Бета

***

Сынмин сонно разлепляет глаза и довольно улыбается, обнаруживая себя в объятиях Чанбина. Вчера вечером он попросил Чанбина лечь спать с ним, чтобы, утром проснувшись, увидеть его самым первым. — А вот и мой подарок, — мурчит Сынмин, повернувшись и мягко потирается носом о чужой висок. Еще совсем рано, и он не хочет нарушать сладкий сон Чанбина, но охватывающая его нежность не дает возможности успокоиться и остановиться. Сынмин довольно шумно сопит, касается чужой обнаженной горячей кожи, выводит узоры пальцами и жмется ближе, греясь в чужом тепле. Идея лечь спать без одежды тоже принадлежала Сынмину. Ему показалось очень романтичным то, что в свой день рождения он проснется обнаженным в одной постели со своим любимым человеком. — Бин, — выдыхает Сынмин, а тот хмурится во сне и ворочается, но Сынмин обнимает его крепче, придвигается ближе и касается лбом чужого лба. И вдруг они оба вздрагивают от негромкого звонка будильника. Чанбин распахивает глаза резко и так же резко садится на кровати сбрасывая с себя объятия Сынмина. — Эй, ты чего? — Сынмин поджимает губы, но все равно сразу же расплывается в улыбке, — неужели хотел успеть куда-то съездить, пока я сплю? Что ж, спешу заметить, что я не сплю, а значит, может быть мы… — Собирайся, — бросает вдруг Чанбин, и не глядя на него встает с постели, — мы уезжаем. — Что? Куда? А остальных ты предупредил? — Сынмин удивленно на него таращится, но Чанбин уходит в ванну, и Сынмину приходится плестись вслед за ним, — что-то случилось? Или это сюрприз? Выглядишь ты так, будто это что-то очень серьезное. — Это очень серьезное, да, — отвечает из-за двери Чанбин. — Нам нужно поговорить, но я хочу сделать это наедине, ведь… у меня есть для тебя подарок, но его можно вручить только когда мы будем вдвоем. Во избежание… всякой разной реакции. Сынмин хмурится, разглядывая закрытую дверь. В последнее время Чанбин был нелюдимым. Наверняка на нем сказывались последствия его собственного гона, а потом и течки Минхо, но на какой-то краткий миг Сынмину показалось, что он начал приходить в себя. А потом снова что-то случилось. Сынмин не мог понять, что именно, не мог прочитать чужие мысли, а Чанбин пах раздражением, разочарованием и бессилием, и Сынмин совершенно не мог уловить хоть какую-нибудь связь между его состоянием и происходящим вокруг. Особенно с учетом того, что Чанбин стал отдаляться ото всех. Последнюю неделю он просто провел в своей комнате, почти никуда не выходя и ни с кем не разговаривая. На фоне происходящего в стае, на фоне исчезновения Хенджина и последующих разборок, на фоне криков и воплей Феликса и Чана, которым как будто снова нужно было притереться друг к другу и перестать воевать за омег, поведение Чанбина было не слишком-то вызывающим или заметным. Сынмин его, конечно, замечал, но остальные были заняты совсем другим. — Наверное, Чанбин-и, расстроен, что у него нет омег, за которых можно подраться с другим альфой, — недовольно выговорил в одно из недавних утр Минхо, — какая жалость, конечно, но я очень рад, что у него их нет. Нам еще и его рыка тут не хватало. А Ликс будто с цепи сорвался, хотя, откровенно говоря, при чем тут выкрутасы Хенджина и Чан? Сынмин ничего не ответил на этот пассаж, продолжая молча пить свой кофе и смотреть в стену. Он тоже не понимал связи. Не мог ее разглядеть. Но он пытался соотнести не только скандал Чана и Феликса между собой, но еще и взаимоотношения всех остальных, и тут его мозг начинал искрить. Он не понимал. Он чувствовал злость и раздражение, задыхался от тяжелого запаха заведенных альф и омег, не успевал участвовать в скандалах и разговорах, терял нить происходящих событий. Он опаздывал по всем фронтам, не справлялся со стаей, а за попытку поговорить