Чёрное сердце 3

Воздух в кабинете Тома загустел, словно от надвигающейся грозы. Гермиона стояла перед его массивным дубовым столом, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Я знаю, что ты виделась с ней, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. Он не смотрел на неё, разглядывая пергамент с какими-то древними рунами, но всё его внимание было приковано к ней, тяжёлое и давящее. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она думала, их встреча была тайной. —Я имею право видеться с собственной дочерью. Наконец он поднял на неё взгляд. Его глаза, тёмные и бездонные, были лишены всякой теплоты. В них плескалось лишь холодное раздражение. — Я пощадил эту девчонку, — он произнёс слово «девчонка» с таким презрением, будто это было насекомое, — в обмен на то, чтобы ты забыла о её существовании. Ты нарушила нашу договорённость. Неужели ты настолько тупая? От его слов её обожгло, будто ошпарили кипятком. Гнев, горячий и яростный, подступил к горлу. — Она мой ребёнок! — выкрикнула она, её голос дрогнул от нахлынувших эмоций. — Моя плоть и кровь! Она не «никто»! Том медленно поднялся из-за стола. Его движения были плавными, змеиными, и от этого становилось только страшнее. Он обошёл стол и приблизился к ней, заставляя её инстинктивно отступить на шаг. — Она — никто, — повторил он, и каждое слово падало, как камень. — Плод твоего предательства. Напоминание о твоей слабости. Я позволил ей жить, Гермиона, исключительно в качестве жеста… доброй воли. Жеста, который ты теперь отвергла. — Я никогда не просила тебя о такой «доброй воле»! — парировала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но она отчаянно с ними боролась. — Она моя дочь, и я не откажусь от неё! Внезапно, будто от удара, у неё резко заболел живот. Острая, схватывающая боль заставила её согнуться, схватившись за живот. Из её губ вырвался сдавленный стон. Том замер. Его взгляд, ещё секунду назад полный ярости, мгновенно сменился на сфокусированный и пронзительный. Вся его злость будто испарилась, уступив место чему-то другому — холодной, хищной оценке ситуации. Он наблюдал, как она бледнеет, как её пальцы впиваются в ткань платья. Боль отступила так же внезапно, как и пришла, оставив после себя лишь ноющую тяжесть и страх. Она выпрямилась, пытаясь отдышаться, и встретилась с его взглядом. В его глазах не было ни капли сострадания, лишь расчёт. — Вот видишь, — произнёс он тихо, и в его голосе снова зазвучала опасная мягкость. — Даже он, — он кивнул в сторону её живота, — не выносит твоего неповиновения. Ты играешь с огнём, Гермиона. И сожжёшь не только себя. Он развернулся и снова сел за стол, словно ничего не произошло. Инцидент был исчерпан. Но в воздухе висело невысказанное обещание: её неповиновение будет иметь цену. И платить за него, возможно, придётся не только ей. Гермиона застыла, ледяной ужас сковал её похуже любой боли. Слова повисли в воздухе, ядовитые и неоспоримые. Он не угрожал ей напрямую. Он угрожал им. Той хрупкой, едва зародившейся жизни внутри неё. — Что? — её голос был всего лишь выдохом, полным оторопи. — Что это значит? Том не поворачивался. Его спина, прямая и неумолимая, была ответом сама по себе. — Мой сын не выносит предательства, Гермиона, — его голос донёсся до неё, ровный и безжизненный, будто он читал с листа. — Он — моя плоть. Моя кровь. И он чувствует то, что чувствую я. Ещё раз ослушаешься меня, в чём-либо… и он вырвется. Выйдет весь изнутри тебя. Поняла? Он медленно повернул голову, и его профиль в полумраке комнаты казался высеченным из камня. — Не зли меня. В этих трёх словах заключалась вся вселенная его угроз. Это была не просто просьба. Это был закон. Закон, написанный её болью и страхом за её нерождённого ребёнка. Гермиона неосознанно прижала ладони к животу, пытаясь защитить, укрыть. Но как укрыть от самого источника угрозы? Этот ребёнок был не только её. Он был и его. Его оружием. Его заложником. Его самым совершенным инструментом контроля. Боль утихла, оставив после себя невыносимую тяжесть — тяжесть осознания, что её материнство, которое должно было быть самым светлым чувством, превратилось в орудие пытки. Что её утроба стала полем битвы, а её собственный ребёнок — солдатом на стороне врага. Она отступила на шаг, потом на другой, не в силах вымолвить ни слова. Её молчание было капитуляцией. И он это знал. Он снова победил. Не силой, не болью, а самой природой, которую он извратил и обратил против неё. Она вышла из кабинета, чувствуя, как стены особняка смыкаются вокруг нее, превращаясь в самую красивую и самую надёжную тюрьму на свете.