...
3 января 2025 г., 14:48
Жутковато тихий дом с блеклыми цветами и тусклым светом — для него норма. Ничего необычного, ничего особенно мрачного. Отдаленное стрекотание сверчков можно услышать около окна, где сморщенное растение, отчаянно нуждающееся в воде, цепляется за остатки своей жизненной силы. Лакрица не обращает на это никакого внимания — завтра обещали дождь, так что не было смысла его поливать. К тому же, растения выглядели гораздо лучше с коричневым, высохшим видом.
Он открывает ещё один шкафчик и вздыхает в знак поражения. В прошлую вылазку он забыл взять побольше закусок, поэтому поздним вечером ему захотелось печенья, и он во второй раз обшарил кухню. Наверняка в дальних шкафчиках, куда он не мог заглянуть, осталось немного печенек?
Лакрица собирается забраться на табуретку, чтобы просмотреть верхние полки, как вдруг слышит знакомый звук, с которым его сосед по комнате прочищает горло — у входа в кухню стоит Чоко с кружкой чая в руке.
Лакрица задвигает табурет на место, как будто ничего необычного не происходит. Он прекрасно осознает, что расстояние между ними сокращается, когда Чоко подносит свою кружку к раковине, но какая была причина так нервничать? Он проводит рукой по взъерошенным волосам и продолжает рыться в шкафах и ящиках, на этот раз больше для того, чтобы выглядеть занятым, чем для чего-либо ещё.
«Ты что-то ищешь?»
Лакрица слишком быстро оборачивается, размахивая руками в воздухе.
«Нет, нет. Просто ищу, чем бы перекусить. Здесь ничего нет. Так что... да». Лакрица озорно улыбается, когда на его неловкий смех наступает тишина. Взгляд Чоко устремлен на его обнаженные запястья.
Руки Лакрицы опускаются так же быстро, как и сердце.
Он снял повязки только для того, чтобы дать запястьям немного подышать, не ожидая увидеть кого-нибудь в столь поздний час. Досадная оплошность — он лучше других знал, что удача имеет забавный способ никогда не находить его.
Чоко делает небольшой шаг вперёд, и Лакрица отходит на безопасное расстояние, прижимаясь спиной к тумбе. Его сердце замирает при виде того, как Лакрица отводит взгляд, как он опускает голову и обнимает себя руками, отчего выглядит ещё более хрупким.
«Лакрица...?»
И можно подумать, что буквы сделаны из кинжалов — так Лакрица вздрагивает при озвучивании своего имени.
Как мягко оно слетало с губ Чоко и как нежно задерживалось в воздухе между ними. Но всё, о чем мог думать Лакрица, — это о том, как ужасно слышать, что его имя несет в себе эту запретную сладость.
Ногти Лакрицы впиваются в ткань рукавов, когда он только больше натягивает их. Выступающие линии на его коже задевают материал, каждая попытка выжигается в коже и памяти. Они были неприглядны.
Тогда почему... Почему прикосновения Чоко так нежны, когда он убирает руки с рукавов? Почему в его глазах отражается чувство вины, когда они падают на обезображенные следы на запястьях?
Лакрица чувствует себя вынужденным извиниться.
«Я-» Он задыхается на первом слове. «Я...»
«Посмотри на меня» шепчет Чоко. Он нежно прижимает руку к щеке Лакрицы, большим пальцем смахивая слезу. Но на его просьбу Лакрица лишь качает головой.
Лакрица не верит, что сможет вынести беспокойство в выражении лица Чоко. Возможно, беспокойство — слишком обнадеживающее слово. Скорее жалость. Или отвращение. Он не хотел видеть ничего из этого. Не было абсолютно никакой причины, чтобы кто-то тратил свое время на беспокойство о нем, не говоря уже о том, чтобы признать, что что-то не так.
Он уже подумывает отвести руку Чоко от своего лица, но это оказывается непростой задачей. Это единственное, что удерживает его в этот момент, и он только мечтал о таком теплом и нежном прикосновении.