с Чаном, был бесцеремонно выставлен вон. Сынмин хотел надавить на Чана, но у него совершенно ничего не вышло. И сейчас, в свой день рождения, он надеялся хотя бы на какую-то передышку, ведь еще вчера слышал громкий шепот Чонина, который очень красноречиво советовал Чану захлопнуть пасть и вести себя вежливо с Феликсом. Вчера они даже поужинали все вместе. А потом вместе смотрели фильм. В тишине и спокойствии, и Сынмин, с одной стороны, понимал, что спокойствие напускное, а с другой, — просто радовался, что все вместе и ведут себя миролюбиво. Количество феромонов, которое он вчера выпустил, чтобы эта атмосфера сохранилась до самого конца, просто не поддается исчислению. И вот сегодня утром, уговорив Чанбина поспать вместе, надеясь на что-то приятное, Сынмин молча одевается, раздумывая, что же все-таки случилось. Они покидают дом в тишине, сталкиваясь перед выходом с Минхо. Тот провожает их нечитаемым взглядом, и Сынмин ловит легкое дежавю — точно так же неделю назад он провожал взглядом уходящего Хенджина, ни о чем не подозревая. — Вы вернетесь? — спрашивает Минхо, когда Чанбин уже покидает дом, а Сынмин застревает в дверях, замешкавшись. Он неопределенно жмет плечами, потому что понятия не имеет, что именно придумал Чанбин и сколько времени это займет. — Я не буду выключать телефон, — на всякий случай отвечает Сынмин, — так что мы будем на связи. Он садится к Чанбину в машину, и пока тот заводит ее и не успевает тронутся, все ж не выдерживает и спрашивает: — Хен, я что-то сделал, да? Ты ведешь себя так, будто… Чанбин поворачивает к нему лицо, и там буря эмоций, и Сынмин задыхается, не в силах их разобрать. А Чанбин вдруг улыбается ему и склоняет голову, обхватывая за шею, притягивая к себе и касаясь лбом лба, как сам Сынмин сделал всего полчаса назад. — Нет, ты ни в чем не виноват. Только не ты, Сынмин. И все же нам надо поговорить. Но не здесь.

***

— Я хочу уйти из стаи. Сынмин потерянно моргает и смотрит на Чанбина во все глаза, приоткрыв рот. Их недолгая поездка закончилась всего пять минут назад, и сейчас они сидят за кухонным столом в квартире, которая оформлена на сестру Чанбина. Они не в первый раз сюда приходят. Иногда они приезжали сюда, чтобы побыть вместе, когда им надоедала студия Чанбина. Иногда Чанбин оставался здесь, чтобы поработать, и Сынмин навещал его, не говоря остальным. Сынмин никогда не спрашивал, знает ли стая про существование у Чанбина этой квартиры, но предполагал, что нет — это место оставалось личным для Чанбина долгое время, и сам Сынмин был единственным, кого он сюда пустил. А сейчас Чанбин привез его сюда и говорит такое. Сынмин смотрит на него, приоткрыв рот, и не может понять, не может сам себе объяснить, что происходит. Что они все сделали не так? Что лично он сделал не так? — Ты… уходишь? Один? — Сынмину становится дурно. Все, что было важного для него в этой стае, все, что казалось значимым и нужным, вся его жизнь, все стремления, все вдруг меркнет от одной только мысли — Чанбин уходит от него. Его больше не будет рядом, он больше никогда не прикоснется, никогда не будет смеяться, обнимать, оставлять следы своей любви на его коже. — Чанбин, пожалуйста, — едва выдыхает Сынмин, чувствуя, как все горит изнутри — от боли, от ужаса, от осознания, что все, что было у Сынмина до этого дня — все можно разрушить одной только фразой из пяти слов. А Чанбин смотрит на него удивленно, а потом горько вздыхает, качает головой и поднимается с места, обходя круглый обеденный стол, подходя ближе и гулко ставя на стол бархатную коробочку. — Ты можешь не согласиться. Ты вообще не обязан соглашаться. То, что я тебе предлагаю, это… Не просто уйти, Сынмин, и жить отдельно. Я хочу, чтобы ты был моим официальным партнером, чтобы