Бета

***

— Проведешь со мной течку? Минхо отрывается от его шеи и смотрит своими внимательными кошачьими глазами, а у Сынмина внутри все переворачивается. Он отчаянно этого хочет. Он знает, что Чонин его не подпустит к себе, а лезть к Джисону или Хенджину не хочет сам. Но вот Минхо… Который прижимает его к кровати, смотрит остро и давит запахом. — Слишком долго соображаешь. В чем дело? — спрашивает Минхо и склоняется ниже, проводя языком по шее, касаясь свежего укуса Джисона. Сынмин стонет от отчаяния и выгибается ему навстречу, а Минхо фыркает, тянется рукой вниз и направляет член Сынмина в себя. Он двигается медленно, чувственно и продолжает прожигать взглядом. Сынмин знает, чего тот добивается, знает, что Минхо, в отличие от Чана, смотрит внимательно и многое замечает. Например, то, как близок он с Чанбином в последнее время, как ревностно Чанбин к нему относится. Минхо знает, что Чан не соглашался никого метить, но также знает и то, что самого Сынмина в принципе пометить нельзя, а значит, к стае его надо привязывать другими способами. Например, течкой. И не позволять ему искать любимчиков. Особенно если это взаимно. И не позволять другим привязываться к Сынмину на случай, чтобы, если Чан однажды согласится пометить других, никто не отказался, забеспокоившись о судьбе Сынмина. Сынмин все это прекрасно знает, отлично читает по чужому поведению. — Ну? Сынмо, я, по-твоему, должен тебя упрашивать? Разве ты как член стаи не обязан это сделать? Минхо двигает тазом и сжимает крепкими бедрами Сынмина так, что тот сходит с ума от ощущений. Ни один другой омега не сравнится в этом с Минхо. Джисон тоже доминирует, давит феромонами, а иногда и просто трахает как альфа, но даже он и близко не подходит к тому, чтобы лишить воли, как это может сделать Минхо. А Сынмину нужно этого человека сейчас обмануть, обвести вокруг пальца, причем так, чтобы тот ничего не понял и не заметил. Соображать приходится быстрее, потому что ваниль забивает ноздри и как будто бы начинает доставать до мозга. — Я не могу, Минхо, — жалобно скулит Сынмин, стараясь вслушиваться в свои ощущения и кончить побыстрее. — Это еще почему? — от возмущения Минхо сжимает его внутри себя, царапает когтями по груди, и Сынмина снова выгибает, и он с радостью кончает глубоко внутри, замирая и тяжело дыша. Минхо хмурится и недоуменно его разглядывает. — Вот поэтому, — шепчет Сынмин, тяжело облизывая губы и понимая, что он нашел отличную причину, — вот поэтому я не могу, Минхо. Что я тебе дам? Ты будешь хотеть большего, требовать большего, ты попросишь узел, а я… всего лишь бета. — Но… — Минхо соскальзывает с него и ложится рядом, обнимая и смотря куда-то в сторону. Между его бровей залегает морщина, и Сынмин со вздохом сожаления прижимается к нему и шепчет, касаясь губами обнаженной груди. — Я знаю, что я не справлюсь. Сначала я думал, что трудно будет только с альфами, но теперь я понимаю, что трудно будет в любом случае. — Но ведь ты хотел этого, разве нет? И как член стаи ты должен в этом участвовать. — Знаю, но я… если я буду с тобой один, ты будешь разочарован, неудовлетворен и, возможно, скажешь мне, что все в порядке, но твой запах… запах разочарованного, обделенного вниманием, все еще возбужденного омеги тебя выдаст. А если с нами будет другой альфа… Минхо вздрагивает, и Сынмин понимает, что попал в точку. Минхо вовсе не планировал быть с ним один на один. — Минхо, пойми, если там будет другой альфа, я буду просто ненужным, неполноценным дополнением к нему. Мне больно это признавать, но, кажется, я… действительно не создан для того, чтобы увидеть вас в ваш период. Сынмин врет Минхо, чтобы тот отстал, но при этом сам чувствует, что внутри что-то с хрустом ломается. Ему на самом деле не так уж и жаль из-за того, что он не сможет