Бета

***

— Он переживает, что менее интересен тебе, чем остальные, поэтому хочет эксклюзивности. Но мне все еще надо разобраться во всем, поэтому нам с ним надо будет говорить еще и еще, пока он не доверится до конца, сначала тебе, а потом остальным. — Понятно, — вздыхает Чан, ероша волосы и устало опускаясь рядом с Сынмином на диван в своем кабинете, — я все же предполагал, что Минхо отобьет у него всякое желание сомневаться в себе, но… Чан выглядит уставшим, и Сынмин аккуратно похлопывает его по плечу и сглатывает вязкую слюну — он ходит по очень тонкому краю. — Не думаю, что стоит на него давить, — мягко продолжает Сынмин, — все-таки в обычное время он не отстранен и довольно доверчив. Если ты загонишь его в рамки — будет только хуже. — Я понимаю, да, но период — это важная часть жизни стаи. Он должен учиться коммуницировать с остальными и не впадать в ярость, панику или боязнь за собственное место. Я всегда подстраиваюсь под него, потому что знаю, что иначе он встанет в позу и никого к себе не пустит. Когда нас было трое, он позволял Минхо заботиться о себе в течку, но потом, когда появились Феликс с ребятами и Чанбин, стало совсем плохо. — Время и понимание — все, что ему нужно. — Но в будущем… — Если ты надавишь, никакого будущего не будет, — жестко говорит Сынмин, и явно собиравшийся спорить дальше Чан вдыхает в легкие воздух, а потом расслаблено выдыхает и тихо смеется, мягко урча. — Возможно, ты прав, да. Я никогда не стремился доминировать, и сейчас, вероятно, не время, чтобы начинать. Минхо иного мнения на этот счет, но… даже если отбросить в сторону ваши доводы, я и сам склоняюсь к тому, что вам нужна свобода, а не жесткая рука. Только свободные сбиваются в стаи, а те, кто сидит на цепи, хотят только одного — сбежать. Сынмин мягко улыбается этой мысли, глядя прямо перед собой, и не замечает, как рука Чана ползет по его колену. — Сынмин-а, — томно и низко говорит Чан, — я знаю, что мы договорились не спать друг с другом, знаю. Но если ты вдруг хочешь… Чан тянет его к себе, цепляет за подбородок и тоже целует, и это похоже на то, чем у Сынмина закончился разговор с Чонином. Но Чан целуется не как Чонин — кротко и целомудренно, — а вторгаясь языком в рот, жадно оглаживая бока и прижимая к себе. Он одуряюще пахнет, он доминантный и он вожак, но Сынмин… Помнит, что в постели его сегодня ждет Чанбин. — Чан, — выдыхает он, отстраняясь, — я не хочу выглядеть недоступным или что-то в этом роде, но есть вещи… например, Чонин точно перестанет мне доверять, если узнает, что ты и со мной спишь. Это помимо того, что я до сих пор убежден, что вожаку и бете лучше не иметь сексуальных связей. Это чистая правда, но Сынмин не без сожаления отодвигается от Чана. — Особенно после того, что было в прошлый раз. Ты ведь помнишь, да? Тот смотрит голодно, но все же успокаивается и, легко рассмеявшись, вздыхает: — Извини, да, я помню и тоже согласен с тобой в этом вопросе. Но я не могу отрицать твоей привлекательности. Странное чувство на самом деле: у тебя нет запаха, но ты пахнешь стаей, и это заводит. Но ты прав, да. Мы должны оставаться трезвыми, чтобы справляться с бардаком, так что спокойной ночи, Сынмин-а.