Но Чоко непоколебим. Он обхватывает лицо Лакрицы обеими руками, наклоняя его подбородок вверх, пока их глаза, наконец, не встречаются впервые с тех пор, как он вошел на кухню.
И беспокойство, светящееся в глазах Чоко, заставляет нож впиться в сердце Лакрицы. Чоко не должен беспокоиться, он не должен быть нежным, он даже не должен быть так близко к нему. Лакрица не должен видеть любовь в глубине его глаз, но это всё, что он может чувствовать, и всё, чего он когда-либо хотел.
Возможно, Лакрица снова сможет позволить себе быть эгоистом. В конце концов, именно таким человеком он и был. Что плохого в том, чтобы обмануть себя и поверить, что Чоко действительно небезразличен? Только один раз... просто чтобы узнать, каково это.
Он прижимает ладонь к щеке Чоко.
Чоко тихонько вздыхает, склоняясь к прикосновению Лакрицы, как будто хотел этого целую вечность. Его беспокойство не утихает, но он замечает, что это не свежие раны. Он делает ещё один шаг вперед, так что Лакрице приходится напрячь шею, чтобы встретить его взгляд.
Руки Чоко скользят по щекам Лакрицы, касаются его шеи и ложатся на узкую талию.
У Лакрицы перехватывает дыхание от этого прикосновения, и она не может понять, с какой нежностью Чоко держит его. Как будто он не был создан для того, чтобы быть отброшенным как мусор. Как будто... он был чем-то ценным.
Одним легким движением Чоко поднимает Лакрицу и усаживает на тумбу, одновременно ловя его губы в поцелуе. Его руки осторожно проникают под верх Лакрицы и ласкают теплую кожу.
Лакрица выгибается навстречу прикосновениям с тихим стоном, а его пальцы пробираются сквозь шелковистые волосы Чоко. Дрожь пробегает по его позвоночнику, когда он обхватывает ногами талию Чоко, притягивая его ближе. Отчаяние бурлит в нем, когда все желания, которые он так долго держал в себе, берут верх над его чувствами.
Чоко подстёгивает ответная реакция Лакрицы. Он осыпает поцелуями его челюсть и горло, заставляя вздрагивать, вздыхать и дергать его за волосы.
Чоко возвращается с поцелуем ко рту Лакрицы, где нежно и осторожно проводит кончиком языка по уголку губ. Лакрица размыкает рот с тихим вздохом, вздрагивая от тепла и шквала ощущений, которые следуют за этим. Его пальцы впиваются в плечи Чоко, цепляясь за ткань, пока Чоко оставляет его слабым и дрожащим от желания.
Чоко шепчет похвалы между поцелуями в шею, а его хватка на талии Лакрицы становится все крепче с каждым разом, когда ногти Лакрицы впиваются в его кожу.
Лакрице трудно переварить всё — от манящих прикосновений к коже до бурного потока эмоций, захлестывающих его сердце. Он никогда не позволял себе представить, что подобное может произойти с ним, тем более с человеком, к которому он подавлял свои чувства. Хотя эти чувства были очень мягкими и нежными по своей природе, они всегда оставляли после себя чувство стыда; он не считал справедливым желать чего-то интимного для себя. Но больше всего смущало то, что Чоко жаждал его. Как он целовал его кожу, словно это был тот самый воздух, которым он должен был дышать. Как будто он хотел именно этого задолго до того, как это случилось.
Лакрица тихонько хнычет, когда Чоко прижимается к нему ещё ближе, его эрекция видна сквозь выпуклость брюк. У Лакрицы голова идет кругом от этого зрелища, и, испытывая прилив плотской потребности, он подает бедра вперёд.
У Чоко перехватывает дыхание. Он стонет у шеи Лакрицы, а его рука скользит к пояснице, прижимая его ближе. Он прижимается к нему, в животе закипает жар от одного только вида того, что Лакрица начинает трение между ними.
