Бета

***

— Мм… что… какого черта! — Хенджин подскакивает на месте и, еще не придя в себя, пытается закрыться от чужих ударов. — Доброе, блять, утро, Хван Хенджин! А теперь не смей от меня отмахиваться и терпи. Ты заслужил каждый удар, который сейчас получишь. — Да хватит меня бить! Хенджин пытается отползти в сторону, но Джисон агрессивно хватает его за лодыжку и тянет обратно. Он сильный в своем гневе и Хенджин хочет его с себя спихнуть, но не решается применять силу в ответ. А Джисон лупит его, бьет по плечам по корпусу, по бедрам, наносит хлесткие удары открытой ладонью и рычит, зло, опасно, почти как настоящий альфа. — Прекрати! Я понял, я понял! — Что ты понял? Ты никогда не поймешь каково это! Умирать от страха секунда за секундой, которые складываются в один час за другим. Не знать куда бежать, слушать равнодушные гудки в телефоне. Ты не знаешь, каково это — видеть во сне окровавленные руки и твое мертвое тело. Мое подсознание чуть не убило меня, мне всю ночь снилось, как я ищу тебя, пытаюсь дозвониться и неизменно нахожу — мертвым! Джисон ревет и замахивается снова, и Хенджин, видя безумную ярость в его глазах, прикрывает лицо и орет от боли, когда Джисон полосует его руки когтями. — Джисон! Ты что творишь! Феликс залетает в комнату и хватает Джисона, пытаясь оттащить от Хенджина, но тот извивается, выкрикивает ругательства и так давит на Хенджина феромонами, что тот, слабо скуля, прижимает голову к кровати и рвано дышит, сотрясаясь всем телом. — Я убью его, — рычит Джисон, — клянусь, Ликс, я его убью. — Успокойся, ты же вчера говорил… — Я был в шоке. А теперь ночь переспал и понял — я задушу этого идиота, и все проблемы действительно закончатся. Подарок на день рождения? Это просто немыслимо! — Сон-и, — Феликс стаскивает Джисона на пол и отползает в дальний угол, садится, обхватывая Джисона ногами и руками, и мягко мурчит ему на ухо, — тише, успокойся. — Успокоиться? Ну-ка, Хенджин, поясни-ка мне — стоит ли мне сейчас молча встать, пойти чистить зубы, а потом исчезнуть до полуночи? Тихо, молча. Ну, в качестве подарка для Феликса? Чтобы он провел день только с тобой, и я вам не мешал. Как вам подарок, а? Хороший? — Это не одно и то же, — сипло выдавливает Хенджин, все еще не способный оторвать голову от кровати, — Феликс не обрадуется, если ты уйдешь. — А с чего ты взял, что я обрадуюсь, если уйдешь ты? — А разве нет? — А разве было похоже, что я рад? — ярость застилает глаза, и Джисон дергается снова, истошно орет и брыкается в руках держащего его Феликса, — ползи сюда, Хенджин, я тебя сейчас… — Хватит. — Нет, Ликс какого хрена ты его защищаешь, если я, блять, прекрасно чувствую, что ты тоже считаешь, что он совсем рехнулся так с нами поступать? Почему выгораживаешь его вместо того, чтобы наказать как следует? — Хватит я сказал! Я приказываю тебе, Джисон, замолчать и успокоиться, — Феликс кладет руку Джисону на горло, касаясь своей метки, и сжимает пальцы, а Джисона выламывает, выгибает, и он разом лишается возможности спорить, кричать, говорить. Он обмякает в чужих руках, меланхолично глядя на круглые от удивления и ужаса глаза все так же лежащего Хенджина. — Поднимайтесь, приводите себя в порядок и собирайтесь на выход. Быстро, — Феликс отдает им короткие приказы, выпуская Джисона из рук, поднимаясь и наблюдая, как его омеги словно марионетки медленно тоже встают на ноги и оба поворачиваются в сторону ванной комнаты. — Ликс, — тихо выдыхает Хенджин. — А ты на что рассчитывал? Думаешь, это пройдет бесследно? Хоть для кого-то из нас? Собирайтесь, мы уезжаем.

