Бета

***

Сынмин тычется носом в Чанбина и аккуратно, старясь быть незамеченным, разглядывает стаю. Ему кажется, что в последние дни отношения между ними стали ломкими, тонкими, будто бы над ними висит их общая вина, выразившаяся в тотальном недопонимании. Джисон винит себя в том, что полез к ним с Чанбином, Чанбин винит себя в том, что позволил себе расслабиться и уступил своим и чужим желаниям, не думая о безопасности, Феликс винит себя в том, что слепо последовал приказу Чана, а Чан страдает от того, что впервые допустил такую фатальную ошибку, будучи лидером стаи. Ошибка, последствия которой влияют на них, оставляя следы на каждом. Сынмин вздыхает, понимая, что ни он сам, ни Хенджин, ни Минхо никакой вины не чувствуют. А Чонин так вообще еще более зажатый и теперь вовсе ни к кому не подходит, стараясь почему-то прилепиться к Сынмину и поглядывать на остальных из-за его спины. Он и сейчас рядом, и Сынмин осторожно поглаживает его по тыльной стороне руки, а Чонин гудит в ответ, заставляя остальных синхронно повернуть в их сторону головы. Сынмин видит, как беспокойно Минхо на них косится, а потом трогает рукой Чана. Минхо выглядит нервным, его лицо опухло, а глаза покраснели. Сынмин знает, в чем дело, но не спешит вмешиваться. Минхо так много и так громко кричал. О метках, о связи, о том, каким на самом деле должен быть вожак стаи. Его обвинения звучали обидно и остро, а после них горький разочарованный запах Чана заполнил весь дом, не давая никому нормально дышать. Минхо говорил о том, что все сошли с ума и привести их в чувство может только метка вожака. Сынмин усмехается, вспоминая, что эту часть своей тирады Минхо выдал только после того, как дождался, когда Феликс покинет дом, уехав по делам. Больше половины стаи не было дома, а вот Сынмин был и слышал все, каждое слово, каждый упрек, каждый намек и каждое прямое требование. Сынмин не думал, что до этого дойдет, не думал, что Минхо посмеет заикнуться о подобном сразу же после того, как Чанбин пришел в себя. Сынмин думает, что это подло и нечестно — давить на больное, ловить остальных в момент слабости, но Минхо беспощадно и целенаправленно атаковал Чана день за днем, умудряясь всегда избегать участия в этом разговоре Феликса. А сегодня утром стало понятно, что у него начинается течка. Так рано, совершенно невовремя, раньше расписания. И теперь Минхо в ужасе и панике просит Чана остаться, потому что не хочет проводить свою течку ни с кем другим. Сынмин отворачивается, больше не смотря в их сторону и стараясь игнорировать чужой болезненный голос. Его вообще мало что интересует, кроме душевного равновесия Чанбина и немного состояния Чонина. Об остальных он предпочитает не думать, потому что за последние дни испытал такой эмоциональный перегруз, что справиться с этим становится просто невозможно. А еще он в сердце этого конфликта, так что он просто не обязан его решать. Он не обязан быть благоразумным, когда остальные не могут или не хотят этого. И он не видит смысла быть снисходительным, если даже Чан не хочет быть таким. Особенно, если Чан не хочет. — Чан, — зовет беспомощно Минхо, — Чан, пожалуйста… — Хватит, мы это уже обсуждали. Чан встает, вырывает свою руку из захвата Минхо и уходит из гостиной, а Минхо поджимает губы и показательно отворачивается от всех, сворачиваясь в клубочек на свободном теперь диване.