Из горла Лакрица вырывается прерывистый стон, а по телу пробегают искры. Его руки сжимают ткань футболки Чоко, а тот с новой силой набрасывается на его шею.
«Чоко», задыхаясь, шепчет Лакрица. «Ах... Прошу...!»
В ответ на его мольбу раздается гулкий стон. Мозолистые руки Чоко обхватывают мягкие бедра Лакрицы, поднимая его ноги выше на талию, чтобы сильнее прижаться к нему, всё более отчаянно. Волнообразные движения бедер Лакрицы выстраиваются в устойчивый ритм, каждый толчок вперёд вырывает воздух из легких Чоко и переполняет его чувства.
Поцелуй прерывается, когда им нужно перевести дыхание.
Глаза Чоко темнеют от желания, когда он пожирает взглядом раскрасневшиеся щеки, приоткрытые губы и тяжелые взлеты и падения груди Лакрицы. Он просовывает руки под подол верха Лакрицы, с благоговением изучая изгибы и впадины его тела. Он слишком долго мечтал прикоснуться к нему вот так, и теперь это похоже на священнодействие. Это почти ритуал, когда он прослеживает каждый дюйм кожи, запечатлевая в памяти каждую реакцию Лакрицы, чтобы помнить, где именно он наиболее чувствителен.
Никто и никогда не смотрел на Лакрицу так. С такой вопиющей, необузданной потребностью. И Боже, от прикосновений Чоко его разум так раскачивается, что он боится потерять сознание. Он начинает задумываться, не является ли все это лихорадочным сном; следствием подавленных фантазий и недостатка самообольщения.
Чоко легонько посасывает трепещущий пульс на шее Лакрицы, извлекая из его горла тихие звуки. Его руки опускаются ниже, скользят по позвоночнику и прогибу спины Лакрицы.
«Чоко—» Лакрица задыхается, от желания его голос становится напряженным.
Ловкие пальцы Чоко проводят по бедрам Лакрицы и дразняще забираются под пояс его брюк. Мягкие звуки стонов и пыхтения доносятся прямо до его члена.
Не в силах сопротивляться, Лакрица выгибается навстречу прикосновениям, отчаянно кивая головой.
Чоко просовывает руку под ткань, чтобы обхватить ноющий член Лакрицы. Лакрица хнычет и упирается бедрами в его руку, когда он начинает поглаживать её, крепко сжимая и не сбавляя темпа.
«Ннгх!— Чоко-» Лакрица задыхается, голос срывается от нужды.
Звук его имени между рваными вдохами Лакрицы заставляет Чоко забыть, как дышать. Это пробуждает в нем острую, неконтролируемую жажду.
Проходит совсем немного времени, и Лакрица достигает пика своего наслаждения. Чоко дёргает запястьем вверх, сминая истекающую головку, и Лакрица видит звёзды.
Чоко упивается прекрасным зрелищем того, как он кончает, и вскоре сам заканчивает будучи нетронутым.
Когда эйфорическая дымка рассеивается, к горлу Лакрицы подкатывает тошнота. Его сердце учащенно забилось по другой причине. Ужасное чувство закрадывается в его желудок.
Было неправильно заставлять Чоко делать это. Неправильно, что это вообще произошло.
Лакрице было так противно заниматься подобным. Что Чоко видел его в таком состоянии и прикасался к нему. Иглы укололи его кожу, а в нутре зашевелилось беспокойство. Ему требуется вся его сила, чтобы проглотить желчь, поднимающуюся в горле.
Чоко беспокоит внезапная перемена в поведении Лакрицы — его тело становится жестким, а дыхание — учащенным и неровным.
Лакрица с силой отталкивает его.
Он погружается в себя, подтягивает колени к груди и зажимает рот и нос рукой, чтобы не вдыхать слишком много воздуха. Пот собирается на лбу, влажная кожа усиливает тошноту.