***

— Куда ты нас везешь? — совсем тихо спрашивает Хенджин. Он сидит один на заднем сидении и таращится в зеркало заднего вида, стараясь поймать там хоть чей-нибудь взгляд. Но сидящий на пассажирском сидении Джисон просто молча смотрит в окно, так и не проронив ни слова с момента, как вышел из комнаты, а Феликс нервно поворачивает руль и только раздраженно на него фыркает, призывая замолчать. — Какого черта? — выдыхает Хенджин, когда Феликс заезжает на парковку возле дома и глушит мотор. — А ты как хотел? Думаешь, ты один умеешь делать впечатляющие подарки? — Джисон тяжело вздыхает, отстегивает ремень и вылезает на улицу. — Почему ты привез нас сюда, Ликс? — Хенджин подбирается к Феликсу, несмело касается пальцами его плеча, смотрит болезненно и остается стоять на месте, когда остальные идут вперед. — Потому что, возможно, у вас хватит совести не устраивать здесь балаган. Потому что здесь не будет остальных, чтобы поддержать ваше желание ругаться. Потому что вдруг здесь вы наконец вспомните, кто мы друг другу. И, может быть, в этой квартире у вас хватит совести не ругаться со мной и друг другом в мой день рождения. Я просто хочу себе вот такой подарок. И надеюсь, вы найдете силы мне его подарить. Феликс уходит, не оборачиваясь, а Хенджин продолжает стоять на месте, разглядывая дом, в котором находится квартира, в которой они жили вместе. Джисон мнется пару секунд, а потом подходит и хватает его за перебинтованное предплечье, не обращая внимание на чужое шипение. — Пошли. Неужели ты хочешь, чтобы он с нами теперь только приказами говорил? — Но ведь… мы не были здесь так давно. И вы покинули этот дом, вы сами захотели отсюда уйти! В голосе Хенджина проскакивают истеричные нотки, но Джисон вздыхает, просто уже устав на него злиться, потому что столько злости испытывать к одному человеку уже просто ненормально. — Мы были здесь вчера. Если бы ты не сбежал, то, вероятно, мы бы приехали сюда вчера втроем. Но… Ты принял чертовски неверное решение, а теперь Феликс загонит нас в нашу старую квартиру как в клетку, затопит феромонами и заставит молча сидеть взаперти и осознавать свое поведение. Это наше наказание, Хенджин. — Но я… я не хочу! Не хочу туда возвращаться! — Хенджин упирается и смотрит на Джисона с отчаянием, — пожалуйста, Джисон, я сделаю все, что угодно, не скажу и слова против, но только не туда, прошу тебя. — Не меня надо просить. Чего ты от меня сегодня хочешь? — горько усмехается Джисон и сжимает чужую руку только сильнее — со мной надо было вчера разговаривать. А сегодня мы довели своего альфу до бешенства и теперь должны покориться его воле. — Я уже однажды покорился его воле! Когда согласился отсюда уехать. А теперь, если я сюда вернусь, то… Они слышат далекий полный раздражения рык и вздрагивают, они оба, и глядят друг на друга изумленно. — Пошли, Хенджин, давай не доводить ситуацию до абсурда. Прямо сейчас я так зол на тебя, что действительно предпочел бы тебя не видеть, но… Мы просто сделаем то, что требует Феликс. Хотя бы попытаемся. Поэтому пошли. Они идут к лифту, и Хенджин страдальчески причитает, прижимая к себе перебинтованные руки и крутя головой как сова, будто в надежде найти отсюда иной выход и сбежать. Снова. Джисон зло фыркает. Ну еще бы. Конечно бы Хенджин предпочел сбежать. В этом он, как оказалось, мастер. Им приходится ждать лифт, на котором первым уехал Феликс, и Джисон, не выдержав, разворачивается к Хенджину и, тихо рыкнув и заставив того вытянуться в струнку, спрашивает: — Как тебе это в голову пришло? Нет, серьезно. В последнее время… все же было нормально. Все было хорошо, Хенджин. Какими сложными и запутанными между нами не были отношения раньше, в последнее время, на фоне всех потрясений стаи, в которой мы живем, между нами с тобой все было нормально. Почему ты вдруг решил это сделать? Почему ты ушел? Хенджин стоит и молча смотрит перед собой, то ли не зная, что сказать, то ли не решаясь открывать рот. Джисон, в целом, его понимает, ведь он успеет вспороть Хенджину горло прежде, чем Феликс до них доберется, так что без их альфы Хенджин видимо старается его не провоцировать. — Ты