***

Сынмин идет в свою комнату и не понимает, правильно ли он поступил. Он знает, что имел полное право отказывать Чану, что в общем-то должен был ему отказать, но червячок сомнения начинает подтачивать его уверенность. Что бы это изменило? Что бы это могло ему дать? Он заходит в комнату и застает в своей постели Чанбина. Улыбка касается губ, и Сынмин запрыгивает к нему, ныряя под бок, и откровенно ластится. Чанбин чувствует чужой запах, принюхивается и, уловив Чана, сразу же успокаивается. Но Сынмин все равно говорит: — Чан предложил мне переспать с ним, а я отказался. — Ты не хотел? — мягко спрашивает Чанбин, касаясь его щеки кончиками пальцев. — Не знаю, — честно отвечает Сынмин, — я орган управления стаей, как и он, и между нами должны быть другие отношения. И в прошлый раз все вышло из-под контроля. Но я… не знаю. Сынмин внезапно думает о том, сколько раз он делил постель с другими. Он привязан к ним, конечно же, привязан, и он отдает им свою ласку искренне, с удовольствием. Если бы Феликс позвал его присоединиться к ним с Хенджином или Ханом, он бы сделал это. Он, скорее всего, не отказал бы никому другому, но Чан… Сынмин смотрит на Чанбина, понимает, что тот ждал его и слова бы не сказал, если бы Сынмин пришел к нему только что вынырнув из постели другого альфы, вожака. Сынмин вздрагивает и вдруг понимает, что на самом деле отказал бы любому ради того, чтобы прийти сюда, быть здесь с Чанбином. — Ладно, — мягко тянет Чанбин, — раз ты сегодня не в настроении, то тогда давай спать? — Я сказал, что я отказал Чану, а не что я не в настроении. Чанбин молча смотрит на него несколько мгновений, а потом опрокидывает его на лопатки и зависает сверху. — И ты предпочтешь вожаку стаи недоминантного альфу? — Я предпочту тебя любому. Сынмин вздрагивает и жалеет о таких откровенных словах, хочет объясниться, чтобы не испугать Чанбина, но тот вдруг скулит. Очень тихо и коротко, но скулит, совершенно точно. Нет сомнений. И Сынмин тянет его к себе, целуя, запускает руку в темные волосы и прочесывает ногтями кожу. — Как ты хочешь? — спрашивают они в унисон и тихо смеются, глядя друг другу в глаза. — Хочу тебя, — тихо говорит Чанбин, — хочу тебя внутри. — Значит, я хочу быть внутри тебя, — тут же соглашается Сынмин, и сам тянет вниз его белье, а потом и с себя снимает штаны. — Подождешь немного? — спрашивает Чанбин, — я схожу в душ, ладно? Сынмин молча кивает и провожает его голодным взглядом. Он привык подчиняться Чанбину, быть ведомым им, но сейчас ему нужно взять волю в кулак и быть достаточно сильным, чтобы позаботиться о нем. Чанбин возвращается, и он голый, с капельками воды на смуглой коже; и Сынмин подвисает, а тот смеется, стреляя глазами. — Что, Сынмин-а, нравится вид? Сынмин кивает и тяжело сглатывает. Если бы он только мог укусить Чанбина достаточно сильно, оставить след... Но все что он может, это жадно смотреть, как его альфа подходит к кровати и медленно залезает на нее, а потом ложится на спину, разводя ноги в стороны. Сынмин хватает смазку и, выдавив густой гель на пальцы, подвигается к Чанбину, нависает над ним и касается пальцами входа. Он чувствует, что Чанбин расслаблен, он не боится и больше не смущается, а еще смотрит доверчиво и с любопытством. — Это впервые? — все же спрашивает Сынмин, не в силах справиться с чем-то диким, ревностным внутри себя. — Иногда я касался себя пальцами, — отвечает Чанбин, — как ты в студии. — Тебе это нравилось? Ты представлял Чана, да? — ярость и возбуждение смешиваются в дикий коктейль. Сынмин не должен быть таким, не должен испытывать такие эмоции. Но он готов рычать от бессилия, потому что где он, а где доминантный альфа. Оказывается, для них это работает в обе стороны. — Нет, — спокойно говорит Чанбин, — я знал, что это невозможно, знал, что это странно для альфы. До встречи с тобой я никогда всерьез на разрешал себе задуматься о том, что можно хотеть большего. — А потом? — Я представлял тебя. Сынмин растягивает его пальцами и тихо порыкивает. Он почти не чувствует феромонов Чанбина, а собственные словно рвутся наружу, и он не способен их остановить. Он теряет контроль над собственным телом, собственными эмоциями и, что поразительно, феромонами. Такого с ним точно еще не было. Сынмин медленно толкается