***

Ночью, уже собираясь ложиться спать, Сынмин слышит крики и звон посуды. Желание остаться в комнате и никуда не пойти так сильно, что он пожимает плечами и отворачивается, но натыкается на настороженный взгляд Чанбина. — Ты не обязан, но… — Ты думаешь, это справедливо — решать его проблемы, когда он совершенно не собирался решать твои? — Но ведь он был со мной, — тихо говорит Чанбин, — Минхо приходил так же, как и остальные. — Джисон с Хенджином в два раза чаще. — Да, но ведь все равно он был рядом, хоть и меньше, чем остальные. Это неправильно, бросать его одного в такой ситуации. — Он не один! И бросает его только Чан. У Минхо полный дом людей, а он ноет, что не хочет ни с кем проводить свою течку, кроме как с Чаном. Неделю назад, когда ты хотел только меня, он говорил, что это блажь, а теперь ходит заплаканный и скулит. — Сынмин, перестань… — Перестать что? Остальные — Джисон, Феликс, Чан — все они хотели, как лучше, и увели меня без какой-либо задней мысли, собираясь просто защитить мое физическое здоровье, но Минхо же ведь специально нашептывал Чану, чтобы он нас по разным углам разводил. Он делал это осознанно, он знал, что нам обоим будет больно, и когда тебе было совсем плохо, даже тогда он не сжалился, не проявил участия, и просто называл нас всех идиотами. — Он может быть каким угодно, но ты ведь не такой. Сынмин молчит, но с каждой секундой сдерживать собственный гнев получается все хуже и хуже. Ему кажется, что если сейчас он выйдет из комнаты, то просто размажет по стенке первого попавшегося ему под руку человека. Чанбин тихо подкрадывается сзади и касается носом шеи. Он ниже, и это так удобно — когда он стоит сзади, обнимает и утыкается туда, где у нормальных людей есть запаховая железа. Сынмин бессильно орет от этой мысли, но Чанбин ласково обнимает его поперек живота и тихо мурчит на ухо: — Я знаю, что тебе плохо. Знаю, что больно. Ты тоже страдал, иначе чем я, но твои чувства были глубоко ранены, и ты, в отличие от меня и тех омег, что ко мне попадали, был все это время в сознании. Я знаю, что то, что с нами сделали — нехорошо, неправильно, но это всего лишь поспешное решение людей, которые просто переживали за наше благополучие. В этом всем не было умысла. И в Минхо желания причинить вред тоже нет. — Нет?! Разве ты не видишь? Он же хочет… — Чтобы стая была сплоченной. Сынмин горько усмехается и пытается вырваться, но Чанбин не опускает его, применяет силу и давит феромонами так, что Сынмин вдыхает, а выдохнуть уже не может. Чанбин все еще сильнее его, и Сынмин мог бы попытаться сопротивляться, но он не хочет, сдается ласковым рукам, родному запаху и губам, которые касаются его шеи осторожно, любовно. Гон Чанбина закончился две недели назад, и после этого он ни с кем не спал. Даже с Сынмином. И хоть они ночуют вместе, лежат совсем рядом, и Сынмин ластился к нему, как мог, одновременно и выпрашивая внимание, и намекая на свои желания, Чанбин был неизменно вежлив, но отстранен. И сейчас он впервые проявляет инициативу, впервые касается, явно желая подарить ласку, а не вежливо приветствуя или желая спокойной ночи. И Сынмин хочет утонуть в нем, хочет развернуться и поцеловать его уже наконец нормально, крепко, глубоко, но теперь в нем все сжимается и не позволяет расслабиться. В нем бьется мысль, которая не давала покоя раньше, а теперь она просто пожирает Сынмина изнутри. — Возможно, ты согласен с Минхо. Возможно, ты очень хочешь, чтобы Чан тебя укусил. Никто не посмеет винить тебя в твоих желаниях, в том числе и я. Но Чан никогда не пометит Джисона, это первое. А второе — он никогда не пометит меня. Чанбин вздрагивает и отступает на шаг назад. Его глаза, уже успевшие затянуть поволокой желания, блестят, и в них застывает изумление. Он хмурится, жует губу, обдумывая сказанное, а потом ахает и делает еще несколько шагов назад. — Да, — грустно говорит Сынмин, — да. Если в этом споре победит Минхо, мне придется уйти. Я и так чувствую себя на птичьих правах, хоть и прожил с вами довольно много времени, но, если Чан пометит остальных… для меня здесь не останется места, Бин. Связь между вами будет такой крепкой, такой глубокой, что это будет поражать воображение. Но проблема в том, что воображение ни одного беты не достаточно развито, чтобы хоть в малейшей степени приблизиться к пониманию того, что это будет значить для альф и омег. Принять своего вожака полностью, посвятить ему жизнь. Как только это случится, я перестану быть вам нужным. Чанбин отводит взгляд и таращится в пол, медленно моргая. Что-то в его запахе меняется, он становится странно тяжелым, горьким. — Если Минхо победит, я потеряю тебя, — Сынмин даже не видит смысла храбриться и делать вид, что у него есть вера в будущее, — ты и так никогда не будешь принадлежать мне по-настоящему, но даже