полноценно заменить омегам альфу, но вот то, что он не может быть ни альфой, ни омегой для Чанбина, рвет его внутренности в клочья. Он каждый раз думает, что успокаивается, что находит равновесие внутри себя, но что-то происходит, что-то, как, например, этот разговор с Минхо, и Сынмин вспоминает вновь — он не потечет, не сойдет с ума, вряд ли сможет принять несколько узлов подряд, и все укусы, оставленные его альфой, сойдут с него через пару недель. Исчезнут без следа. Сынмин скулит от отчаяния, а Минхо, не зная, о чем он думает, тут же касается его лица пальцами и тянет к себе. — Прости меня, слышишь? Мне очень жаль, я на самом деле не хотел тебя расстроить. Я просто хотел… чтобы мы стали ближе, все мы, а не только ты и Чанбин. Минхо не скрывает своих намерений, а Сынмин смотрит на него исподлобья и игнорирует мягкие поцелуи. — Ты можешь провести свою течку с Бином, разве нет? Заодно разведешь нас по углам, если тебе так хочется. Зачем ты пришел мучать этим предложением меня? Ты сделал это специально, зная, что я слабее и что мне будет больнее? Минхо тяжело вздыхает, поднимается с постели и накидывает на себя халат. Сынмин видит, что он все еще возбужден, но его ваниль горчит, выдавая его расстроенные чувства. Сынмин знает, что задел его, знает, что попал в точку, знает, что заставил переживать и стыдиться своего поведения. Поступать так нехорошо, и Сынмин в другой ситуации обязательно кинулся бы следом, извинялся и попытался обнять или поцеловать, но сейчас он лежит и думает лишь о Чанбине. Чанбине, который никогда ему не достанется. Который проведет с Минхо течку. А потом и гон. С Минхо или с любым другим омегой. Сынмин представляет, как Минхо будет течь для него, каким он будет вкусным и сладким, каким послушным, податливым и мягким. Как набухнут его соски, как мягче станет фигура, как он будет мурчать, стонать и крутить идеальной задницей, выпрашивая узел. Как ярко, сильно и совершенно обезоруживающе будет пахнуть. Сынмин всхлипывает, зарывается носом в подушку и орет от отчаяния. Эти мысли посещают его стабильно, он постоянно об этом думает, он мечется от желания быть для Чанбина то альфой, то омегой, но если с ролью альфы он может справиться хотя бы процентов на пятьдесят, то вот с ролью омеги… Нет в нем ничего от омеги. Ни запаха, ни течек, ни мягкости, ничего. Он справлялся с этим раньше, но сегодня, кажется, он достиг своего предела. Сынмин кидается к шкафу, зарывается в самый дальний угол, достает оттуда сумку и рысью бежит в комнату Чанбина. Тот на работе сейчас и его не будет до вечера, так что Сынмин плотно прикрывает дверь, подходит к кровати и кладет сумку рядом. Он достает оттуда флакон с мутной жидкостью и смотрит на него с сомнением. Он купил это, когда был в отпуске со стаей, в другой стране, и там ему пообещали, что эта штука поможет ему достигнуть состояния, близкого к омеге, затуманенного феромонами. Сынмин читал о таком, но в Корее это купить было невозможно, так что он тайком привез этот флакон из другой страны. А еще духи с феромонами. Сынмин откручивает колпачок и залпом выпивает, а потом быстро достает духи и обливается ими с ног до головы. Сознание слегка мутнеет, и он чувствует эйфорию и легкость. Он забирается к Чанбину в кровать и мурчит, перекатываясь с одного бока на другой, пытаясь искупаться в запахе своего альфы. Боль отпускает его, и тяжелые мысли покидают голову, оставляя после себя только странную легкость и желание завернуться в подушку, особо сильно пахнущую Чанбином. Возможно, в этом вареве действительно содержались феромоны омег, потому что сейчас запах Чанбина кажется ему особенно притягательным и вкусным. Сынмин любит его до одурения, но сейчас, от едва различимых древесных нот, у него встает как по щелчку и он трется стояком о чужое