у нас была свадьба. Я предлагаю тебе уйти из стаи и выйти за меня. — Бин? — Сынмин не может поверить своим ушам. Не может осознать сложившуюся ситуацию. Он щипает себя, пытаясь проверить, а не спит ли случайно, и не является ли все это сном. А еще он не может определиться — это кошмар или одно из самых потаенных его желаний? — Я все равно уйду, — тихо говорит Чанбин, садясь на место, — не могу оставаться. Но даже если сейчас ты не сможешь ничего ответить, мое предложение останется в силе, и я всегда буду ждать тебя. — Ты не можешь оставаться из-за чего? Что случилось, Бин? Я правда не понимаю. — Чан. Сынмин вздрагивает, вспоминая очень жаркий сеанс подавления, который случился у них с Чаном в последний раз. Сынмин решил, что этого не стоило делать, сразу же, как только покинул чужой кабинет. Да и Чан стал относиться к нему иначе. Повелительно, снисходительно и откровенно флиртующе. Как к очередной омеге. Будто бы раньше он исправно держал себя в руках, а теперь больше не мог. Или не видел в этом смысла. Но, тем не менее, сам Чан попросил никому не говорить о случившемся между ними, и Сынмин честно никому не сказал, предпочитая и сам сделать вид, что ничего не было. Но, очевидно, Чанбин как-то об этом узнал, но его реакция на произошедшее такая странная, буквально, необъяснимая. Особенно учитывая то, что раньше Чанбин и сам был бы не против остаться с Чаном наедине. Но Сынмин и правда замечал, что отношения между этими двумя испортились, но он честно предполагал, что все это тянется еще с гона Чанбина, и решений, которые последовательно принимал Чан, пытаясь управлять стаей. А теперь… — Это потому, что мы с Чаном… — Он дал мне обещание, Сынмин. Глядя мне прямо в глаза, сказал, что не коснется тебя больше никогда. — Но почему ты потребовал с него это обещание? Зачем? — Сынмин и правда не понимает. Даже если Чанбин считает виноватым во всем Чана, даже если полагает, что это именно его ошибка и его решения привели к тому, что сам Чанбин страдал столько дней, не в силах прийти в себя, то как связано это событие и то, что они потом с Чаном переспали? — Потому что он отнял тебя у меня тогда, когда я имел на тебя полное право. Он приказал тебе уйти, и держал меня силой, пока я звал тебя, желая вернуть. Он посылал ко мне одного за другим, не видя или не желая видеть, что мне не становится лучше. Он принял много дерьмовых решений, Сынмин. И вот я снова оказался в стае, где кто-то страдает в свой период при полном доме народа. — Но я не уверен, что виноват именно Чан. — Мне плевать, Сынмин, кто виноват. Знаешь, я сказал ему, что у того, что они с нами сделали, не будет последствий, только если Чан пообещает больше никогда к тебе не подходить. Это было бы его платой за то, что он отнял то, что принадлежит мне. Не слишком-то высокая цена, кстати, с учетом того, что вы и так старались держаться друг от друга подальше. Но я попросил его никогда больше тебя не трогать, не приказывать и не управлять твоими желаниями. Эта плата была символической. Просто демонстрация добрых намерений и того, что мы друг друга слышим и наши чувства друг другу не безразличны. И он не сдержал это обещание. И я больше не могу жить в его доме, доверять ему и называть своим вожаком. Я думал об этом день за днем, и я просто захлебывался в своих мыслях и чувствах. Я не могу больше оставаться там ни дня. — Это будет удар. И для нас, и для них, — Сынмин смотрит на Чанбина с отчаянием, пытаясь разгадать то, что творится у него на душе. И Сынмин понимает, что не сможет этого постичь. Это что-то между альфами. Инстинкты, которые он может изучать в теории, но никогда не сможет их прочувствовать на своей шкуре. Сынмин обижается, злится и в целом думает, как человек. Чанбин же, будучи