та иллюзия, в которой мы сейчас живем, то единство, которое так бесит Минхо и заставляет его пилить Чану мозг, даже оно будет разрушено. — Минхо хотел этого и раньше, — хрипит Чанбин, — он обсуждал это несколько раз со мной и с Чонином, пытался поговорить с Хенджином. Мы думали, что если Чан укусит Феликса, то Джисон автоматически перейдет под контроль Чана, что это может сработать. — Ты был с ними согласен? Чанбин тут же отворачивается, чтобы Сынмин не увидел, не разглядел всполоха желания принадлежности в его глазах. — Я ведь знаю, что ты хочешь Чана, Бин. И сейчас не время, чтобы прикидываться и стесняться, сейчас надо говорить честно и прямо. — Я хотел Чана, и я был согласен с Минхо. Сейчас же… когда ты пришел, когда все устаканилось, когда я наконец почувствовал себя нужным, то я стал замечать многое из того, на что раньше просто не смотрел. — Что ты имеешь в виду? — Я понял, что Джисон с Хенджином не только двое дерущихся за альфу омег, но еще и два человека, привязанные друг другу и к Феликсу, и это определяет их больше, чем стайные роли. Сынмин вздрагивает и весь подбирается. — Со временем я стал замечать, что Джисон и Хенджин спали с другими альфами только вместе. Они никогда не бросали друг друга, только когда Хенджин был вынужден спать с Чаном, чтобы тот не посмотрел в сторону Джисона. Но ко мне они приходили вдвоем, да и с Феликсом по одному их тоже можно было встретить все реже и реже. Они искали друг друга. А еще вместе спали в комнате Феликса, даже когда его не было. Сынмин вспоминает, что однажды они уже обсуждали это. — Хенджин не позволит Чану себя укусить, — кивает Сынмин, понимая, что скрывать свои знания от Чанбина теперь бесполезно, — и Феликс с Джисоном не позволят Чану укусить Хенджина. Они не согласятся на это. Не знаю, что вам раньше рассказывал Хенджин, но поверь мне, он врал, чтобы не провоцировать конфликты. Он никогда не позволит перебить на себе метку, которая у него уже есть. — Она точно от Джисона? Сынмин кивает, и Чанбин прикрывает глаза и тяжело вздыхает. — Иногда эта безумная мысль приходила мне в голову, но я гнал ее от себя, считая, что это невозможно, и одновременно понимая, что это, скорее всего, правда. — И вот тебе еще одна правда, Бин, — эта стая разрушится в тот же день, когда Чан на полном серьезе заикнется о метках. Останетесь только ты, он и Чонин с Минхо. А мы вчетвером уйдем, вне всяких сомнений. Чанбин сжимает кулаки и уже хочет что-то сказать, но Сынмин быстро перебивает, желая донести до него мысль, которая кажется ему важной, потому что он все же не хочет выглядеть в глазах Чанбина злодеем. — Тебе, наверное, кажется, что все это началось, когда я пришел в стаю, что это я все разрушил, и отчасти это так и есть, но я просто выявил проблемы, которые были и до этого. И со мной, и без меня, я полагаю, что Ликс и его омеги уйдут с первым же упоминанием меток от вожака. — Ты определенно все разрушил, — вдруг фыркает Чанбин так низко, что у Сынмина мурашки бегут по коже. Но запах Чанбина наконец смягчается, горечь рассеивается и дышать становится легче, — я тоже не позволю Чану себя укусить. Теперь никогда. Он подходит ближе, притягивает Сынмина за талию к себе и кладет руку на щеку, мягко поглаживая. — Я уже говорил, что я выберу тебя. Только тебя. Что мне никто не нужен так, как ты, что ты важнее, чем стая. — Бин… — у Сынмина заплетаются мысли, и он отпускает себя, перестает сопротивляться и прикрывает глаза, позволяя властным феромонам альфы наполнить его, одурманить до конца. — Но они хорошие люди, Сынмин, и эта стая достойна существования. Согласись, что нам все же хорошо, всем вместе? У Чана есть Минхо и Чонин; Феликс, Хенджин и Джисон есть друг у друга, а у меня теперь есть ты. Ты ничего не разрушил, ты только уравновесил, принес хрупкий мир в наше существование. И сейчас твоя задача спорить не с Минхо, твоя задача — поговорить с Чаном. Если никто не станет ни о каких метках заводить разговоры, разве кто-то захочет уйти? Сынмин сдается поцелуям и ласковым рукам, стонет от прикосновений к своей промежности, где Чанбин мягко, но настойчиво массирует его еще мягкий член и мошонку. Он позволяет себя касаться, дарит ласку в ответ и молчит про то, что как минимум Хенджин хочет уйти отсюда и без всяких меток, и что, вероятно, как у них всегда и происходит, однажды он найдет слова для Джисона и тот наконец услышит его. И тогда с ними можно будет попрощаться, потому что как только Джисон согласится с Хенджином и примет его сторону — Феликс будет убежден им в течение пары дней. Сынмин понимает, что Феликс может вести переговоры с Хенджином, спорить и убеждать, даже надавить, но, если его о чем-либо попросит Джисон… Феликс даст ему желаемое в два счета. Особенно, если Джисон будет желать забрать Хенджина и свалить втроем в закат.