знал, что мне было больно? — спрашивает Джисон, тоже глядя в ту же сторону что и Хенджин, — ты почувствовал это? Хенджин молчит и шумно сглатывает, а Джисон чувствует такой прилив разочарования, что едва удерживает себя от того, чтобы не развернуться и не уйти отсюда. К сожалению, он может уйти от Хенджина, но никогда — от Феликса. Он до конца жизни связан меткой и не сможет просто выйти из стаи и стать свободным. — Хенджин, не заставляй меня тебе приказывать отвечать. Думаю, сейчас я вполне могу это сделать. — Что ты хочешь от меня услышать? — хрипло спрашивает Хенджин, поворачиваясь к нему лицом и вынуждая Джисона развернуться в ответ. — Это ощущалось как пытка. Твое отсутствие, страх за твою жизнь. Меня как будто пытали — вот, что я чувствовал. Ты, наверное, думаешь, что худшим днем в моей жизни было, когда Феликс привел тебя. Но поздравляю, ты сумел создать нового победителя — день, когда ты исчез, вот теперь худший день в моей жизни. Хенджин смотрит на него, и его губы дрожат. И глаза наполняются влагой, и Хенджин опускает их, пряча от Джисона, но Джисон и так видит — Хенджин все это чувствовал. — Почему не вернулся сразу, как понял, что мне нихрена не весело? — Я долго вас буду ждать? — Феликс говорит прямо в подъезде, и они сквозь десяток этажей оба слышат его, поэтому быстро ныряют в давно подъехавший лифт и молча едут наверх. Они заходят внутрь квартиры, и Джисон реагирует спокойно, а Хенджин замирает на пороге и его запах… его передергивает, выгибается, он кружится на месте, пытаясь одновременно зацепить взглядом тысячу вещей, прерывисто дышит и не может прийти в себя. — В спальню. Оба, — коротко отдает приказ Феликс. Джисон молча идет, куда сказано, на секунду задержавшись, переступает порог и садится на край кровати, вопросительно глядя на зашедшего следом Феликса. Хенджин так и остается стоять за дверью с мученическим выражением лица, обхватив себя израненными Джисоном руками и не решаясь войти. — Я, — начинает Феликс, и голос его звучит хрипло и как-то отстранено, — честно сказать, я вообще не знаю больше, что с вами делать и как на вас реагировать. И мне пришлось… поверить в это не могу, но мне пришлось читать рекомендации, что делать с непослушными омегами, если ни одну из них не собираешься выгнать вон из стаи. Мне не нравятся предложенные варианты, но вы меня не слушаетесь. И никогда не слушались, так что, видимо, придется поверить многовековой науке и просто сделать то, что положено. — И какие там варианты? — тихо спрашивает Джисон. — Запереть вас вместе, приказав не вредить друг другу и не разговаривать, запретив покидать эту квартиру или даже комнату. Уехать на несколько дней, не предупредив, сколько именно меня не будет. — Что-то мне это напоминает, — фыркает Джисон, устраиваясь удобнее. После всего случившегося он вообще не удивится, если Феликс реально их здесь бросит. А если им еще и нельзя будет ни говорить, ни драться, они точно свихнутся здесь в течение пары часов. — Вариант на долгосрочное наказание — дождаться течки любого из вас и также оставить вдвоем. — Полагаю, Чан такое не одобрит, — Хенджин все же с опаской заходит в комнату и нервно озирается по сторонам, словно пытаясь вспомнить, что здесь осталось как прежде, а чего не хватает. — Ну я могу вас увезти так же, как и сейчас, и оставить вдвоем. Сейчас никто меня не спрашивал, куда я вас увожу, — равнодушно пожимает плечами Феликс. Джисон по-настоящему начинает переживать за его душевное благополучие, — и третий вариант. Секс как наказание. — Я согласен, — тут же сообщает Хенджин и начинает слегка нервно, но все же вполне быстро снимать с себя вещи. — Что? А меня спросить? — возмущается Джисон. Ему нужно переварить сказанное. Ему нужно подумать. Хотя бы немного времени осознать, что Феликс решил наказать их какими-то древними варварскими методами воспитания омег альфами. — Если ты не уйдешь, Ликс, если ты останешься здесь, с нами, то я согласен на все, что угодно, — говорит Хенджин. Он голый, просто полностью голый, и Джисон таращится на него обалдело, понимая, что Хенджин же и правда позволит сделать со своим телом