«Эй, всё в порядке.» шепчет Чоко, хотя не уверен, что Лакрица его слышит. Он думает о том, что, возможно, совершенно неправильно оценил ситуацию и по ошибке причинил ему боль. Не зная, что делать, Чоко выходит из комнаты и через мгновение появляется с одеялом в руках. Сначала он колеблется, но всё же накидывает его на дрожащие плечи Лакрицы, стараясь не прикасаться к нему.
Лакрица мгновенно хватает одеяло, крепко прижимает его к себе, словно это единственное, что может удержать его от падения. Он не может разобрать выражение лица Чоко из-за слез, затуманивающих его зрение. Он не протестует, когда его пеленают и поднимают с тумбы. Их близость вызывает очередную волну тошноты, и Лакрица ещё сильнее прижимает руку ко рту — кислота обжигает горло.
Каждое чувство вины и сожаления пронзает его глубже предыдущего. Он презирает себя за то, что не может чувствовать себя хорошо без последствий. Он сам виноват в том, что потакал себе в первую очередь. Да ещё и с беднягой Чоко... который, возможно, прикоснулся к нему из жалости или просто увидел в нем быстрый способ получить удовольствие.
Нет, нет, нет. Как он мог подумать о нем что-то настолько ужасное? От стыда у него в животе завязываются узлы.
Чоко несёт Лакрицу в спальню и осторожно кладет на матрас. Он сопротивляется желанию откинуть волосы Лакрицы со лба, чувствуя себя беспомощным в попытке не усугубить ситуацию.
«Я сейчас вернусь» — он накидывает на него ещё одно одеяло. «Я приготовлю тебе теплую ванну».
Лакрица сворачивается калачиком, слушая, как шаги Чоко удаляются вдаль. Он начинает считать нитки в своём одеяле, сосредоточившись, пока не чувствует, что его дыхание становится спокойным. Желчь в горле утихает, но боль остается. До его ушей доносится шум крана, и он не может не думать о том, сколько неприятностей он причинил Чоко своим бесполезным поведением.
Нет смысла испытывать такое удовольствие, если каждый раз придется проходить через это. Равноценный минимум для максимума, это справедливо — при условии, что он не будет втягивать в это других людей.
Когда Чоко возвращается, он садится со скрещенными ногами на пол у изножья кровати: достаточно близко, чтобы чувствовать себя уверенно, но достаточно далеко, чтобы дать Лакрице пространства.
«Ванна готова, можешь прийти когда захочешь». говорит Чоко, его голос тихий и низкий.
Лакрица ничего не отвечает, но упоминание о ванне заставляет его обратить внимание на неприятную липкость в штанах и пот, выступивший под одеялами. Мысль о мытье вдруг становится очень привлекательной. Он высовывает голову из-под одеяла, чтобы взглянуть на Чоко; тот опускает голову, озабоченно ковыряя кожу в уголках ногтей.
Они оба остаются в таком положении некоторое время. Секунды, минуты — Лакрица не уверен. Единственными звуками являются слабое гудение ламп и редкий скрип труб. Лакрица шевелится под морем одеял, уверенно садится и свесив ноги через край кровати, выпутывается из них. Чоко поднимается с пола и протягивает руку на полпути.
Лакрица отводит глаза в знак отказа, обнимая себя руками, чтобы обрести равновесие на ногах. Он всё время готовится к тому, что Чоко всё это надоест и он просто уйдет. Он бы не стал его винить, если он так поступил. Но пока что он остается, поэтому старается не думать об этом.
Чоко ведет его в ванную, и успокаивающий аромат лаванды окутывает его чувства, как только он входит. От того, что он видит дальше, в уголках его глаз появляются слезы.
Пузырьки.
Чоко приготовил ему лавандовую ванну с пузырьками.
Потеряв дар речи, Лакрица оборачивается, чтобы посмотреть на Чоко, но тот стоит спиной к двери. Он ловит себя на том, что, раздеваясь и бросая испачканную одежду в корзину для белья, возится с пуговицей на брюках и воротником рубашки. Он окунает кончики пальцев ног в ванну — она идеальной температуры, — прежде чем войти внутрь и погрузить свое тело в тепло. Тугие узлы в его мышцах тают как масло.