одеяло, мелко постанывая. Когда Чанбин увидит этот беспорядок, он, наверное, будет ругаться. Сынмин сначала скулит, а потом улыбается — разве его альфа будет зол на него, если он так ждет и скучает? Наверное, Чанбин тоже был бы рад, если бы Сынмин был омегой. Он ведь сам сказал, что наплевал бы на запреты и сделал бы его своим. Сынмин мурчит от этого воспоминания и гладит себя. Он хочет почувствовать Чанбина внутри, он хочет чертов узел, и обычный страх того, что он просто не справится с этим, внезапно отходит на второй план. Феликс ведь сказал, что Чанбин с катушек не слетает никогда, да и Джисон его в гоне не боится, а значит, Чанбин будет с ним самым нежным, самым внимательным, позаботится о нем. Сынмин вдруг подскакивает, быстро идет к шкафу, вытаскивает оттуда вещи и ворохом кидает к Чанбину на кровать. Думает пару секунд и идет в смежную ванну и приносит вещи из корзины для белья. Они восхитительно одуряюще пахнут Чанбином. Туман в голове потихоньку рассеивается, но Сынмин не чувствует сожалений по поводу того, что эта штука имеет такое краткосрочное действие. Плевать, если он и так возбуждается от одной мысли о Чанбине. А еще он думает о том, что построить гнездо было очень хорошо, ведь альфам нравится такое, да? Течные омеги укладывают подушки, одеяла и пледы вокруг своего ложа, мурчат, вертятся и напевают. Сынмин хоть и не был с омегой в течку, но он часто, уже ближе к ее концу, помогал омегам стаи, приносил им еду и воду и видел эти мягкие нагромождения. Хенджин говорил, что это успокаивает и придает уверенности, а когда альфа хвалит гнездо, то можно вообще рассудка от восторга лишиться. Минхо и Чонин говорили, что это убеждает их в безопасности, ведь правильный, хорошо воспитанный альфа, никогда не полезет к омеге в гнездо без разрешения. Этот ритуал является древним, но даже в современном мире многие альфы касаются своих омег в гнезде, только когда те дают разрешение. Сынмин не видит в этом ничего особенного, но, когда он раскладывает вокруг себя толстовки и штаны Чанбина, ему становится вдруг намного лучше. Он окружен запахом своего альфы, он чувствуется отовсюду, куда ни поверни голову, и внезапно это приносит и чувство комфорта, и чувство безопасности, а также удовлетворение. Он близок со своим альфой достаточно для того, чтобы разворошить все его вещи, и знает, что его за это не отругают. Сынмин улыбается этой мысли, мягко касаясь пальцами рубашки Чанбина, в которой тот ходил вчера. А потом Сынмин переворачивается на живот и трется об одеяло, заводя руку назад и касаясь себя пальцами. Он так восхитительно растянут, его альфе бы понравилось. Сейчас от него пахнет духами с феромонами, и, возможно, это бы привлекло альфу намного сильнее, чем просто один вид его голой задницы. Сынмин замирает, а потом тянется вниз к сумке и достает оттуда специальный шприц и бутылку со смазкой. Он думал об этом уже давно, все купил для этого, но не решился продемонстрировать Чанбину. Сейчас же он, закусив губу от усердия, закачивает в себя один шприц со смазкой за другим. Он сбивается со счета на пятнадцатом, но не останавливается, даже когда чувствует себя полным. У омег много смазки, она пачкает постель, делает ее мокрой, но альфам это нравится. Это кажется неудобным, но альфы сходят с ума от запаха влаги и готовы носить свою омегу на руках в такие моменты. Или трахать до обморока. Сынмин мурчит и переворачивается на спину, разводя широко ноги и щипая себя за соски, чтобы они припухли и покраснели. Он трогает себя, глубоко дышит и напрягается, позволяя части смазки вытекать из его дырочки, имитируя течку. Ему нравится это ощущение, он так бы хотел, чтобы оно с ним было всегда. Промокать от одного взгляда на своего альфу, пачкать штаны и белье в общественном месте, краснеть, смущаться и