Чёрное сердце 3

Сознание возвращалось к Гермионе медленно и неохотно, как будто плывя сквозь густой, тяжёлый мёд. Первым пришло физическое ощущение — тупая, пульсирующая боль в висках, знакомое эхо вчерашнего виски. Затем — прохлада шелковистых простыней на обнажённой коже. И наконец — осознание тепла другого тела рядом. Она не стала резко поворачиваться. Не нужно было. Каждое её волокно знало, кто лежит рядом. Оно помнило его вес, его запах, тот уникальный резонанс, что исходил от него и наполнял пространство. Она приоткрыла веки, встречая размытые очертания его спины — бледную кожу, трапецию мышц, чёрные волосы, рассыпавшиеся по подушке. Том спал. Не просто спал — он был безмятежен. Его дыхание было ровным и глубоким, лицо, лишённое привычной маски холодного превосходства, казалось почти молодым, почти уязвимым. Эта мысль была настолько чудовищной, что Гермиона на мгновение задержала дыхание. И в этот миг он пошевелился. Не резко, а плавно, как будто и не спал вовсе. Его тело повернулось к ней, и тёмные глаза, затянутые утренней дымкой, встретились с её взглядом. — Проснулась, — прошептал он. Его голос был низким, хриплым от сна. Он не стал ждать ответа. Его губы, тёплые и удивительно мягкие, прикоснулись не к её губам, а к ключице. Нежный, почти воздушный поцелуй, за которым последовал другой, чуть ниже. И ещё. Его траектория была неспешной и целеустремлённой, он спускался по линии её груди, пока его губы не нашли свою цель — её грудь. Он прикоснулся к ней, не требуя, не захватывая, а словно изучая заново, с почтительным любопытством. Гермиона вздрогнула, её тело напряглось, готовое оттолкнуть его. — Что ты делаешь? — её голос прозвучал хрипло и разбито. Он поднял на неё взгляд, не отрывая губ от её кожи. Его глаза, обычно пустые и холодные, сейчас казались глубокими, как тёмная вода. — Ты была права, — тихо сказал он. Каждое слово было отмерено и выверено. — Я разрушил твою жизнь. Мне было пятнадцать лет, когда я стала женой чудовища. Твои слова. Он снова опустил голову, его дыхание горячим веером касалось её кожи. — Я прошу прощения, — прошептал он так тихо, что она едва расслышала. — За то, что я сделал. И прежде чем она смогла обработать эти немыслимые, невозможные слова, его ладони и губы принялись за свою работу. Это было не похоже ни на что из того, что она знала от него. В его прикосновениях не было привычной грубости, нетерпеливого требования. Не было насилия. Была… наука. Почти археологическая тщательность. Его пальцы скользили по её коже, не оставляя синяков, а пробуждая нервные окончания. Он водил кончиками пальцев вдоль её позвоночника, заставляя её спину непроизвольно выгибаться. Его ладони согревали её бёдра, его большие пальцы выписывали медленные круги на самой чувствительной коже её живота. Каждое движение было выверенным, каждое прикосновение — целенаправленным. Он словно читал карту её тела, написанную на забытом языке, и вспоминал каждую линию, каждую точку, способную вызвать дрожь. Она лежала, парализованная противоречивыми чувствами. Её разум, затуманенный похмельем и ошеломлённый его словами, кричал о ловушке, о лжи, об очередной изощрённой пытке. Но её тело, годами учившееся лишь сжиматься и защищаться от его прикосновений, теперь медленно, предательски, начинало оттаивать. Тепло разливалось из-под его ладоней, растекаясь по жилам густой, ленивой лавой. Он не пытался её поцеловать в губы, не спешил перейти к главному. Он исследовал её. Его губы обводили контур её уха, заставляя её содрогнуться. Его язык проследовал по изгибу шеи, а зубы легонько, почти неосязаемо скользнули по её плечу. А затем его рука скользнула между её бёдер. И это не было вторжением. Это было… приглашение. Его пальцы двигались с гипнотической, неумолимой нежностью, находя тот ритм и то давление, которые заставляли её дыхание срываться, а пальцы впиваться в простыни. Она зажмурилась, пытаясь бороться, пытаясь вернуться к ненависти, к той ярости, что давала ей силы все эти годы. Но её тело сдавалось. Предательский, глубокий стон вырвался из её горла, когда его пальцы нашли ту самую точку. Волна удовольствия, острая и всепоглощающая, накрыла её с головой, смывая на мгновение и боль, и прошлое, и самоё себя. Она не могла дышать. Не могла думать. Мир сузился до тёмной простыни, до тени его фигуры над ней, до этих искусных, безжалостных пальцев, что вели её к краю. Она пыталась протестовать, но из её губ вырывались лишь сдавленные всхлипы и прерывистые стоны. Она пыталась оттолкнуть его, но её руки бессильно упали на простыни, сжавшись в кулаки. — Перестань… — выдохнула она, но в её голосе не было силы, лишь слабость и полная капитуляция. — Нет, — тихо, но твёрдо ответил он, его губы прижались к её виску. — Не сейчас. И он продолжил. Он довёл её до пика с терпеливым, почти бесстрастным мастерством, словно решал сложное уравнение. А когда её тело затряслось в немом крике, когда волны оргазма прокатились по ней, смывая всё на своём пути, он не отстранился. Он держал её, его рука оставалась на её животе, твёрдая и тёплая, пока судороги не стихли, оставив после себя лишь дрожь и абсолютную, оглушительную пустоту. Она лежала, не в силах пошевелиться, глядя в потолок, по которому плясали отражения утреннего солнца. Её тело было расслабленным, удовлетворённым, преданным ей самой. А душа… душа была разорвана на части. Он медленно поднялся на локоть, глядя на неё. Его лицо снова было маской, но в его глазах плескалось что-то нечитаемое. Не триумф, не злорадство. Нечто более сложное. — Я не могу вернуть тебе те годы, — сказал он тихо. — И не могу стереть то, что было. Но это… это было не для того, чтобы причинить тебе боль. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как по её щеке скатывается единственная, горькая слеза. Он разрушил её жизнь силой. А теперь разрушал её ненависть — нежностью. И второй способ был в тысячу раз страшнее. Потому что в нём таился самый коварный яд — призрак надежды.