Бета

***

Сынмин просыпается оттого, что кто-то толкает и тянет из постели Хенджина, что-то тихо ему объясняя. Сынмин морщится, едва разлепляет глаза и видит, как Чан склоняется над Хенджином и что-то быстро ему говорит. Сынмин видит, что настенные часы показывают полдень, а еще разбирает в словах Чана «пожалуйста» и «им надо отдохнуть». Хенджин вылезает из постели и, как был голый, просто уходит, не говоря ни Чану, ни Сынмину ни слова. А Сынмин смотрит на Чана, встречается с ним взглядом и тот вдруг вздрагивает и отворачивается, а потом, кивнув, молча уходит. Сынмин понимает, куда и почему ушел Хенджин, когда, выползя из постели и приняв душ, он доходит до кухни и видит там сидящего в прострации Минхо. Его слегка потряхивает, он весь в синяках и царапинах и выглядит в целом так, будто разгружал вагоны, а не провел сутки с альфой в гоне. Сынмин никогда не видел, чтобы кто-то уходил от Чанбина в таком виде. Тем более не в конце гона, а буквально в самом его начале. — Он невменяемый, — хрипит Минхо, — он ничего не слышит, ничего не осознает. Он не останавливается, набрасывается зверем и… Чан, это буквально невыносимо. С этим надо что-то делать. — Надеюсь, тебе понравилось, — тихо говорит Сынмин, подходя к кофемашине, — ты ведь очень хотел быть к Чанбину поближе и чтобы я был подальше. Должно быть, было весело? Он слышит тишину позади себя, никто из них ничего не говорит, никак не отвечает на его выпад. Сынмин знает, что переходит черту, а еще он знает, что Чанбин мучается не меньше омег, которых вынужден в состоянии горячки терзать. Вчера он не был таким. Он стал таким из-за них. Он слышит громкие стоны и рык, но молча пьет свой кофе и делает вид, что ничего не происходит. — Джисон до сих пор с ним? Все в порядке? — Феликс заходит на кухню вместе с помятым Чонином, и они оба застывают на месте, едва завидя Минхо. — Я отправил к нему Хенджина, — говорит Чан, слегка склоняя голову вниз, будто готовясь спорить. — Что? — тут же вскидывается Феликс, — но почему… — Им надо отдыхать от него. И все равно потом придется вернуться. — А почему отдыхает только Минхо, а не Джисон? — Феликс, пожалуйста. — Пожалуйста, что? Их не жалко? Они и так потерпят? Они меньше устают? Их не стоит хранить, потому что они и так… — Феликс, — шипит Чан, и Феликс подскакивает с места, скалясь. Сынмин встает из-за стола и уходит из дома, выходя на улицу и кутаясь в чью-то наспех вытащенную из шкафа куртку. Она пахнет сладкой клубникой, и Сынмин слегка ежится, но все-таки утыкается в ворот и дышит мелкими порциями. Все, что происходит, кажется ему безумием, но он вдруг понимает, что, даже будучи самым обычным, нормальным бетой, этот конфликт он решать не был бы обязан. Успокоить других, призвать к порядку, разрядить обстановку — если источником и стороной конфликта является кто угодно, но не он сам. А сейчас он в самом эпицентре их раздора, он и есть причина всего происходящего, и поэтому он не обязан разбираться и вести себя здравомысляще. Он имеет право обижаться и высказывать недовольство, он может нападать так же, как Феликс сейчас нападал на Чана. Он не обязан понимать остальных и идти на жертвы в ущерб себе. Поэтому он садится на небольшие качели рядом с домом и медленно раскачивается на них, смотря прямо перед собой и ни о чем не думая. Ему просто нужно дождаться, когда это закончится. Просто нужно дождаться, когда Чанбин придет в себя.