внутрь, и Чанбин сначала смотрит на него, а потом прикрывает глаза, откидывая голову назад и обнажая шею. В нем до безумия узко, горячо, это совершенно не похоже на то, как бывает с омегой. Сынмин с трудом двигается и почти не дышит. Он знал, что будет так, догадывался, что ощущения будут совершенно отличаться от тех, которые он испытывал раньше. Он спал и с бетами тоже, но, как правило, был снизу даже с ними, и ни один из его партнеров-бет не был девственником. Но Чанбин… — Боже мой, — шепчет Сынмин спустя долгие мгновения, входя наконец полностью. Он чувствует Чанбина так ярко, так полно, в голове будто фейерверки взрываются, а руки дрожат, и Сынмин боится, что он сейчас просто свалится на Чанбина, не выдержав собственного веса. — Сынмин-а… — Ты в порядке? — Сынмин с трудом сосредотачивается и смотрит на Чанбина остро, пытаясь разглядеть признаки дискомфорта. — Определенно, да, — улыбается Чанбин, — подвигайся во мне, прошу тебя. Движения медленные и тягучие. Сынмин несколько раз добавляет смазки, прежде чем признает, что стало по-настоящему комфортно и легко двигаться. Он смотрит на Чанбина неотрывно, а тот смотрит в ответ. Они словно ищут что-то друг в друге, словно пытаются найти ответы на вопросы, которые боятся задавать. Сынмин наклоняется ближе и пытается использовать бета-феромоны, говоря: — Поцелуй меня. Чанбин смеется и легко притягивает его к себе. Сынмин понимает, что у него не вышло, но забывает об этом в ту самую секунду, когда его касаются чужие мягкие губы. Чанбин прижимает его к себе, сжимая руками, как тисками, целует крепко, жадно, обхватывает ногами и бьет пяткой в ягодицу, чтобы двигался быстрее. Сынмин, до этого сдерживающий себя, контролирующий ситуацию, словно оказывается сметен чужим напором. Мысль, дошедшая до него наконец, ошеломляет: Чанбин хочет его, хочет его так. И Сынмин двигается, толкается бедрами сильнее, крутит тазом, пытаясь найти простату, а почувствовав, как Чанбин дергается под ним, толкается в этом направлении. Возбуждение, настоящая похоть дурманят разум, и Сынмин с отчаянием думает, что хочет знать, что Чанбин сейчас чувствует. «Скажи это», — как мантру повторяет он про себя, — «скажи мне!». И вдруг что-то меняется. Чанбин дергает головой, прерывает поцелуй и смотрит на Сынмина широко открытыми глазами. Сынмин видит, как расширяются его зрачки, как Чанбин медленно моргает, а потом… — Я хочу этого, Сынмин-а, хочу чувствовать тебя внутри. Я знаю, что это неправильно, но… — Разве со мной ты чувствуешь себя неправильно? — хрипит Сынмин, сохраняя зрительный контакт, не отпуская Чанбина. — Нет, с тобой я чувствую себя целым. — Тогда отпусти себя, отбрось сомнения. Будь собой, потому что ты — единственный, кого я люблю так сильно, что утопаю в этой привязанности, буквально, тону в ней. И хочу только одного — быть еще ближе. И что-то снова меняется. Чанбин трясет головой, наваждение его отпускает, а Сынмин чувствует себя уставшим, и у него снова крутит в животе, простреливая дальше в солнечное сплетение, но он сжимает зубы и терпит, потому что не может разрушить такой момент. — Сынмин-а, — голос Чанбина такой низкий, что Сынмин покрывается мурашками и хочет заскулить, — давай поменяем позу. Я хочу сесть на твои бедра. — Правда? — глупо спрашивает Сынмин, теряя свою властность. У него было всего несколько минут контроля, и сейчас он понимает, что отдает лидерство Чанбину. Снова. Но совершенно не чувствует от этого разочарования. — Да, надеюсь, тебе будет не сильно тяжело? Выдержишь? Сынмин быстро кивает и садится, облокачиваясь на мягкое изголовье кровати. Чанбин залезает на него, седлает бедра и насаживается на его член, медленно опускаясь до упора. Сынмин замирает и смотрит на Чанбина, дыша открытым ртом. Он не двигается, лишь слегка придерживает Чанбина за талию, а тот двигается сам, насаживаясь на его член, издавая громкие стоны и жмуря глаза от удовольствия. Чанбин упирается рукой в изголовье кровати, судорожно всхлипывает и наклоняет голову, чтобы смотреть прямо в глаза. Сынмин не может отвести от него такого взгляд, он рассматривает, часто моргает и не может в это поверить. Чанбин скачет на его члене, быстро, жадно, почти яростно. Будто годами сдерживаемое желание наконец прорвалось наружу. Альфы не должны