альфой, охвачен гормонами, феромонами и инстинктами, которые не дают ему мыслить трезво и рационально. Они в целом заставляют его мыслить иначе. Совершенно иными категориями. И все, о чем сейчас говорит Чанбин — это собственнический инстинкт, возведенный в абсолют. Кто-то посмел тронуть его пару, его партнера, когда он четко обозначил свою позицию и запретил это делать. И сейчас Чанбин просто не может находиться рядом с альфой, который нарушил его запрет. Сынмин силится понять, сможет ли он это исправить. Сможет ли он переубедить Чанбина, сможет ли извиниться и загладить свою собственную вину перед ним. — Бин, это же действительно будет ударом. — Да, — кивает Чанбин, — но к счастью, мы с тобой уже уходили однажды из своих стай, и мы, как никто другой, точно знаем — все справятся. Будет больно, страшно, непонятно, но в конце концов жизнь двинется дальше. Стая не должна быть клеткой. Это место для любви, это дом, куда хочется возвращаться после тяжелого дня. И я больше не могу и не хочу возвращаться в этот дом. Но я все еще хочу возвращаться к тебе, Сынмин. Для меня ты — дом, в котором живет моя любовь. Сынмин опускает глаза, чувствуя тупую боль внутри. Он хотел этого, он отчаянно этого желал. Для него на самом деле не стоит выбор — он ушел бы за Чанбином, даже если бы тот не позвал. Он полз бы за ним на коленях и умолял бы взять с собой. Он признавался бы в любви и обещал сделать все что угодно, чтобы Чанбин был рядом с ним. Сынмин тяжело вздыхает и прикрывает глаза. А потом смотрит на коробочку. Чанбин прослеживает его взгляд, фыркает и открывает ее, демонстрируя кольцо внутри. Чанбин ставит его в центр стола, и оно попадает в пятно света. Сынмин тянется к нему, касается пальцами, ведет по металлу, который кажется ему очень теплым. Инкрустированные камни сияют, преломляют лучи и отсвечивают на стол и стены сотнями цветных осколков. Сынмин бездумно разглядывает этот шлейф, замирая с открытым ртом. Утреннее солнце освещает кухню, но это кольцо словно зажигает в ней огонь. Сынмин убирает руку от кольца, и бликов-осколков становится в разы больше. — То, что произошло, — вдруг тихо продолжает Чанбин, — сломало меня, вывернуло наизнанку. Но я взял себя в руки, выдохнул, постарался понять, принять, простить. Я старался улыбаться и делать вид, что все в порядке, что я в порядке, но… Дело не в ревности, Сынмин, совершенно точно не в ней. — Но разве ты не хочешь обладать мной, как этого обычно хотят альфы? — Сынмин не может оторвать глаз от кольца. Его сияние слепит, но это единственное, чего хочется Сынмину прямо сейчас — утонуть в его свечении. А еще нацепить его на палец. — Хочу. Но это чувство жило во мне долгое время и не мешало мне быть частью стаи. Но после того, что случилось… Я просто хотел знать, что мое слово значит хоть немного для человека, в доме которого я живу. Для человека, который в любой момент может поставить меня на колени, приказать. Для человека, приказа которого я не смогу ослушаться. Это была простая просьба. Одна уступка, одно обещание, чтобы я чувствовал себя хоть немного значимым, чтобы ощущал, что мои слова и чувства тоже имеют вес. Оказалось, нет. Чан делает, что хочет. Ему плевать на слова и обещания, для него ничего не значат мои чувства — только собственные желания. Он взял тебя, пусть не силой, пусть не обманом или под давлением феромонов, но он, глядя мне в глаза сказал, что никогда этого не сделает. А потом сделал. Спустя всего несколько месяцев, даже не лет. Чанбин прикрывает руками глаза, пряча от него лицо, а Сынмин все так же смотрит на кольцо. Это не просто предложение бросить все и сбежать. Это предложение руки и сердца, официальный статус, семья. Редко кто называет стаю семьей. Потому что у этих слов совершенно