все, что угодно. Он боится ударов, сдается в драках, но перед альфой в постели он превращается в пластилин, мягкий и податливый, и ему просто невозможно нанести никакой урон. — Но ведь… — Джисон замирает под тяжелым взглядом Феликса. Тот явно не собирается отступать, хоть и понятия не имеет, к чему все эти наказания приведут. — Ты выбираешь какой-то иной вариант? — с нажимом спрашивает Феликс, — какой? И не надо юлить, Джисон, если ты считаешь, что сегодня вас надо вернуть домой, но в ближайшую течку, которая, кстати, если мне не изменяет память, будет как раз у тебя, и я точно так же привезу вас сюда и оставлю вдвоем — ты не пикнешь и слова против. Так? Я все верно понял? «Но ведь есть еще вариант просто оставить нас тут сегодня», — хочет сказать Джисон, но прикусывает язык. На самом деле он не знает, как лучше. Ему не нравится ни один из вариантов, но вдруг осознание, что Феликс либо сейчас, либо через месяц просто бросит их здесь одних, просто уйдет и не придет, пока они не сойдут с ума… — Это будет больно? — тихо спрашивает Джисон, непослушными пальцами пытаясь расстегнуть на себе кардиган. Хенджин шумно вдыхает через нос и бросает на него гневный взгляд. Феликс опускает голову вниз и качает головой. — Нет. Но тебе все равно не понравится, я полагаю. — Тогда в чем смысл всего этого? — Джисон продолжает слишком медленно и слишком неловко стягивать с себя одежду. — Я не знаю. Я вообще больше не знаю, в чем смысл, Джисон. Но если, чтобы заставить собственных омег прекратить друг друга калечить, мне приходится использовать голос и меня слышат даже не с первого раза… Я просто больше не знаю, что еще мне делать. В этот момент чужая внезапная мысль вспыхивает в мозгу так ярко, что Джисон охает и трет висок, недоуменно оглядываясь. Феликс замирает каменной статуей и таращится в стену, а Хенджин опускает взгляд и поджимает губы. Гадать, кто именно подумал то, что заставило Джисона задрожать, а Феликс застыть на месте, не приходится. Зато приходится гадать, как именно они с Феликсом буквально смогли прочесть мысль Хенджина. — Ладно, хорошо, — быстро тараторит Джисон, стараясь сменить тему и отвлечь всех — Хенджина от мысли, которая чуть не сломала им всем мозг, Феликса от обдумывания этой мысли, — что мы должны делать? — Здесь осталось… хоть что-нибудь… Феликс задумчиво идет к шкафу и начинает рыться в коробках, лежащих внизу. Джисон замирает, с ужасом вспоминая, что именно там может лежать. Они переезжали будто в спешке, поэтому многое, в том числе одежда, необычная одежда, остались здесь. И верно, Феликс хватает, а потом кидает на кровать какие-то кожаные ремни и отрывисто приказывает: — Одевайтесь. — Зачем? — безнадежно спрашивает Джисон, но Хенджин молча тянет руку вперед хватает один из смотанных ремней, и это оказывается гартер на бедра, и Хенджин, не поднимая глаз, распутывает его и начинает натягивать на себя. — Это тебе, — обращаясь к нему, говорит Феликс, и в Хенджина следом летит замок, — это должно быть частью наказания, но ты, вероятно, оценишь это. Хенджин кивает, молча раскручивая винтики, и заправляет еще мягкий член в розовую пластмасску. Джисон следит за ним, не смея ни спорить, ни шевелиться, не веря, что они все это делают. В любой другой раз это было бы невероятно возбуждающим, но сейчас он понимает, что все неправильно, все не так, как он хотел бы. Что сейчас он вообще предпочел бы Хенджина не касаться. Только если, чтобы как следует ударить по его бестолковой голове. Хенджин вздрагивает и тихо скулит, дернув той самой головой, а Джисон больно прикусывает себе язык, как если бы сказал свою мысль вслух. Они начинают слышать друг друга. Не просто чувствовать, а слышать мысли, и это совершенно ненормально, но разбираться с этим прямо сейчас нет времени, нужно просто заткнуться, и вслух, и мысленно, и делать то, что велит Феликс, надеясь, что это и правда как-то поможет. — У этого масла не истек срок годности, — задумчиво тянет Феликс, доставая из шкафа совсем новую полную бутыль. — Вот и хорошо, так будет еще красивее. Он подходит к ним, сосредоточенно снимает пленку с бутылки, откручивает крышку