***

Чанбин не приходит в себя ни на следующий день, ни еще через день. Сынмин так привыкает к крикам, рыку и тяжелому запаху, что практически перестает прикрывать уши и почти нормально дышит. Он почти не спит и не может нормально есть, а еще каждую секунду хочет сбежать, но не может выйти из дома. Все, на что его хватает — пару часов на качелях, да несколько десятков кругов вокруг большого дерева рядом с домом. Он возвращается и вслушивается в звуки, звуки агонии и видит, как остальные вынуждены делать то же самое. Феликс и Чан не могут покинуть дом, потому что отвечают за безопасность, и они единственные, кто может справиться с разъяренным Чанбином, а все омеги, кроме Чонина, вынуждены попеременно оставаться с Чанбином, пока не выбиваются из сил и не уползают от него, чтобы просто пару часов поспать. Сынмин живет не совсем осознанную жизнь, и на очередной совместный завтрак выходит, просто глядя перед собой и ни на кого не обращая внимания. Он наливает себе и кофе и садится за стол, за свое место, и просто пьет обжигающую жидкость, ни с кем не разговаривая. — Если никто не хочет признавать этого вслух, то это скажу я, — вдруг довольно громко и резко говорит Джисон. Сынмин устало поднимает на него глаза. Оказывается, сейчас за столом все, кроме Хенджина и Чанбина. Сынмин дергает плечами, вспоминая, что вчера Джисон орал на Чана из-за того, что Чанбин обезумел, перестал их различать и просто не выпустил из-под себя Хенджина. Сынмин медленно вспоминает, как Джисон плакал и просил Феликса вмешаться, но… К Чанбину пошел Минхо, но тот не обратил на него никакого внимания. — Сон-и, не начинай, — раздраженно рявкает Минхо, но Джисон фыркает и тычет в него палочками. — Хенджин мне все рассказал. Ну, пока еще мог говорить. Он сказал, что Чанбин выбрал себе пару, он выбрал Сынмина, а вы взяли и отняли его! Да, я понимаю, что и моей вины там полно, мне нужно было аккуратно пристроиться к этим двоим, а не бить тревогу, но я растерялся и позвал тебя, ты тут же побежал жаловаться вожаку, а потом они с Феликсом проебались. Сынмин снова поднимает на него взгляд. Феликс обнимает Джисона, который теперь неделикатно направил палочки в Чана, и выглядит так, будто собирается защищать свою омегу ценой жизни. Чан, впрочем, вяло поджимает плечами и не спорит. А вот Минхо не успокаивается. — И что ты предлагаешь делать? Это был единственный разумный вариант. — Он выбрал его себе как пару! — Прекрати нести эту чушь. Никто сотни лет не выбирает себе никого парой на гон, Джисон. Это устаревшая традиция. — Но в основе нее все равно лежат инстинкты! Это же не просто так! — Как, Джисон? — орет вдруг Минхо, — мы все трахаемся без разбора и не проводим свои периоды парами! Чанбин никогда не был один на один с омегой в свой гон, с ними всегда был кто-то еще. Ни о какой паре не может идти и речи! — Хенджин сказал, что между ними сформировалась связь. — Не существует никаких связей в стае, кроме как с вожаком. Много твой Хенджин знает! — Прекрати. Феликс. Сынмин медленно моргает, глядя, как Минхо беспомощно замолкает и оглядывается на Чана в поисках поддержки, но тот хмурится и кивает Джисону. — Продолжай. — Вы реально не видите очевидного? Это надо остановить, либо надо уже признать собственную несостоятельность как стаи и везти его в больницу. Он не в себе! Какой сегодня день? Третий, четвертый? Он не успокаивается, он перестал нас узнавать! Его разум захватывает животное начало, мы не поможем ему, подсовывая уставших, затраханных им же омег. Нам надо вернуть ему Сынмина. — Он убьет его, — спокойно говорит Чан. — С чего бы вдруг? Не убил же когда вы пришли? Да, Сынмин был в крови, но это были просто укусы. Хенджин сказал, что выглядело страшно, да, но они искупались и никаких ран на теле Сынмина он не обнаружил. На нем нет повреждений, Чанбин не собирался его убивать в приступе ярости и возбуждения, он был адекватным! Сынмин вспоминает, как Чанбин рявкнул на Джисона, прогоняя его. А потом вспоминает, как он же урчал, тыкался носом в шею и спрашивал, все ли в порядке и хорошо ли Сынмину. — Ты отнял его пару, хен. Может, Минхо и прав, может, это и пережиток прошлого, но на что это похоже прямо сейчас? Просто сухие факты — гон начался не по расписанию, и они были только вдвоем, но сколько они пробыли