разные значения. Семья — это верность, твой собственный выбор, один единственный человек, которого ты выбираешь и больше никогда не смотришь на других. Стая же всегда растет, всегда приходят новые члены, и их всегда принимают с радостью. Если вожак сказал, что они должны принять нового альфу или омегу и любить его — значит, они будут. Так в их стаю пришел сам Сынмин, а до него Чанбин, а до них обоих — Феликс со своими омегами. Минхо и Чонин принимали их, потому что так сказал вожак, но вот любили ли они их… — Я не останусь там, Сынмин. Для меня это окончательное решение. — Бетам нужна стая, — хрипло отзывается Сынмин. — Именно в стаях нивелируются наши недостатки. Именно в стаях мы можем реализовать наш потенциал. — Какие недостатки? — Чанбин усмехается и тянет к нему руки, касается пальцами пальцев, и Сынмина насквозь прошивает острое чувство привязанности к этому человеку, — неужели после столького времени, проведенного рядом со мной, ты все еще сохранил убежденность в том, что в тебе чего-то недостаточно? И какой конкретно свой потенциал ты собираешься реализовывать, Сынмин? Острый укол совести пронзает Сынмина, и он отводит взгляд в сторону, не смея смотреть в глаза своему альфе. Чанбин не знает, что он сделал с Минхо. Чанбин не знает, что стая успокоилась благодаря тому, что Сынмин буквально приказал одному из ее членов угомониться и замолчать. А если бы знал? Позвал бы за собой? — Сынмин, бета не решает конфликты, частью которых является, — совсем тихо говорит Чанбин, — и так уж вышло, что тебе сложно на меня воздействовать. Я думаю, что ты стал сильнее, намного сильнее, чем был, когда пришел к нам. Но я ведь тоже пришел из другой стаи, и я чувствую, когда на меня давят бета-феромонами. Так что даже в этой мелочи — разве мы не идеально подходим друг другу? И разве твои чувства… расскажи мне о них, Сынмин, расскажи мне все, не таясь и не пытаясь быть хорошим бетой. — Я люблю тебя, — Сынмин поднимает на него взгляд, смотрит и боится и Чанбина, и своих собственных слов, — я люблю тебя так, что для меня даже вопрос не стоит, уйду ли я с тобой или останусь без тебя. Меня это пугает, пугает, потому что я все еще не омега. И никогда ею не стану. Я приму кольцо, уйду с тобой, выйду за тебя замуж и буду любить тебя всю свою жизнь, но, Чанбин, ты сам понимаешь, чего ты лишаешься? Ты понимаешь, чего у тебя не будет со мной, но было бы со стаей? Или с омегой? — Знаешь, наверное, — усмехается Чанбин, а потом кивает ему, и Сынмин словно под воздействием встает, подходит к Чанбину и усаживается к нему на бедра, — наверное, я совершенно не предназначен для того, чтобы жить в стае. Двух раз достаточно, Сынмин. Я больше не хочу пытаться, я больше не вижу свое будущее в общине. За все время, пока я пытался найти свое место, пытался понять, как именно я хочу построить свою жизнь и кого хочу видеть рядом, я понял одно — я хочу любить своего партнера и быть любимым им. Без условий и условностей. Не три раза в неделю, а еще бонусом на день рождения. Я просто хочу, чтобы меня любили, а для этого достаточно одного человека. И я хочу тебя. — Но, если будет сложно? Если не получится? — Мы вернемся к началу. К этому самому разговору на этой самой кухне. Поставим в центр это кольцо, как символ, и попробуем заново. Мы будем возвращаться столько раз, сколько потребуется, чтобы понять, как быть счастливыми, но, честно говоря, Сынмин, ответь мне сам — как ты думаешь, у нас получится? — Я думаю, — Сынмин косится на кольцо, а Чанбин берет его со стола, вытаскивает из коробочки и аккуратно касается ладони Сынмина, чтобы тот приподнял пальцы и позволил его на себя надеть, — я думаю, что мы будем чертовски счастливы друг с другом. И ты будешь лучшим мужем для меня.

***