где время остановилось. Последние мили до Литтл-Хэнглтона дались особенно тяжело. Дорога петляла между холмами, фары выхватывали из темноты мокрые кусты и каменные ограды. Каждый поворот напоминал ей о беззаботном лете, которое закончилось будто тысячу лет назад. Она вспоминала, как Том здесь, смеясь, выжимал педаль до упора и гнал что есть мочи, с одной рукой на руле, а другой — на её колене. Как ветер трепал их волосы. Как они были беззаботны в своём счастье. Когда она подъехала к Дому Риддлов, уже окончательно стемнело. Её встретили чёрные окна первого этажа — прислуга экономила электричество. Но на втором, в правом крыле, в их спальне, ярко горел свет. Балконная дверь была распахнута настежь, впуская холодный осенний ветер, а за ней колыхался тонкий белый тюль. Гермиона заглушила мотор и закурила сигарету. Зажигалка поддалась только с третьего раза, а руки всё не доходили починить прикуриватель. Сейчас было не до автомастерской. Горький дым клубился перед глазами, а Гермиона даже не стала опускать окно. Она сидела ещё минуту, собираясь с силами. В опустившейся на неё тишине мысли кричали ещё громче. Тяжело вздохнув, она вышла из автомобиля и потушила сигарету носком туфли о землю. Гравий хрустел под ногами слишком громко, оглушающе громко. Со второго этажа раздавалась оживлённая беседа. — …бедная д’вочка, — донёсся сочувствующий, но жадный до чужого горя голос экономки миссис Притчард. — Энди-т’ верн’тся из рейса, дай-т’ Б’г. — И н’ гов’ри, — вторила ей Джулия. — Жутко эт’. Лучше б уж сразу, пр’сти Госп’ди… — Чтоб у тебя язык отсох, дура! — шикнула на неё Рози, и послышался звук шлепка тряпкой по столу. — Миссис Риддл не сдаётся, значит, и нам нельзя. Хватит трепаться, надо доделать работу. У Гермионы дрогнул уголок губ. Возможно, она зря была предвзята к Рози, когда впервые с ней познакомилась. Они с Брайсом были единственными, кто действительно мог поддержать их во всём этом полузаброшенном имении. Ей было страшно подумать, как бы она справлялась, окажись совсем одна. Гермиона даже немного жалела, что в своё время пренебрегла тем, чтобы завести подруг. Она поднялась по ступенькам порога, глубоко вдохнула и широко расправила плечи, как это делал Том, когда притворялся, что ему ничего не страшно. Если она не будет сдаваться, то никому нельзя. Холл встретил её прохладой и запахом полироли. Широкая мраморная лестница всё никак не кончалась, словно вела её в небо — или, возможно, в ад. Каждый шаг давался с трудом, на её ногах будто висели тяжёлые кандалы. Гермиона поднялась на второй этаж, прошла по коридору, стараясь не смотреть на портреты предков Риддлов, которые, казалось, провожали её осуждающими взглядами. Она подошла к двери их спальни. Места, где ещё совсем недавно — или целую вечность назад — они были счастливы и любили друг друга до потери сознания. Гермиона толкнула дверь. Комната изменилась до неузнаваемости. Исчезли разбросанные на полу книги с закладками, исчез аккуратно повешенный на спинку стула чёрный пиджак. Больше не пахло мужским дорогим одеколоном и крепким табаком. Теперь здесь пахло спиртом, камфорой, лекарствами и кипячёным бельём. Сладковатый, тошнотворный запах болезни. Запах больницы. Вся «лишняя» мебель была вынесена, чтобы освободить место для медицинского оборудования: штативов, столика с инструментами, коробок с бинтами. Посреди комнаты, на их супружеской кровати, лежал Том. Он был укрыт белоснежным, накрахмаленным одеялом по самую грудь. Его руки были вытянуты вдоль тела поверх простыни — неестественно прямые, пугающе бледные, с синими прожилками вен. На безымянном пальце левой