вместе, до того, как гон вступил в активную фазу? Сынмин вспоминает, как Чанбин купал его, какие слова говорил, как они долго лежали на кровати, просто молчали и смотрели друг на друга. Сынмин и сейчас прикрывает глаза, будто со стороны слушая, как из горла вырывается хрип и едва различимые слова: — Несколько часов. Мы пробыли вместе несколько часов, прежде чем я понял, что гон начался. — Сынмин остался с ним, дал согласие, Чанбин поставил метку, — как ни в чем ни бывало продолжает Джисон, — да, он мог лишь имитировать ее, но он метил Сынмина раз за разом, пытаясь сформировать связь иным способом, чем с омегой — не запахом и феромонами, а кровью. И это получилось. Хенджин рассказал, а Ликс сейчас подтвердит — Сынмин был потерянным, вел себя странно, просился обратно и не мог успокоиться. В том числе, у него не проходило возбуждение, хотя ситуация была явно стрессовой. У него была горячка. На что это похоже? — Он страдал точно так же, как сейчас страдает Чанбин-хен, — потрясенно говорит Чонин, — только Сынмин бета и он не сразу и очень тяжело, но пришел в себя, хоть Феликс и не смог его подавить. А Чанбин-хен в себя не приходит, потому что он в периоде и эта разорванная связь до сих его гложет, причиняет боль и не позволяет прийти в себя. — Ты не просто не позволил Чанбину провести с ним гон, Чан, ты вырвал Сынмина из его рук, когда они уже были в постели, когда Сынмин уже был под ним, понимаешь? Его надо вернуть. Если и это не поможет, его надо везти в больницу, потому что он просто навредит Хенджину, а в себя не придет. — Но если ты прав, и он думает, что Сынмина забрал себе доминантный альфа, то он наверняка представляет, что Сынмином… воспользовались. Что его взял другой альфа. — Да, но ведь его никто не трахал, — тут же восклицает Джисон, чувствуя, что Чан сдается и уступает его доводам, — ты забрал его, да, но на Сынмине нет твоих следов, нет укусов, нет запаха. Феликс и Хенджин с Чонином о нем, конечно, позаботились, но они его не трахали. Самое главное, что Феликс его не трахал. И не кусал. Чанбин получит нетронутого Сынмина обратно, это наверняка должно его успокоить и привести в себя хоть немного. — Сынмин? — Чан смотрит на него тяжело, и в его взгляде читается неодобрение, но Сынмин быстро облизывает губы и кивает. Он хочет вернуться к Чанбину, хочет вернуть Чанбина себе, и он просто не может выносить эти звуки не страсти и наслаждения, а чужой агонии, двух истерзанных загнанных в ловушку тел, альфы, мечтающем совершенно о другом, и омеги, вынужденном отдавать себя. Сынмин поднимается с места, и Джисон тоже подскакивает со своего. — Куда ты? Ты не пойдешь! — в голосе Феликса явно читается страх и паника. Он хватается за Джисона и смотрит с отчаянием, — Джисон, хватит, ты и так получил достаточно, и Чанбин… если он не узнает вас, то ты не можешь рисковать собой. Я не могу рисковать тобой, я запрещаю тебе туда идти. — А Хенджином ты можешь рисковать? Сынмин чувствует такую горечь в запахе Феликса, что ему становится дурно. — Чанбин его не убьет. А тебя может. Пожалуйста, останься здесь. Я буду рядом с Сынмином, я успею вмешаться, если что-то пойдет не так. — Тебе нельзя подходить, и Чани-хену нельзя, — Джисон обхватывает лицо побелевшего Феликса руками и нежно целует, — только омеги и Сынмин. Если Чанбин вас почувствует он решит, что вы снова хотите у него кого-то забрать, вот тогда это станет по-настоящему опасным. Я позабочусь о Хенджине, Ликс. Сейчас из нас двоих только я могу привести его в целости, не поставив ничьи жизни под удар. Феликс дрожит, но кивает и отпускает Джисона, а тот поворачивается к Чонину и Минхо. — Вы пойдете? Возможно, понадобится ваша помощь. — Я… я не могу, Джисон-и, не могу, — Чонин переминается с ноги на ногу и смотрит то на Джисона, то на Сынмина, то на Чана, — я хочу, правда, я очень хочу быть рядом с Сынмином, но я… понимаешь, я… — Все в порядке, — Сынмин делает глубокий вздох и подходит к Чонину, чтобы приобнять его и позволить о себя потереться, — наверное, сейчас как раз та самая ситуация, когда тебе не стоит рисковать. Я справлюсь. — Минхо? — Это полнейший бред. Чан, ты ведь понимаешь, что это бред? Что это такое, что они несут? Какие пары, какие связи? Это совершенно не та связь, которая должна быть! И ты это знаешь, ты