заставлять альфу смотреть на него голодно. Сынмин знает, почему Хенджин часто носит юбки — тот течет, просто когда слышит голос Феликса. И Сынмин тоже хочет течь, он хочет, чтобы Чанбин смотрел на него так же, почти безумно, как Феликс смотрит на Хенджина. Сынмин не сомневается в любви Чанбина, но вот страсть, звериная жажда, похоть… что он может предложить альфе, будучи всего лишь бетой? Лишь имитацию. Сынмин думает об этом, закусив пальцы и лаская себя, сжимаясь и выталкивая новые порции смазки. Сожаления мешаются с возбуждением и фантазиями о несбыточном, и Сынмин почти кончает, когда дверь в комнату открывается и заходит Чанбин. Он замирает на месте, ошарашенно глядя на Сынмина, а тот таращится в ответ. Удушающий запах духов с омежьми феромонами, раскиданная одежда, мокрая от смазки постель… — Чаги-я, что происходит? — хрипит Чанбин, а Сынмину требуется секунда на раздумья, и он вскакивает и опрометью несется в душ, закрываясь там на замок. Он слышит грохот и маты, слышит вопль Чанбина о том, чтобы Сынмин немедленно открыл дверь, но он игнорирует все и залезает в душ, отчаянно пытаясь смыть с себя свои жалкие попытки превратиться в омегу. Мысль о том, что он выглядел именно жалко и никак иначе, пронзает Сынмина, и он сгибается пополам и хрипит от отчаяния. — Впусти меня немедленно! Не заставляй меня приказывать тебе! Чанбин беснуется за дверью, а Сынмин, чувствуя горячие дорожки слез на щеках, раздумывает, сможет ли вода заглушить голос Чанбина, если тот его действительно использует. Это единственное, что роднит его с омегами, — он вынужден подчиняться голосу альфы. Вот и все, вот и все сходства. Становится еще больнее. — Уходи, прошу тебя, не ломай меня окончательно, — шепчет Сынмин, зная, что его не услышат, а потом орет во все горло, — убирайся! Искусственные феромоны душат его и не хотят смываться. Там, в комнате, они казались ему приятными, а теперь их химозность, искусственность, фальшивость — становятся очевидными. Где эта приторная сладость, а где солнечные апельсины Хенджина? Или горький терпкий шоколад Джисона? Или спелая ароматная клубника Чонина, от вкуса которой кажется, что ты прямо с грядки сорвал сочный сладкий плод? Или, может быть, тонкая изысканная ваниль Минхо? Сынмин плачет, сползая по стенке вниз, а дверь в ванну скрипит, трещит и распахивается — Чанбин выдирает замок с мясом, врывается внутрь и смотрит на Сынмина светящимися безумными глазами. Сынмин лишь на секунду убирает руки от лица, смотрит на него кривясь, а потом снова прячется и тихо плачет, чувствуя, как из него все продолжает течь смазка. Тоже, конечно же, фальшивая. — Сынмин… Руки, что его касаются, на удивление нежные, аккуратные. Чанбин подхватывает его, выносит из душевой кабинки и несет в рядом стоящую ванну. Он кладет его, секунду разглядывает лужицу смазки между ног Сынмина, а потом вздыхает и включает теплую воду, наполняя ванную. На Чанбине нет лица, он белый, как полотно, его руки дрожат, но он все равно берет в руки мочалку, гель для душа и аккуратно проходится по Сынмину, смывая с него чужой неправильный запах. И внезапно у него получается, Сынмин вдыхает полной грудью и чувствует только яркие древесные ноты, оседающие на языке, и никакой приторной ужасной сладости. Чанбин купает его, потом вытирает пушистым полотенцем и, взяв на руки, несет в постель. Он видит ворох одежды, лужицу смазки и шприц, тяжело вздыхает и усаживает Сынмина в кресло, а сам убирает все с постели, сдирает влажную простынь, находит в комоде другое одеяло и плед и стелет на постель, а потом несет туда Сынмина. Они долго лежат лицом к лицу, глядя друг другу в глаза, и Сынмин тихо всхлипывает, понимая, что ему надо высказать то, что мучает его столько времени. Он не сомневается, что Чанбин понял и так, но ему просто