руки тускло блестело обручальное кольцо, которое теперь казалось великоватым. Возле кровати суетилась сиделка, миссис Хорнби, полная женщина в накрахмаленном чепчике и белоснежном фартуке. Она поправляла подушки, что-то тихо напевая. Заметив Гермиону, она вздрогнула и поспешно отступила, вытирая руки о передник. — Добрый вечер, миссис Риддл. Вы так поздно, как дорога? — Добрый вечер, миссис Хорнби, — голос Гермионы звучал глухо, чужой для неё самой. — Всё хорошо, спасибо. Как он? — Стабильно, мэм. Я только что закончила. Поменяла бельё и пелёнку. Мы с Рози помыли его. Покормили его супом. Пелёнка. Гермиону передёрнуло, но она заставила себя кивнуть. Если бы Том понимал, что с ним происходит, он бы тот же час скончался бы от унижения. Её Том презирал слабость. — Спасибо, миссис Хорнби, — с трудом произнесла Гермиона. — Скоро будет попроще. Доктор Тэтчер заказал зонд для кормления из Америки. Но, сами понимаете, пока он дойдёт… — Не волнуйтесь, миссис Риддл, — мягко заверила её сиделка. — Он молодец, все рефлексы работают как часы. — Спасибо, миссис Хорнби, — выдавила из себя Гермиона вежливую, слабую улыбку. — Можете идти. Я побуду с ним. Мы с ним сами справимся ночью. Сиделка кивнула, бросила на Тома быстрый, жалостливый взгляд — тот самый взгляд, который Гермиона ненавидела больше всего, — и поспешила выйти, прикрыв за собой дверь. Гермиона осталась одна. В тишине комнаты было слышно только тиканье часов на камине и ровное, чёткое, механическое дыхание. Она подошла к кровати и села в кресло, которое теперь стояло у самого изголовья. Том смотрел в потолок. Его тёмные глаза были широко открыты. Те самые глаза, которые могли сжечь или заморозить одним взглядом, которые светились ясностью ума и пламенем амбиций. Теперь в них ничего не было. Ни блеска интеллекта. Ни насмешки. Ни ярости. Ни любви. Это были два чёрных зеркала, отражающих пустоту. Зрачки не реагировали на её движение, не сужались и не расширялись. Он моргал — редко, медленно, чтобы смочить роговицу. Это был рефлекс, лишённый какой-либо осмысленности. Его грудь мерно вздымалась и опускалась, подгоняемая здоровым, сильным сердцем, которое продолжало качать кровь по телу. Но в этом теле больше не было её Тома. «На Континенте это называют апаллическим синдромом, миссис Риддл, — сказал доктор Тэтчер. — Высшая нервная деятельность отсутствует. Сохранены только вегетативные функции на уровне рефлексов. Он дышит, он переваривает пищу, но его больше нет». — Привет, Том, — прошептала она, беря его холодную, безвольную руку в свою. Пальцы были вялыми, тяжёлыми. — Я вернулась. Он не ответил. Он не повернул головы на звук её голоса. Он даже лишний раз не моргнул. — Я была в университете, — продолжила Гермиона, поглаживая его длинные изящные пальцы. — Годвин, этот старый сноб, всё-таки подписал моё заявление на временное отчисление. Он, конечно, поворчал, сказал кучу гадостей о том, что женщинам не место в науке, что я предала свои таланты ради пелёнок… Но всё же подписал. У меня теперь академический отпуск. Гермиона замолчала, словно в ожидании чуда. Она почти слышала, как он говорит что-то язвительное. Она почти слышала ехидную усмешку. Её Том бы рассвирепел, если бы кто-то посмел принизить её. Гермиона почти видела, затаив дыхание, надеялась, что сейчас он высокомерно приподнимет бровь и скажет, что Годвин — ничтожество, которое не стоит её мизинца, и что она должна была поставить его на место, иначе это сделает он сам. Тишина. Только свист ветра за окном и его дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. — Ещё я заходила к доктору Уилксу, — Гермиона