Чоко поворачивается и тянется к корзине с бельем.
«Подожди, не надо. Я позабочусь об этом». быстро говорит Лакрица, едва не вылезая из ванны в порыве паники.
«Всё в порядке. Я...» Чоко замялся. «Мне тоже нужно переодеться».
Они долго смотрят друг на друга, пока Лакрица не проклинает себя за то, что бросил взгляд на свою промежность. Они оба смущенно отводят взгляд. Чоко поворачивается, чтобы уйти с корзиной в руках.
«Ты-» Лакрица обрывает себя. Он должен позволить Чоко побыть с ним наедине, особенно после того, как он всё это подготовил.
«Я сейчас вернусь».
Сердце Лакрицы замирает.
Если бы не лавандовые пузырьки, он мог просто вырвать себе волосы. Мысль о том, что Чоко позаботится о его испачканной одежде, заставляет его чувствовать себя скорее виноватым, чем смущенным. Он делает глубокий вдох и опускает тело ниже, погружая голову в воду и заглушая свои мысли.
Когда Чоко возвращается, на нем уже свежие рубашка и брюки. В чистой одежде он чувствует себя гораздо лучше, и, судя по всему, у Лакрицы тоже улучшилось настроение. Он подтаскивает короткий табурет из-под раковины к ванне. В руках у него бутылочка с шампунем, и он поднимает брови на Лакрицу в немом вопросе.
Первая мысль Лакрицы — схватить бутылку и самим заняться этим, но мягкость во взгляде Чоко заставляет его почувствовать, что всё будет в порядке, если он разрешит. Только на этот раз.
Чоко выдавливает шампунь на ладонь и вспенивает его между ними, а затем легкими движениями наносит средство на волосы Лакрицы. Он массирует кожу головы, стараясь, чтобы пена не попала в глаза и уши.
Лакрица закрывает глаза, уверенный, что всё это, должно быть, сон.
Чоко откидывает голову Лакрицы назад, прикрывая ладонью лоб, чтобы защитить глаза, пока смывает шампунь. Затем он берет кондиционер и наносит небольшое количество, после чего пальцами расчесывает спутанные волосы Лакрицы.
Лакрица подумывает о том, чтобы заснуть прямо там и сейчас. Конечно, Чоко будет держать его голову над водой, и ему не придется ни о чем беспокоиться. Но он решает, что для одной ночи достаточно плохих решений, и заставляет себя открыть глаза. Он бездумно играет с перламутровыми пузырьками, плавающими на поверхности воды. Их стало гораздо меньше, так что ему придется покинуть ванну, пока он не потерял их остатки.
Чоко отодвигает табуретку на край ванны и прочищает горло, устремив взгляд на кафельный пол. Он всегда боялся переступить грань дозволенного — Лакрица всегда была таким неуловимым и своенравным, и он никогда не мог сказать, есть ли шанс, что его чувства окажутся взаимными. И от мысли, что он мог ответить на его привязанность из-за неуместных эмоций, у него заурчало в животе от чувства вины.
«Мне... жаль, если я сделал что-то, чего ты не хотел». Чоко хрипло говорит, поднимая глаза и встречаясь взглядом с Лакрицей. «Мне показалось... мне показалось, что ты тоже этого хочешь».
Лакрица решительно качает головой и хватается за край ванны. «Нет, нет. Не говори так. Я хотел этого». Он делает дрожащий вдох, чтобы голос не сорвался. «Я действительно хотел этого».
Выражение лица Чоко остается неубежденным, но он всё равно кивает. Возможно, со временем он это поймет. Сейчас важно то, что, несмотря на покрасневшие глаза и покрытые пятнами щеки Лакрицы, он выглядит гораздо более настоящим и гораздо более приземленным.
Этого было достаточно в данный момент.