надо выговориться. — Знаешь, я... — начинает он, но Чанбин качает головой и перебивает. — Ты для меня самый желанный. Самый красивый и самый вкусный, Сынмин. Ты, а не чертов запах или смазка. Я люблю тебя, а не твой вторичный пол, понимаешь? Я люблю тебя. Сынмин хочет что-то возразить, но вдруг понимает, что глаза Чанбина краснеют. Тот дышит тяжело, впивается взглядом и раздувает ноздри, а его запах становится таким… Сынмин думал, что альфа в гон пахнет невыносимо, но он дуреет от того, как запах Чанбина будто заполняет его изнутри. — Иди ко мне, — говорит Чанбин, и Сынмин тут же подползает к нему, ложится сверху и тянется за поцелуем. Длинные клыки ранят кожу, но Сынмин не жалуется, а только улыбается в поцелуй. Чанбин шарит по его телу, касается трепетно, но не скрывая своего желания, и Сынмин трется членом о его член и постанывает от ощущений. Он снова возбуждается, от запаха Чанбина, от его неприкрытого желания, от его власти, которая вроде ни в чем и не проявляется, а Сынмин уже готов на колени перед ним встать и ползать в ногах, скуля и выпрашивая внимание. Он все для Чанбина сделает. А Чанбин сжимает пальцы на ягодицах, и его длинные когти ранят кожу до крови. Сынмин стонет, но не отстраняется и не ругается. У Чанбина явно начинается гон, и он хочет, чтобы Сынмин остался, а сам Сынмин плевать хотел на последствия и на возможности собственного тела — все, что он хочет, это быть с Чанбином и отдать ему всего себя. Дверь открывается снова, и Сынмин слышит пораженный голос Джисона: — Хен, у тебя гон? Боже мой, отпусти Сынмина. — Нет, убирайся, — тут же рявкает Чанбин переворачивая их и подминая Сынмина под себя, — он мой! — Да понял я, понял, но… может быть, мне остаться? Он же бета, Чанбин, ты же знаешь, что он может не выдерж… — Проваливай! — ревет Чанбин, используя голос, и Джисон отчаянно скулит, но уходит, прикрывая дверь и не решаясь присоединиться без разрешения альфы. Сынмин еще успевает услышать, как за закрытой доверью он зовет Минхо. — Ты только мой, мой, — теперь уже ласково мурчит Чанбин и впивается укусом в шею, туда, где у омег расположена железа. Он держит Сынмина клыками, позволяя крови стекать по шее и груди, пачкать кровать. Чанбин кусает раз за разом, ранит губы клыками, царапает когтями, пуская кровь. Он разводит ноги Сынмина в стороны, касается пальцами бедра, секунду раздумывая, спускается ниже, последовательно оставляя укусы по всему телу и, лишь удовлетворившись видом, скользит внутрь, заполняя собой. В этот момент Сынмин перестает жалеть, что закачал в себя столько смазки. Чанбин двигается в нем, слегка порыкивая, любовно трется носом о шею и не перестает кусать. Вся постель пропитывается кровью Сынмина, в комнате стоит удушающий запах меди, и Сынмин на очередном глубоком толчке вдруг понимает. Кровь — то, чем пахнет он для Чанбина. У него нет запаха, как у омеги, но у него определенно есть запах, по которому его определяет Чанбин — запах его крови. Чанбин всегда пускает ее, всегда не просто кусает, а заставляет кровь течь по коже, отравлять воздух, въедаться в нос. У Сынмина никогда не было запаха. Но внезапно Чанбин его для Сынмина нашел. Подарил ему свой собственный уникальный аромат. Сынмин улыбается и тянет к себе Чанбина за шею и тот, все поняв, оглушительно урчит и подставляет ту сторону, с которой у него находится запаховая железа, сейчас воспаленная, увеличившаяся, продуцирующая феромоны в огромных количествах. И Сынмин кусает Чанбина, впервые прокусывая кожу и тоже чувствуя его вкус. — Я люблю тебя, Бин. Чанбин оглушительно рычит, и Сынмина выгибает от этого звука, не злого недовольного альфы, но альфы, который получил свое, пометил, присвоил. Чанбин садится, тянет его на себя, заставляя оседлать бедра и опуститься до конца на пульсирующий