взяла его руку и положила себе на живот, прижимая ладонью. — Он сказал, что беременность протекает нормально. Ребёнок растёт. Ещё совсем маленький, но врач говорит, сердце бьётся сильно и ритмично. Как у тебя, — грустно улыбнулась она. — Он будет сильным. Рука Тома лежала на её животе мёртвым грузом. Тепло её тела не могло согреть этот лёд. — Я думаю написать маме и папе, — её голос дрогнул и сорвался. — Знаю, мы с ними… не в ладах. Но мне понадобится помощь, Том. Одной мне будет трудно. С домом, с тобой, с малышом… Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Брайс и Рози помогают, но… это не то. Может быть, отец подобреет с рождением внука. Гермиона посмотрела на его лицо. Оно было идеально гладким, без единой морщинки, красивым пугающей, застывшей, мраморной красотой. На нём не было ни страдания, ни радости. Лицо античной статуи, опрокинутой в траву. Как он мог попасть в ту аварию? Этот вопрос крутился у неё в голове, как заезженная грампластинка. Он же был лучшим водителем. Том чувствовал мотор как продолжение себя. Она помнила, как он гнал по шоссе, как смеялся, когда они удирали от полиции, как его руки уверенно держали руль. Он был неуязвим. Он был самой жизнью, самой энергией. «Это не было аварией», — шепнул предательский голос на самой глубине сознания. Голос, который преследовал её в ночных кошмарах и подбрасывал диковинные видения: странных людей в театральных мантиях, вспышки света, разъезжающие кирпичи. Но Гермиона тут же его заглушила. Нет. Это была авария. Стояла глухая ночь, дорога была скользкой от тумана. Лопнуло колесо. Просто не повезло. Просто ужасное стечение обстоятельств. Это могло случиться с каждым. — Ты обещал, — прошептала Гермиона. — Ты обещал, что никогда не бросишь меня. Ты лжец, Том Риддл. Ты обещал вернуться. Она прерывисто вздохнула, воздух как будто натыкался на преграды, пытаясь попасть в её лёгкие. Затем медленно выдохнула и вернула его руку на постель. Провела кончиками пальцев по тыльной стороне ладони, обводя кружево голубоватых вен. — Доктор Тэтчер сказал, что медицина не стоит на месте, что неврология и психиатрия сейчас так стремительно развиваются… Каждый день открывают что-то новое. Если очень верить… Может быть, ты просто там заперт? Может быть, ты слышишь меня? Она наклонилась к нему, заглядывая в чёрные бездонные омуты его глаз, где не было ничего, кроме тёмной всепоглощающей пустоты. — Том, — она сжала его руку сильнее. — Том, послушай меня. Завтра мой день рождения. Девятнадцатого сентября. Помнишь? Ты уже подарил мне свой подарок, — криво улыбнулась она, коснувшись живота. Только ребёнка ей сейчас не хватало… — Но, может быть… может быть, ты мог бы сделать ещё кое-что? Ради меня. Ради нас. Просто моргни. Один раз. Если ты слышишь меня. Если ты там есть. Пожалуйста. Я умоляю тебя. Она смотрела в его глаза, не дыша, боясь пропустить малейшее движение. Секунда. Две. Три. Десять. Веки Тома дрогнули. Медленно опустились. Сердце Гермионы резко подпрыгнуло, она сама не понимала, чего ждёт. Веки поднялись. И ничего. Взгляд остался таким же пустым, стеклянным, устремлённым в никуда. Это был просто рефлекс. За ним не было ни единой мысли. Гермиона сжала зубы, чтобы не закричать. Она отпустила его руку, и та безвольно упала на простыню. Прошло время. Минуты или часы — в этой комнате время текло иначе. Гермиона поправила одеяло на его груди. — Ничего, — сказала она твёрдо, но хриплым, дрогнувшим голосом. — Ничего. У нас есть время. Я подожду. Буду умницей, — с трудом произнесла она последнее слово. Оно сжало её грудь холодными тисками. На Литтл-Хэнглтон давно