***

Сынмин, передергивая плечами и недовольно сопя, идет к Чану. Он не знает — то, что он пахнет Чанбином и по нему сейчас можно определить, что они точно не просто рядом постояли, — это плюс в разговоре с вожаком или все же надо было принять душ. Сынмин решает оставить все как есть и заявиться к Чану, неся на себе запах альфы, с которым его разлучили. Как и ожидалось, он находит Чана неспящим, а слоняющимся по своей комнате и раздраженно скидывающим вещи в чемодан. — Когда самолет? — вежливо спрашивает Сынмин. — Через четыре часа. Течка Минхо, вероятно, начнется утром, может быть, дотянет до середины дня. Надеюсь, вы о нем позаботитесь. — Если он нам позволит это сделать, — осторожно отвечает Сынмин, оставаясь на почтительном расстоянии. Тяжелый запах Чана оседает в легких, будоражит нутро, а потом будто бы напрямую бьет в голову. Он раздражен, практически зол, но даже в таком состоянии его запах вызывает желание подчиняться. Лечь на живот. Раздвинуть ноги. Попросить быть нежным. Сынмин трясет головой, отгоняя наваждение, и воздействует на Чана феромонами. Тот, как будто замедляется в своих метаниях, но смотрит на Сынмина все так же остро. — Мы так и не поговорили о случившемся, — он вдруг останавливается и ввинчивается взглядом так, что у Сынмина в горле пересыхает, но он активно машет рукой и удваивает усилия с феромонами. — Есть ли в этом смысл? Особенно сейчас, спустя время. — Чанбин отстранился ото всех, даже от тебя, — говорит Чан, — но сейчас я чувствую его запах на тебе и полагаю, что поцелуями дело не обошлось. Сынмин вздыхает. Он так и знал, что Чан сразу все поймет. — Он будет в порядке, я работаю над этим. — Мы ошиблись, Сынмин. Я ошибся. — Это не… — Это важно. Я должен это признать. Перед тобой и перед собой. Я слушал сторону конфликта, которая оказалась неправа, и мы чуть все не стали катастрофой. Сынмин настороженно молчит, не желая сбивать настрой Чана. Помимо того, что их вожаку очевидно надо просто кому-нибудь выговориться, Сынмин очень жаждет услышать слова о том, что это Минхо во всем виноват и именно из-за него эта ошибка и произошла. — Я всегда полагал, что нужно быть хорошим человеком, — вдруг намного тише и спокойнее продолжает Чан. Он поворачивается к Сынмину боком и касается длинными пальцами штор, приоткрывая окна и вглядываясь в ночь. В полумраке его комнаты уличный свет красиво подсвечивает его лицо. Сынмин любуется им, отдавая дань красоте и стати Чана. Он понимает Чанбина. На самом деле понимает. Сынмину нельзя быть погруженным в Чана, нельзя его любить и желать, но он прекрасен, этот доминантный альфа. Сынмин позволяет себе глубоко вдохнуть, наполняя легкие влажным хвойным запахом. Чан улетит, и его не будет пару дней, так что нет ничего зазорного в том, чтобы надышаться им перед разлукой. Сынмин сожалеет о том, что судьбой и их физиологией им уготовано быть далеко друг от друга и всеми силами стараться никогда не переходить черту. Но Чанбина Сынмин понять может, поэтому и не может на него всерьез злиться. Да и в какой-то степени и на Минхо тоже. Тот всего лишь омега, который хочет принадлежать лучшему из альф. Будь Сынмин омегой, он бы, возможно, тоже грезил о длинных клыках Чана, вонзающихся в его шею. Но Сынмин не омега. Он бета, и поэтому он на другой стороне баррикад. Ему нужно убедить Чана держать клыки при себе любым доступным способом. Как бы сильно он ни понимал желания и причины поведения окружающих. Однажды он должен начать выбирать себя. Сейчас самое время. Чан переводит на него взгляд и улыбается, и на его щеках появляются очаровательные ямочки. — Я могу тебя поцеловать? — Сынмин жмурится и качает головой, отступая назад, старясь унять дрожь в пальцах. — Чан, сейчас не время. Это очень плохая идея, нам нельзя… — Я и так не чувствую тебя, Сынмин, не только потому что у тебя нет запаха — ты буквально бегаешь от меня, скрываешься. Я