должен был это прекратить. Ты… — Хватит, Минхо, — устало отвечает Чан, — если не хочешь идти, не иди, никто не имеет права тебя заставлять. Но мне кажется, что спорить с фактами уже как-то сложно. Тебе не нравится та реальность, которая вокруг нас сложилась, и ты упорно ее отрицаешь, но нам всем следует принять простой факт — мы ошиблись. Сынмин разворачивается и выходит из кухни, проходит длинный коридор, заворачивает за угол и останавливается перед открытой дверью. Он делает глубокий вдох, почти не замечая чужого запаха, и старается окутать себя собственными феромонами, будто бы пытаясь воздействовать на себя самого, чтобы остаться в сознании подольше. Он открывает дверь и видит то, что когтями и клыками раздирает его сердце в клочья. Чанбин держит скулящего Хенджина за волосы, утыкает лицом в простыни и трахает, безжалостно, зло, рыча и скалясь, не старясь доставить удовольствие и явно не получая его самостоятельно. Сынмин идет к ним, делает один медленный шаг за другим и оказывается замеченным, только когда останавливается совсем рядом с кроватью. Чанбин оборачивается на него, ведет носом и теряет интерес. Сынмин вздрагивает, обнимает себя за плечи, снова делает несколько глубоких вдохов и выдохов, а потом тихо гудит. Чанбин дергается, мотает головой и рычит громче, но Сынмин продолжает гудеть, и тот наконец оборачивается снова, рявкая: — Проваливай! — Бин. Сынмину кажется, что эти мгновения растягиваются в вечность. То, как Чанбин замирает, как смотрит на него исподлобья, как ведет носом, не в силах услышать запах. Он видит, как Хенджин тут же отползает от потерявшего к нему интерес Чанбина на край кровати и валится без сил. Сынмин видит, что его тело все в синяках и ссадинах, израненное, исцарапанное, но не имеющее ни одного укуса. Сынмин тянет к Чанбину руки со следами еще не успевших зажить отметин, и Чанбин снова принюхивается, а потом скалится и хватает ту руку, где оставил укус Хенджин. Чанбин злится, а Сынмин подходит еще ближе, обнимая и прижимая его к себе свободной рукой. — Это всего лишь омега. Никто меня не трогал. И Чанбин валит его на кровать, а Сынмин запоздало понимает, что сейчас он готов к тому, что с ним сделает Чанбин еще меньше, чем был готов несколько дней назад. Но уже поздно, Чанбин уже прижимает его собой к постели, совершенно забывая обо всем остальном, и Сынмин видит, как тенью в спальню проскальзывает Джисон и ложится рядом с Хенджином, накрывая его собой, защищая и заслоняя. — Боже мой, Джин, ты говорить-то можешь? А идти? — в голосе Джисона паника, боль и такая трепетность, что Сынмин против воли улыбается. Хенджин кряхтит в ответ и обнимает Джисона, прижимая к себе, а Сынмин лишается возможности следить за ним дальше, потому что Чанбин начинает сдирать с него одежду, буквально раздирая ее в клочья. Он слишком сильный сейчас, слишком агрессивный. И Сынмин впервые за время знакомства с ним осознает, что Чанбин альфа, что он может и убить голыми руками. Сынмин вдруг стесняется своего обнаженного тела, переживает из-за того, что не чувствует сейчас возбуждения, только страх за Чанбина и горечь сожаления оттого, что они все попали в такую ситуацию. На теле Сынмина пара десятков меток Чанбина, уже успевших слегка затянуться, больше не кровоточащих, но все еще свежих, явно свидетельствующих, что он был с альфой. И Чанбин внимательно, хмурясь, его разглядывает, скалится, но больше не рычит, лишь смотрит темно, зло, а потом наклоняется ниже и утыкается носом в шею, вдыхая запах. Сынмин не знает, ищет ли Чанбин себя или пытается учуять других, но он не сопротивляется, лежит смирно и позволяет себя изучать. Чанбин касается каждой метки, каждого укуса, обнюхивает и лижет каждую, проверяя и лишь слегка пофыркивая на ту, что оставил на его предплечье Хенджин. Он обходит ее стороной, но больше не злится и не рычит. Его движения становятся медленными, тягучими, лицо расслабляется, и залегшая между бровей глубокая морщина разглаживается. От трогает Сынмина везде, где ранее сам же и касался, мягко сжимает талию, вылизывает плоский живот, слегка прихватывая губами кожу рядом с метками, опускается еще ниже и раздвигает ноги Сынмина в стороны, открывая для себя. Сынмин стонет и дрожит, почувствовав к тому моменту возбуждение, но все равно отчего-то