подчиняться омегам, они не могут хотеть принадлежать другим альфам, но Сынмин… не альфа и не омега, поэтому с ним Чанбин может быть собой и не бояться осуждения. Вместе они могут быть кем угодно, и в этот момент постоянное острое чувство горечи от собственной неполноценности временно покидает Сынмина, оставляя только желание и нежность. Он гладит Чанбина по горячей коже, касается крепкой накачанной груди, ведет пальцами по вздувшемуся прессу. Он любуется его телом, улыбается, разглядывая его, буквально не меньше, чем в сотый раз. Они так часто были вместе. Каждый день, несколько раз в день, иногда практически целый день, не вылезая из постели и не отрываясь друг от друга. Сынмин изучил его, он может с закрытыми глазами узнать его, коснувшись лишь ключицы. И Сынмин не может этого выдержать. Он хочет больше и дольше, хочет дарить наслаждение бесконечно, но это выше его сил — он снова смотрит Чанбину в глаза, тянет руку, касается пальцами его мягких губ и, зажмурившись, кончает глубоко внутри, а Чанбин даже не останавливается. Он хватает подушечки пальцев губами и всасывает их внутрь, влажно облизывая языком, он мурчит и гудит и только спустя несколько мгновений спрашивает: — Ты кончил? Сынмин кивает, смущенно пофыркивая — звучит как обвинение, хотя он и знает, что это не так. Но глаза Чанбина вдруг загораются красным огнем — он хватает подбородок Сынмина и задирает наверх, сам низко наклоняясь к нему. — Ты кончил, только потому что я попрыгал на тебе, да? Сынмин теряется, не понимая, что должен сделать: оправдаться или подтвердить. У Чанбина взгляд зверя, и Сынмин знает, что Чанбин никогда не теряет контроль, но сейчас контролем там и не пахнет. — Я просто… так сильно хочу тебя, Бин, — лепечет Сынмин, ощущая, как пальцы сжимаются на подбородке, — мне жаль, если разочаровал тебя, знаю, мне нужно было терпеть, но просто ты не сказал, что… Чанбин прикрывает глаза, но они все равно светятся сквозь тонкие веки, и это выглядит жутковато. Чанбин тянет его руку к себе, и они вдвоем обхватывают его член и ласкают вместе, пока Чанбин раскачивается на Сынмине. — Дай мне вторую руку, — не открывая глаз, просит Чанбин, — хочу почувствовать твой вкус. Сынмин не понимает, о чем он, но тянет ему руку, и Чанбин подносит ее к губам, а потом вгрызается в предплечье клыками. Он тянет кровь из вены и глотает ее, урча, и только после этого кончает, брызгая Сынмину на живот спермой. Он расслабляется, отпускает Сынмина, и тот, напрягшись, съезжает вместе с ним вниз, чтобы они оба могли лечь. — Спасибо, — тихо благодарит Чанбин, гладя его по волосам, лаская шею сзади. — Нам же не стоит обсуждать, что это не акт милосердия, да? Ты же понимаешь, почему я это делаю? Чанбин кивает и зарывается в него еще сильнее. — Бин, пожалуйста, скажи это словами. Отбрось свои сомнения. — Или ты сделаешь так, что я их отброшу с твоей помощью? — фыркает Чанбин, а Сынмин холодеет. Чанбин приподнимается на руках и заглядывает ему в глаза, и Сынмин сжимается и пытается отвернуться. — Нет, смотри на меня, — Чанбин в который раз ловит его за подбородок, — смотри на меня, Сынмин. Ты же ведь должен был знать, что я догадаюсь. Я ведь был под похожим влиянием несколько месяцев. Я не чувствую слабых воздействий, но чем сильнее приказ, тем четче я его осознаю. Возможно, остальные нет, но я — да. И мне кажется, что сейчас, сегодня — это было не впервые. — Я делал это не со зла, — тихо оправдывается Сынмин, — но я действительно могу много больше, чем просто успокаивать. Это похоже на ваш голос, только использовать его можно крайне редко и мне потом больно после этого. — Тогда зачем ты это делаешь? — Это стало получаться само собой. Короткие приказы — по сути, мои мысли, которые особенно ярко возникают в голове, окрашенные сильными эмоциями. У меня не всегда получается специально, чаще просто от эмоционального взрыва. Когда я приказал тебе меня поцеловать, на тебя это не подействовало. — Но я ведь все равно это сделал, — фыркает Чанбин. — Да, надеюсь, потому, что ты и правда этого хочешь, — бурчит Сынмин и отворачивается, — я не хочу, чтобы ты думал, что я заставляю тебя. Просто рассказанное тобой не дает мне покоя... про бет-близнецов. — Я знаю, что ты не заставляешь, Сынмин, потому что с тобой я