не чувствую тебя своим, а когда вижу, как тебя касаются другие, как ты отдаешься альфам и властно смотришь на омег — я чувствую острое ощущение потери. А сейчас я так виноват перед тобой и то, что я просто не могу даже прикоснуться к тебе, причиняет мне боль. Сынмин знает, что должен держать себя в руках, знает, что должен дистанцироваться и держать голову холодной, но лицо Чана искажается, он выглядит замученным, опустошенным, и Сынмин не может этого вынести. Он делает шаг вперед, стонет, а потом бегом подскакивает к Чану и замирает в паре сантиметров от него. Их самый главный альфа невысокий. Сынмин смотрит сверху вниз, поджимая губы и разглядывая чужую боль. Чан крепкий, жилистый и очень сильный. Такой сильный, что идеально контролирует свой запах, чтобы Сынмин оставался в сознании и трезво соображал. — Поцелуй меня, Сынмин, — просит Чан надломлено, — обещаю, ничего более, только поцелуй. Я утрачиваю контроль над собственной стаей, я… мне просто нужно, чтобы… Сынмин клялся сам себе защищать их, быть их опорой, он обещал, что постарается сделать все, чтобы они стали его семьей. Он помнит эти обещания сейчас особенно остро, когда трясет головой, смахивает влагу с глаз и тянется к Чану, позволяя чужим рукам обвить свое тело, позволяя чужому напору и страсти захватить себя. Он целует Чана, касается его плеч, груди, обнажает шею, подчиняясь и задыхается от едва пробивающегося запаха. Чан не теряет контроль, но не слышать его запах просто невозможно, и Сынмин хрипит и дрожит в его руках. — Тебе лучше меня не кусать. — Но я хочу этого, — отчаянно шепчет Чан, беря в ладони его лицо, — всего один укус, Сынмин, прошу тебя. — Нельзя, Чан, ты сломаешь меня, — Сынмин всхлипывает от этой несправедливости. Он хочет, чтобы Чан укусил его, хочет его метку так же, как хочет Минхо или Чанбин. Но он не может ее иметь на себе, а эта иллюзия принадлежности потом очень дорого ему обойдется. Чан качает головой и отступает сам, тяжело дыша и явно пытаясь успокоиться. Он дрожит и едва держится, и Сынмин вдруг не понимает, почему он, не наплевав на все, не останется с Минхо в его течку. — Хен, почему ты наказываешь Минхо так? Почему оставляешь его тогда, когда ты нужен ему больше всего? — По той же причине, по которой сейчас я спрятал клыки и отошел от тебя, — горько усмехается Чан, — я всю жизнь балансирую на тонкой грани между тем, чтобы быть воплощенной силой и яростью и брать свое по праву или быть хорошим, честным, вдумчивым человеком и жить счастливую светлую жизнь. Доминантный альфа во мне требует первого, а человеческая суть — второго. Во мне живет сила, способная ставить других на колени, но я не хочу этого делать. Я не такой. Я из тех, кто предпочел бы быть альфой, но обычным, не доминантным. Просто любить и быть любимым. Жить в мире и гармонии. — Но Минхо…. — Хочет пробудить во мне зверя, — резко отвечает Чан, — он требует от меня того, что я делать не хочу, хочет видеть во мне человека, которым я не являюсь. И он взывает к моей доминантной сути, и она отзывается на его зов. Быть строже, приказывать, принуждать, поставить метки, связав остальных с собой навсегда. Ты ведь в курсе, что помеченная омега никогда не забеременеет от другого альфы? Ты в курсе, что в стае, где вожак метит остальных, омеги рожают детей только от него? Остальные альфы, по сути, перестают быть фертильными, получая метку, а омеги не способны более ни от кого зачать, кроме как от вожака. Хочу ли я так поступать с Феликсом и Чанбином? Это уже не говоря про смертельную опасность для Джисона? Сынмин вздрагивает, хмурясь. Он никогда не думал об этом. Почему-то собственная неспособность забеременеть и выносить ребенка как-то не позволяла посмотреть на ситуацию с такой стороны. — Минхо ничего не видит и ничего не слышит. Не хочет ничего знать. Считает, что раз пришли в стаю — знали, на что соглашались. И я