опустилась густая, глухая ночь. Гермиона встала и подошла к окну. Холмы чернели на фоне звёздного неба. Она крутила на пальце кольцо. Массивное, тяжёлое золотое кольцо с вставленным в него уродливым чёрным камнем, по которому шла трещина. Странный, грубо высеченный символ — треугольник, круг и вертикальная черта. Она отрешённо разглядывала его. Почему оно было так важно? Гермиона никак не могла вспомнить. Стоило ей почти приблизиться к разгадке, как та ускользала из её рук, оставляя дурманящий, путающий мысли туман. Словно кто-то забрал какую-то важную часть мозаики, оставив только смутное, тревожное ощущение значимости. Она помнила, что Том наказал ей быть умницей и вложил ей его в ладонь. Но в чём заключалась его важность? Может быть, оно просто дорогое? Или это была просто редкая, не свойственная Тому сентиментальность? — Бесполезный камень, — прошептала она, поглаживая холодную грань. — Бесполезный, уродливый камень. Гермиона обернулась и вновь посмотрела на кровать. На подушку, на которой лежала голова Тома. В её сознании закралась тягучая, соблазнительная мысль. Она горячо шептала ей в самое ухо, обещая проблеск надежды. Ты можешь это прекратить. Прямо сейчас. Здесь только они. Пять минут, и он свободен. И она свободна. Никаких больше пелёнок, никакого запаха лекарств, никакого унижения, никакого пустого взгляда, который страшнее смерти. Никакой издевательской надежды, которая режет сердце каждое утро. Том бы возненавидел себя такого. Беспомощного. Зависимого. Он всегда хотел быть сильным — самым сильным, быть выше всех. Стать таким для него хуже ада. Это было бы милосердием. Это было бы актом любви. Она сделала шаг к кровати. Её руки дрогнули и потянулись ко второй подушке возле его головы. Нет. Сейчас не война, когда смерти списывали на бомбёжки. Смерть молодого здорового мужчины в собственной постели вызовет вопросы. Приедет полиция, будет вскрытие, найдут следы асфикции у человека с идеально, чётко работающим сердцем. Рози обязательно догадается и её сдаст. И что тогда будет с ребёнком? Гермиона замерла. Её руки бессильно опустились. Она не могла так поступить с Томом: он бы защитил её от любой беды, будь у него хоть проблеск надежды. — Нет, — выдохнула Гермиона в темноту. — Я не могу, не имею права. Она вернулась к креслу и снова села, взяв его руку. Крепко, словно пытаясь передать свою жизненную силу, сжала её. Если бы он мог что-то чувствовать, ему бы стало больно. — Мы справимся, Том, — сказала она в пустоту, убеждая саму себя. — Мы всё преодолеем. Наука не стоит на месте. Доктор сказал, есть новые методы… электростимуляция, новые препараты… Говорят, лоботомия творит чудеса. Мы попробуем всё. Я найду лучших врачей. Я продам этот дом и всё имение, если понадобится. Я вытащу тебя. Я обещаю. Ты слышишь? Я вытащу тебя с того света, если придётся. Я буду умницей. Гермиона прижалась щекой к его ладони. Она была холодной, но живой. Под кожей пульсировала кровь. Сердце билось ровно и сильно. У него было здоровое, молодое сердце. Он мог прожить так ещё десять, двадцать, сорок лет. Они были так влюблены. Они были так счастливы. Они собирались взять от этого мира всё. Теперь их мир сжался до размеров этой спальни, пропитанной запахом тоски. — В радости и в горе, — прошептала она клятву, которую однажды дала в крошечной церквушке в Гретна-Грин. — В болезни и в здравии… Том Риддл продолжал смотреть в потолок, не мигая, не чувствуя, не существуя, запертый в вечной, безмолвной, одинокой тюрьме собственного тела. А рядом плакала его молодая жена. Сильный дождь барабанил по стеклу, заливая паркет холодной водой.