член. Сынмин знает, что они не остановятся, знает, что Чанбину будет мало, но он улыбается этой мысли. — Хочу твой узел, альфа, — шепчет он Чанбину, ухмыляясь и касаясь пальцами окровавленных губ, — ты ведь покажешь мне, как сильно ты меня хочешь, правда? Чанбин стонет, а потом скулит, заглядывая в глаза, шепча что-то неразборчивое, трепетно касается ягодиц и помогает Сынмину двигаться на себе. Сынмин откидывается назад, обнажая свое тело, позволяя Чанбину разглядывать длинную шею со следами меток, плоскую грудь с торчащими, припухшими от щипков сосками. Он гладит свой живот лишь с намеками линий пресса, а Чанбин урчит и тяжело глотает слюну. Он смотрит на Сынмина так жадно, как не смотрел, наверное, никогда, он гладит когтистой рукой живот, и его глаза краснеют и светятся так сильно, что это должно бы напугать. А Сынмин смотрит на него из-под прикрытых век и думает, что хотел бы всю жизнь видеть его таким — возбужденным, открытым в проявлении привязанности, жадным и властным. — Я дам тебе узел, — хрипит Чанбин, — я заполню тебя собой, и ты будешь только моим, будешь принадлежать мне. Звук, который он издает, похож на низкие вибрации, он оглушает Сынмина, а Чанбин тем временем снова валит на кровать и начинает двигаться быстрее, загоняя член до самого упора и заставляя Сынмина вскрикивать. Сынмину кажется, что у него плавится мозг, что физические ощущения вкупе с феромонами альфы в гоне делают с ним что-то странное, то, что он не чувствовал никогда раньше. Он все еще осознает себя, все еще очень остро чувствует каждое касание, каждое яростное движение, каждый сантиметр пульсирующей, готовой излиться плоти Чанбина внутри себя. Но он мурчит и пытается изогнуться, подставить себя, обнажить шею и живот. Громкое мурлыканье вырывается из груди само собой, и Сынмин чувствует, как будто тоже вибрирует изнутри, подстраиваясь под своего альфу, показывая, как ему хорошо. Сынмин прикрывает глаза и все равно видит светящиеся глаза своего любимого человека. Он мелко дышит, молясь, чтобы этот момент наступил как можно скорее. — Еще немного, — шепчет он, облизывая пересохшие, покрывшиеся корочкой губы, — вот так, пометь меня. Рык становится невыносимым, и Сынмин открывает рот в немом крике, кончая и сжимаясь, он теряется на несколько мгновений, не ощущая собственного тела, а когда приходит в себя, чувствует себя пустым и слышит оглушительные вопли. — Уведи его отсюда, живо! Быстрее, блять, не тормози! Кто-то тянет его за собой, ставит на ноги и толкает к выходу, и Сынмин слепо крутит головой, понимая, что от оргазма и удовольствия у него потекли слезы и теперь он плохо видит. Он медленно промаргивается, пытаясь прийти в себя, и не понимает, куда его тащат. — Ты с ума сошел! — орет, как оказалось, Чан, придавливая извивающегося, рычащего Чанбина к кровати, — ты хочешь, чтобы он в больницу после тебя попал? Я понимаю еще течку с омегами, но гон с альфой он не переживет! — Хен, отпусти его, он тебя все равно не понимает, ему нужен омега. Срочно, — Сынмин крутит головой и обнаруживает, что за собой его тащит Феликс. — Отпусти меня, — скулит он, — отпусти, я хочу к Чанбину, я хочу вернуться, он обещал мне, он обещал! — Да уведи его уже! — орет Чан, получая когтями по боку. — И скажи Минхо, чтобы живо сюда шел. И Джисону, если он согласится. Сынмин тоже кричит, и плачет, и пытается вырваться, но Феликс держит его мертвой хваткой и тянет за собой, и Сынмин с ужасом покидает комнату Чанбина, видя, как тот дерется с Чаном, как безумный вращает глазами и вертит головой, издает совершенно нечеловеческие звуки. В нем теперь от зверя больше, чем от человека, а с Сынмином он был совершенно другим. Мягким, нежным, внимательным, страстным. Сынмин в ужасе думает о том, с чем придется иметь дело Минхо и Джисону.

***