чувствую абсолютно то же, что чувствую, когда тебя нет рядом. Просто не играй в эту игру слишком увлеченно. Ты можешь навредить. — Но я пытаюсь помочь. — Мне? — Нет, Феликсу и Джисону с Хенджином. Чонину с Минхо. — Они разберутся сами. — За столько лет сами не разобрались, что вы аж бету в стаю притащили. А до этого Феликс притащил своих омег в стаю. Моя задача — решать проблему, и я решаю их как могу. Прости, если разочаровал тебя. Чанбин тихо смеется и наконец слезает, позволяя мягкому члену Сынмина выскользнуть из него. Он переворачивает Сынмина набок, берет смазку и проникает в него скользкими пальцами, растягивая, готовя для себя. — Ты меня не разочаровываешь, просто, поправь меня, если я ошибаюсь, но это попытка поиграть в кого-то, кто обладает силой, похожей на альфу. Ты сравнил свое влияние с голосом альфы. Ты не думал, что оно такое, потому что ты пытаешься ему подражать? — Но… — Но у тебя не получается, потому что, когда ты говоришь вслух — никогда ничего не выходит, верно? Чанбин толкается внутрь, и Сынмин громко стонет, теряя мысль. — Я знаю, что тебе нелегко, чаги-я. Ты, наверное, думаешь, что я бесчувственный чурбан, но я знаю, что тебе нелегко. И я хотел бы сделать твою жизнь лучше, но я планировал утопить тебя в своем внимании и заботе. Чтобы ты чувствовал себя любимым и желанным в каждый момент времени и не нуждался в том, чтобы кому-то что-то постоянно доказывать. Давай начнем с этого, ладно? Если не выйдет, придумаем что-то еще, но пока, давай ты не будешь заставлять меня чувствовать к тебе то, что я чувствую и так, сам? Сынмин кивает, растворяясь в глубоких медленных толчках. А потом он вспоминает. — Но ты ведь все равно предпочел бы мне Чана или Феликса, так что… — Оставь ты их в покое, чаги-я, — Чанбин лезет рукой вперед, касаясь пальцами члена Сынмина и окольцовывая его, — то я ревную тебя к Феликсу, то ты ревнуешь меня к нему. Теперь еще и Чан на эту карусель неуверенности заскочил. Хватит, Сынмин-а, оставь это. Мы не должны ревновать к стае, особенно если оба и так прекрасно знаем правду. — Какую? — едва шепчет Сынмин. — Я люблю тебя больше, чем остальных. Я люблю тебя больше, чем стаю. Сынмин замирает на месте и таращится невидяще в темноту. — И я знаю, Сынмин, что ты чувствуешь то же самое. — Мы ведь не должны… — Это ничего не изменит. Это правда, которая ничего не разрушит и никого не сломает. Мы вместе, все мы, но то, что мы с тобой любим друга друга сильнее, чем остальных, не делает нас преступниками. — Я чувствую себя неправильным. — Это из-за того, что ты бета. Ты вынужден тянуться к каждому и для каждого желаешь быть хорошим. Но альфы себя так не ведут, да и омеги тоже. Мы разборчивые, ревнивые и требовательные. И каждый из нас выбирает себе любимого человека, даже если мы любим остальных тоже. Чан ведь любит всех одинаково, да? Ты в этом не сомневаешься? Сынмин качает головой, чувствуя член внутри и с трудом сосредотачиваясь. Чанбин будто специально говорит с ним и двигается в нем, заставляя мозги вскипать. — Но если надо будет сделать выбор. Неважно, что случится, если вдруг однажды… — Чонин, — шепчет Сынмин, совершенно не сомневаясь. — А Феликс? Я уверен, что даже он, если потребуется, примет сторону только одного из своих омег, как бы сильно ни любил второго. Это нормально, Сынмин, мы люди, а не машины, запрограммированные на выдачу равного количества внимания всем окружающим. И мы с тобой пришли последними в эту стаю. Как бы это ни было прискорбно, но мы всегда будем теми, с кем они все провели меньше времени. — Ты правда думаешь, что… но не все считают так же. Некоторые полагают, что мы с тобой поступаем плохо. Сынмин сжимается, чувствуя каждое движение острее, а Чанбин мурчит и поглаживает по плечам, увеличивая темп. — Да, я правда так думаю. Нет, я не согласен с тем, кто думает иначе. Да, я имею право быть несогласным и иметь свое мнение. Да, ты имеешь все те же права, что и я, и остальные. Есть еще вопросы? Сомнения? Сынмин качает головой, чувствуя, как удовольствие затапливает его, лишая возможности дальше говорить и дальше спорить. Он боится, в отличие от Чанбина, и его страхи рвутся наружу и не желают исчезать. И даже чужая любовь, так ярко и открыто демонстрируемая, отчего-то не делает его спокойнее.

***