стал уступать ему, стал его слушать, он убедителен и красноречив, он использует и знания о стаях, и свою омежью привлекательность и умело играет на тех животных инстинктах, которые живут во мне. И я его послушал — отогнал Чанбина от тебя, чтобы не сформировалась связь, был груб с Феликсом, пытаясь поставить его на место и напомнить, что его омеги теперь мои, и он должен молча принимать мои решения и не спорить. К чему это все привело? Чанбин теперь вообще никого к себе не подпускает, Феликс набычился, а его омеги ни на шаг от него не отходят. Они закрывают его собой от меня, будто боятся, что я могу напасть! Они думают, что я способен причинить ему вред, это просто немыслимо! Чан хватается за волосы и садится на корточки, дергая себя и раскачиваясь на месте. — Будучи просто хорошим человеком, я мог бы жить в мире с остальными, будучи властным вожаком, я начал все разрушать. И мне нужно взять ответственность за происходящее и не винить остальных, и я так и поступлю, но для Минхо это будет уроком. Его вожак, доминантный альфа, говорит, что он должен провести течку без него и не спорить. Он ведь так хотел, чтобы я был властным и решал абсолютно любой пустяковый вопрос? Хотел, чтобы я ставил на место и приказывал? Так почему сейчас он расстроен, что ему приказали, и почему он меня не слушается? — Ему больно, Чан, — сам не зная, почему, говорит Сынмин. Острое желание отомстить вдруг истончается и исчезает. Он не собирается жалеть Минхо, но и вредить больше не хочет. — Да, он часто говорил мне, что боль — лучший способ, чтобы запомнили надолго. Посмотрим, на сколько он запомнит это. Сынмин вспоминает о том, что сказал ему Чанбин — что его задача поговорить с Чаном, успокоить его, привести в чувство и вернуть в стаю мир. Сынмин старается успокоиться сам, сосредоточиться, старается действовать незаметно, расслабляюще. — Ты ведь не такой человек, хен, ты ведь не такой. Если ты полагаешь, что мы должны жить в мире и гармонии, то ты должен дать этот мир и гармонию каждому из нас. Никто не заслужил быть брошенным в свой период, как бы сильно он не был виноват. Ты же сам однажды сказал мне — доругаться можно и потом. Чан вздрагивает и смотрит на Сынмина хоть и с сожалением, но твердо. — Знаю. Но он не будет один. Рядом с ним стая, та самая, которую он насильно хочет связать воедино. Если они так сильно нужны ему, почему бы не остаться с ними? Почему сейчас он их отвергает? Что ему мешает? — Он не знает, чего хочет, и он любит тебя, а еще остро чувствует свою вину, полагаю, — честно отвечает Сынмин. — Да. Но я уже договорился с людьми и просто не могу остаться дома. Теперь уже поздно. Ему в любом случае придется позволить стае позаботиться о себе, как это часто бывало раньше, и, если он этого не сделает — что ж, ему будет очень и очень больно. И мне будет очень больно, когда я вернусь. Но тогда мы все увидим, что он был неправ. Что дело вовсе не в сакральной животной связи с вожаком, все дело в чувствах, в привязанности, в конце концов, в простой человеческой любви. Сынмин вздрагивает и таращится на Чана, тут же прекращая воздействовать на него феромонами. Он понимает логику Чана, и понимает, что если Минхо сейчас упрется рогом, а он, сведенный с ума гормонами, течкой и обидой, скорее всего, так и сделает и никого к себе не подпустит, то Чан окончательно примет решение никогда никого не метить, потому что поймет, что это плохой способ держать стаю вместе. Что приказы и проявление силы работают плохо и ничего, кроме боли и страдания, не приносят. Сынмин кивает Чану, склоняя голову и желая удачного перелета. Он возвращается в свою комнату к Чанбину, понимая, что следующие несколько дней, скорее всего, не сможет повлиять на происходящее и будет просто безмолвным свидетелем борьбы Минхо и отсутствующего Чана. И от того, кто в этой борьбе победит, зависит дальнейшая жизнь всей стаи.

***