Чёрное сердце 3

Роды были не просто тяжелыми. Это была казнь. Долгая, мучительная, выворачивающая наизнанку. Каждая схватка ощущалась не как волна, ведущая к новой жизни, а как щелчок бича на её измученной плоти. Гермиона кричала, но это были не крики усилия, а хриплые, отчаянные вопли загнанного в угол зверя, не видящего спасения. Она боролась не за жизнь, а против неё, против этого существа, что рвалось наружу, неся с собой лишь боль и подтверждение её ужасной доли. Когда всё закончилось, и в комнате раздался резкий, требовательный крик новорождённого, воцарилась ледяная тишина. Акушерка, бледная и испуганная, попыталась положить завёрнутый свёрток на грудь матери, но Гермиона резко отвернулась. Её руки, только что сжимавшие простыни в судорожных конвульсиях, бессильно упали по сторонам. Она уставилась в потолок, и её глаза были пусты. Не было в них ни усталости, ни облегчения, ни материнского трепета. Лишь бездонная, выжженная пустота, в которой угасли все чувства. Том, стоявший у изголовья кровати всё это время, неподвижный, как изваяние, сделал шаг вперёд. Он не смотрел на Гермиону. Его весь внимание было приковано к сыну. Акушерка, дрожа, передала ему ребёнка. Его длинные, бледные пальцы, привыкшие сжимать рукоять палочки или листы древних манускриптов, с неожиданной уверенностью приняли хрупкий свёрток. Он посмотрел на сына. На его сморщенное личико, тёмный пушок на голове, сжатые кулачки. И на его лице, обычно бесстрастном, на мгновение мелькнуло нечто… непривычное. Не умиление, нет. Триумф. Глубокое, безраздельное удовлетворение. Его наследие. Его бессмертие, воплощённое в плоти. Затем его взгляд медленно поднялся и упал на Гермиону. Лежащую без движения, отвернувшуюся к стене. — Сегодня десятое мая, — произнёс он тихо, но отчётливо. Слова повисли в спёртом воздухе комнаты, пахнущем кровью и болью. — Через почти восемнадцать дней ты умрёшь. При этих словах в пустых глазах Гермионы что-то дрогнуло. Не страх. Не протест. Слабая, едва заметная искорка… надежды. Это радовало её. Это было единственным светом в кромешной тьме её существования. Конец. Избавление. Том жестом отпустил слуг и акушерку. Дверь закрылась, оставив их втроём в просторной, мрачной спальне. Тишина стала оглушительной, нарушаемая лишь ровным, властным плачем младенца на его руках. — Возьмёшь его? — спросил Том. Его голос был лишён приказа, в нём звучала какая-то странная, отстранённая любознательность, будто он ставил эксперимент. — Нет, — ответила Гермиона шёпотом, не поворачиваясь. Это слово было таким же лёгким и безжизненным, как и она сама. Том не настаивал. Он не угрожал. Он не приказывал. Он просто стоял, покачивая сына на руках, его тёмный силуэт вырисовывался на фоне затянутых тяжёлыми шторами окон. — Гермиона, — он произнёс её имя, и в нём не было ни гнева, ни насмешки. Это прозвучало почти… мягко. — Возьми ребёнка. Она сжалась, ожидая привычной вспышки ярости, ледяного презрения. Но её не последовало. — Вспомни Артура, — продолжал он, и его слова падали в тишину, как камни в чёрную воду. — Ты держала его на руках, когда он был вот таким. Помнишь? Он плакал, а ты пела ему ту колыбельную… ту, что пела тебе твоя мать-маггл. Гермиона замерла. Из глубины памяти, сквозь толщу боли и лет, всплыл образ. Тёплый, пахнущий молоком комочек. Её первенец. Его крошечные пальцы, вцепившиеся в её палец. И тихая, дрожащая мелодия, что сама неожиданно вырвалась из её губ. — Вспомни Арианну, — его голос был настойчивым, но не грубым. Он вёл её по этим воспоминаниям, как по шаткому мосту над пропастью. — Ты прятала её, рискуя всем. И когда ты впервые взяла её на руки, после всех тех месяцев страха… ты дрожала. Но ты не отпустила. Слёзы, которых не было во время родов, теперь выступили на её глазах, горячие и горькие. Она попыталась сжать их веки, но они текли по вискам, оставляя солёные дорожки на простынях. — Вспомни нашу дочь, — на этом слове его голос дрогнул, всего на микроскопическую долю, но она это уловила. — Луну. Ты не хотела её сначала. Боялась. Но когда тебе положили её на грудь… ты улыбнулась. Впервые за долгие годы. Ты улыбнулась. Он сделал шаг к кровати. Теперь он стоял прямо над ней. — Ты из всех их держала на руках. С самого первого мгновения. Так возьми и его. Его слова висели в воздухе, не требующие, а приглашающие. Они вскрыли ту самую, самую глубокую рану — её материнство. То, что он так яростно пытался осквернить, извратить, обратить в оружие. Но сейчас он апеллировал не к ненависти, не к страху, а к той самой, первозданной силе, что жила в ней, несмотря ни на что. Она медленно, будто против своей воли, повернула голову. Её заплаканные глаза встретились с его тёмным, нечитаемым взглядом. Затем её взгляд скользнул ниже, на маленький свёрток в его руках. Ребёнок перестал плакать и смотрел в пространство широкими, тёмными, удивительно ясными глазами. Её руки, лежащие на одеяле, дрогнули. Она не хотела. Она боялась. Боялась этой связи, этого последнего, нерушимого оков, что прикуёт её к жизни, которую она так отчаянно жаждала покинуть. Но её руки… её руки помнили. Помнили вес Артура. Помнили хрупкость Арианы. Помнили тепло Луны. Она медленно, с невероятным усилием, подняла ослабевшие руки. Том, не говоря ни слова, так же медленно и осторожно протянул ей ребёнка. Холодок ужаса пронзил её, когда тёплый, живой комочек оказался у неё на груди. Она ждала, что её охватит отвращение, что её душа восстанет. Но тело, её предательское, мудрое тело, сжалилось над ней. Оно помнило. Мускулы сами настроились на привычный, выстраданный ритм укачивания. Ладонь сама легла на маленькую спинку, ощущая под пальцами ровное, быстрое биение сердца. Она смотрела на него. На его лицо. В нём действительно был Том. Но было и что-то ещё. Что-то своё. Что-то беззащитное и новое. Она не почувствовала любви. Слишком много боли лежало между ними. Но пустота в её глазах дрогнула, уступив место чему-то другому — горькой, безмерной печали и странному, пронзительному спокойствию. Том наблюдал за ними, его лицо снова было маской. Но в глубине его взгляда, возможно, лишь на секунду, промелькнуло нечто, что можно было принять за понимание. Он дал ей не прощение и не любовь. Он дал ей последнее воспоминание. Последний, горький и прекрасный дар материнства перед самым концом. И в этой жестокости была своя, извращённая, бесчеловечная правда.