стесняясь, пытаясь прикрыться от своего альфы. Но Чанбин обходит стороной его член, даже не касается его, зато, внимательно разглядывает укус на внутренней стороне бедра. Он один из самых ярких, самых глубоких, Чанбин здесь кусал раз за разом, словно хотел оставить его на долгое время. И сейчас Чанбин также утыкается в него носом, тяжело дышит, да так и замирает, прижимаясь лицом к внутренней стороне бедра Сынмина. Они лежат так какое-то время, пока Сынмин не понимает, что Чанбина мелко трясет. Он плачет, тихо, почти беззвучно, но несомненно плачет. — Бин, ты меня узнаешь? — Да, — едва хрипит Чанбин. — Ты в порядке? — Нет. Совершенно нет. Чанбин отстраняется от него, отползает на другой край кровати и сжимается там в комочек. Сынмин теряется, не понимает, что ему делать, но Джисон, до этого внимательно следящий за происходящим, вдруг толкает Сынмина и кивает в сторону страдающего альфы. — Иди к нему, — одними губами шепчет Джисон, и Сынмин ползет к Чанбину, обнимая его сзади, укладывая голову на плечо и наконец расслабленно вздыхая. — Расскажи мне, Бин, расскажи мне все. — Я помню эти дни, черт возьми, я не хочу помнить это, но я помню. Сынмин вздрагивает, когда чувствует, что Джисон и даже едва передвигающийся, уставший Хенджин подползают к ним ближе и укладываются им в ноги. — Мне очень жаль. То, что я с вами делал… — Не худшее, что делают альфы с омегами, — вдруг хрипло выдает Хенджин, — в конце концов, ты нас просто затрахал. Ну синяков оставил, да. Но даже кусать брезговал. — Я боялся, что если укушу и не почувствую нужный вкус, то… просто сойду с ума окончательно. — Ты боялся, что пометишь их? — с пониманием спрашивает Сынмин, но ответ приводит его в шок. — Я боялся, что сверну им шеи, Сынмин-а, — грустно усмехается Чанбин, — что зверь внутри меня, понявший, что ни один из них не ты, решит, что от них надо избавиться. — Жуть какая, — тянет не слишком-то напуганный Джисон, — надо где-то пометить себе, что выдирать из-под альфы никого нельзя. Раньше ведь с этим не было проблем никогда. А тут… это ведь я вмешался. — Не вини себя, Джисон, — тут же отвечает ему Хенджин, и Сынмин поддерживает его. — Никто не мог знать, что все обернется так. На самом деле, я даже предположить не мог. Я и про связь даже не думал, просто надеялся, что гон у Чанбина завершится сам собой как обычно. Так что спасибо вам обоим, если бы не вы… — То все синяки достались бы Минхо, — хихикает Хенджин, и Сынмин вдруг чувствует, что становится легче дышать. Что феромоны рассеиваются, что Чанбин дышит спокойнее и больше не продуцирует убийственные порции сводящего с ума запаха. Они все приходят в себя. Этот страшный безжалостный гон Чанбина наконец заканчивается. Сынмин четко осознает это, когда в спальню заглядывает светлая макушка Чонина, и он, аккуратно крадучись, идет мимо кровати и заползает на нее со стороны Сынмина и обнимает его сзади. — Мы почувствовали, что что-то поменялось, — тихо говорит он, — никто в это не верит, но кажется… безумные идеи Джисона действительно сработали. — Они не безумные, — ворчит Хенджин. — Ты так говоришь, потому что это твои идеи, да? — тут же подзуживает его Джисон, и они ворочаются в их ногах, а потом совершенно внезапно начинают целоваться, мелко постанывая. — Валите отсюда, — ворчит на них Чанбин, — мы только все успокоились, а вам мало? Хотите, чтобы кто-нибудь опять с катушек слетел из-за вас? — А что, ты чувствуешь в себе силы на еще один раунд? Джисон скалится и получает пяткой от Сынмина, охает и отползает назад. — Ладно-ладно, подумаешь пошутил. — Давайте все просто мирно полежим? — ноет Чонин, — хорошо же лежали? В этом доме можно хотя бы пять минут никому никуда язык не пихать? А то три дня ходили как призраки не знали, что делать, думали, что, все, катастрофа, а теперь опять у кого-то стоит. — У меня просто нет проблем с либидо, я вообще с хеном лучше остальных справлялся, — не может промолчать Джисон. Сынмин прикрывает глаза, прижимается к Чанбину теснее и давит своими феромонами на остальных. К его удивлению, он не чувствует боли, а вот Джисон внезапно сладко зевает, подлезает Хенджину под руку, устраивается поудобнее и засыпает так же, как и Хенджин, как и Чонин и так же, как уже некоторое время мирно сопящий, измотанный затяжным гоном Чанбин.

***