***
Выйдя из ванны и переодевшись в свежую одежду, Лакрица чувствовал себя значительно лучше. Сейчас он сидит на столе в своей спальне, а Чоко роется в аптечке. Лакрица пыталась убедить его, что шрамы можно оставить, но он понял, что чем меньше он сопротивляется, тем меньше Чоко хмурится, поэтому неохотно подчиняется его заботам, не имея особого выбора. Чоко берет Лакрицу за запястья, едва ощутимо касаясь. Он смотрит на него, возможно, дольше, чем собирался; Лакрица вздрагивает от беспокойства, чувствуя сильное желание прикрыть руки. Одно дело, когда их кто-то осматривает, но, увидев их своими глазами, он почувствовал глубокую неприязнь. Он считал их довольно ужасными и не мог понять, как Чоко может смотреть на них, не отворачиваясь с отвращением. Впрочем, сегодня вечером Чоко не отреагировал ни на одно из его искаженных ожиданий. Чоко поднимает руки Лакрицы и прижимает к своим щекам. Его брови сведены вместе, как будто боль проникает в его собственную кожу. Его слезы смачивают шрамы на одной руке, заставляя их гореть и опухать. Несмотря на боль, это заставляет Лакрицу подавить слабый смех. Неожиданный звук привлекает внимание Чоко, который ищет взглядом Лакрицу, а затем смотрит на свое запястье. Заметив раздражение на коже, он делает двойное движение. «О, Боже...» — вздрагивает Чоко, его руки шарят по аптечке в надежде найти что-нибудь, что могло бы её успокоить. Лакрица снова хихикает, в его голосе больше сердечности. «Всё хорошо, всё хорошо. Не волнуйся». Настала его очередь прижаться к щеке Чоко и унять его кратковременную панику. Ему и в голову не приходило, что кто-то другой почувствует боль от этих ран, или что он может прикоснуться к Чоко с такой нежностью, не задумываясь. Выражение лица Чоко смягчается от его гарантий. Он поворачивает голову и нежно целует ладонь Лакрицы. «Я всегда волнуюсь за тебя, — пробормотал он. «Ничего не могу с собой поделать». «Ты не должен...» удрученно шепчет Лакрица, стараясь не замечать, как замирает сердце от этого признания. «Я не...» «—Ты да.» мягко настаивает Чоко. Он снова наклоняет голову Лакрицы, сближая их лица так, что их носы соприкасаются, а дыхание смешивается. «Ты для меня». Сердце Лакрицы болезненно колотится в груди. Ему отчаянно хочется поверить словам Чоко, принять их без сомнений. Если бы только отбросить свои неуверенность и убогую самооценку было не так сложно. Но искренность слов Чоко вселяет в него надежду — со временем он сможет научиться потакать крошечному эгоизму без последствий. Он не помнит времени, когда он был с кем-то на равных. Он всегда был под чьей-то тенью, часто добровольно, а иногда и нет. Он всегда гнался за кем-то гораздо большим, чем он мог быть, но всегда обнаруживал, что становится всё более ничтожным. Тогда, конечно, лучше всего было бы служить величайшим? Но они относились к нему так же пренебрежительно, как и он сам. И даже находясь в рабстве у лучших, он оказывался таким же ничтожным, как и раньше. В такие редкие моменты, застывшие во времени и удаленные от жестокости мира, он не чувствовал себя таким уж никчемным. Чоко смачивает ватный диск антибиотической мазью и слегка прикладывает его к неглубоким ранам. Они почти зажили, и кожа вокруг них не загрубела после купания. Он разворачивает стерильную повязку и аккуратно обматывает обе руки Лакрицы, чтобы защитить её от возможной инфекции. Когда он удовлетворен своей работой, он подносит обе руки Лакрицы к губам и проводит легкими поцелуями по пальцам, словно это самая естественная вещь в мире. В глазах Лакрицы блестят слезы. Он прижимает затяжной поцелуй к уголку рта Чоко, надеясь передать всю глубину своей тоски. Может быть, несмотря на всё это, у него была компания. И, может быть, это нормально — иметь руку, чтобы держаться за неё в тени.