и даже не смотрит на них. Джисон, только что успевший натянуть портупею на бедра и застегнуть соединенный с ними ремешком на животе, кряхтит и вздыхает, как вдруг замечает, что Феликс не снял с себя ни единого предмета одежды. И как будто и вовсе не собирается этого делать. Это поражает, ведь Джисон еще ни разу не помнил, чтобы Феликс оставался отстраненным при виде хоть одного из них. Он любил их. И он их хотел. Всегда, даже в моменты ссор. — Ликс, — тихо гудит Джисон, надеясь хоть как-то тронуть чужое сердце, смягчить его, подарить хоть какое-то успокоение. Прямо сейчас Джисону кажется, что он тоже готов сделать все, что угодно, сказать какие угодно слова, принести извинения Хенджину, лишь бы Феликс перестал быть таким. Чужим. — На колени. Спиной друг к другу. Команды Феликса звучат жестко и отрывисто, и хоть это не приказы, Хенджин, глубоко вздрагивая, тут же отворачивается, выпячивая свою задницу, а Джисон, задавив в себе разочарованный рык, медленно и неловко делает то же самое. Он не чувствует себя спокойно, не видя, что там делает Феликс с задницей Хенджина, и дергается, когда Феликс вдруг проводит рукой по его спине. Он гладит их обоих — знает Джисон, слыша чужое прерывистое дыхание, — Хенджин тяжело сопит, и воздух заполняется сладостью апельсинов. Хенджин возбуждается так легко, так быстро, он реагирует на любое мягкое прикосновение, и Джисон знает, что, если бы Феликс позволил, Хенджин бы уже ползал у него в ногах, ластился и мурчал. Феликс сжимает руку у Джисона на ягодице, и у Хенджина, вероятно, тоже, потому что у них обоих синхронно вырываются тихие стоны. Феликс изучающе мнет, размазывает неумолимо начинающуюся выделяться влагу, а потом звонко шлепает их, заставляя Хенджина протяжно заскулить, а Джисона прогнуться в пояснице, подставляясь. Джисон понятия не имеет, что Феликс с ними делает, но ему кажется, что у того получается. Потому что Джисон чувствует себя потерянным, и единственное, чего он желает — это просить прощения и быть прощенным. А Феликс убирает с него руку, а с Хенджина нет, потому что тот стонет, не переставая, и его запах становится насыщеннее, и он, вероятно, течет так, что густые капли смазки скатываются по яичкам и капают на постель. Джисон сглатывает, представляя эту картину. И Феликс вдруг кладет обе ладони на его ягодицы и разводит в стороны, а потом сжимает, играет с ними, заставляя Джисона задрожать и рвано выдохнуть. — Ты так открыт, — вырывается шепот у Феликса, и Джисон хмурится, чтобы задавить в себе задушенный стон. Вчера он трахался с Феликсом — в ресторане, в машине, в примерочной неприлично дорогого магазина. Их вчерашний день был полон страсти, и пока не наступил вечер и осознание, что что-то не так, не затопило Джисона с головой, — он и правда был счастлив. Запах сладких апельсинов заставляет его вдохнуть и тяжело сглотнуть — он не должен быть жадным, он не может желать Феликса только себе. Он не имеет на это право, он омега, принадлежащий Феликсу, а у того есть еще один омега. И его счастье, основанное на жадности, никак не может быть правильным. Феликс убирает одну руку и вдруг проникает в него большим пальцем и, судя по чужому стону, и в Хенджина тоже. Джисон крутит задницей, пытаясь насадиться сильнее, негодуя оттого, что пальцы Феликса слишком маленькие, чтобы это могло считаться за серьезную стимуляцию. — Придвиньтесь друг к другу. Феликс хватает их, обнимает поперек живота и тянет друг другу, заставляя коснуться ягодицами, а потом приказывает сесть на пятки. Он льет на них масло, размазывая по коже, распределяя по спине и ягодицам, нежно втирая и почти начиная тихо мурчать, забывшись в этой приятной рутине. — Поиграйте друг с другом, — говорит Феликс, и Хенджин тут же выпячивает задницу, потираясь о Джисона и тихо призывно скуля, выпрашивая внимание. Джисон хочет ударить его, а не тереться о него задницей, но он послушно привстает и крутит тазом, позволяя другому омеге касаться себя и пачкать смазкой. А Феликс снова касается их плеч, невесомо нежно, и из него снова вырывается тихое мурчание, которое он пытается скрыть громким нервным кашлем, отдергивая от них руки, но Джисон все равно слышит его. И Хенджин слышит. И Хенджин атакует их обоих, затапливая феромонами, сообщая о своем возбуждении, он виляет задницей, дразня и заигрывая, и Джисон может быть и отреагировал на него, но злость все равно затопляет разум, потому сейчас к нему ластится тот же самый Хенджин, который вчера свалил неизвестно куда. Джисон глухо предупреждающе рычит, и тогда Феликс, хватает его за руку и молча заставляет приподняться и развернуться к Хенджину лицом. Феликс толкает того в спину, заставляя встать на четвереньки, а Джисону приглашающе кивает головой. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — беспомощно спрашивает Джисон, и так прекрасно понимая, чего именно хочет Феликс. И тот касается его члена, возбужденного, ведь как бы Джисон не давил в себе эмоции — он не может противостоять своему альфе. И чертовому Хенджину с его сладкими апельсинами, нежной кожей и тихими отчаянными звуками тоже противостоять не может. — И каким мне с ним быть? — прямо спрашивает Джисон, будто Хенджина здесь нет, будто он невидимка. — А каким ты хочешь быть? — впервые за долгое время Феликс говорит вслух не приказами, — будь с ним таким, каким считаешь нужным быть. Я не остановлю тебя, что бы ты с ним ни сделал. Даю слово. Джисон раздраженно рычит, отворачиваясь от Феликса, и ввинчивается в взглядом в чужую широкую спину с перекатывающими мышцами, чужую подчиняющуюся позу, выставленную наверх круглую задницу. Хенджин неловко опирается на руки, чтобы прогнуться сильнее, и Джисон видит его перебинтованные кровоточащие предплечья. Джисон хотел бы его придушить. Правда хотел бы. За то, что он появился в их доме, за то, что Феликс его так любит, за то, что он такой красивый и покорный, за то, что на его шее осталась чертова метка, за то, что Джисон слышит его мысли, и они ранят до слез, за то, что одна мысль о том, что Хенджин исчезнет, причиняет невыносимую боль и заставляет чувствовать невыразимую тоску. Джисон хочет его придушить за то, что знает, что никогда этого не сделает, за то, что не посмеет быть грубым с ним, за то, что потом, после, когда все закончится, он будет целовать руки Хенджина и вымаливать прощение. За то, что он знает, что сам простит Хенджина за все, что тот бы ни сделал, потому что в нем давно нет ненависти. Злости — сколько угодно, но не ненависти. — Ты не должен был так поступать, — отрывисто выплевывает Джисон, не узнавая собственный голос, — мне было очень больно. Я вообще не в порядке и не знаю, когда буду. Мне хочется плакать, но я настолько опустошен, что я даже этого не могу. Вот, что ты сделал со мной, Хенджин, вот, каков твой подарок. — Я не стану сопротивляться, — тихо выдыхает Хенджин, и Джисон знает, что тот имеет в виду. — Тебе и не придется. Кто я, по-твоему, чудовище? Я могу сломать тебе нос, и я его сломаю, если еще раз так сделаешь, но я никогда, слышишь, никогда не посмею быть грубым, когда ты стоишь ко мне спиной. Никогда. — Мне жаль, я… — Нет, не жаль. Если бы тебе было меня жаль, ты бы остался рядом. Джисон не слушает дальнейших оправданий, просто гладит себя несколько раз и придвигается к Хенджину вплотную, собирая густую сладкую смазку головкой, а потом толкается внутрь, прикрывая глаза. Для него это знакомое ощущение, он часто так спал с Сынмином, и тот никогда не пытался с этим поспорить, но и с Хенджином он так спал тоже. Джисон не знает, но предполагает, что свою метку Хенджин получил именно в один из таких разов. Возможно, в самый первый их раз. Он двигается медленно, не так, как стал бы альфа, а просто размеренно скользит, покачивая бедрами и чувствуя, как из Хенджина вытекают все новые капли смазки. Джисон знает, что ему мало, что нужно сильнее, глубже, что нужно прикоснуться, навалиться, шлепнуть по заднице. Джисон знает, что Хенджину понравилось бы, если бы он обнял его поперек груди или живота, коснулся бы горла или слегка потянул за волосы. Но теперь у Хенджина нет длинных волос, а Джисон, чтобы хоть как-то держать равновесие, хватается за кожаный пояс у Хенджина на талии. — Ну пожалуйста, — просит тот, а Джисон фыркает и темпа не меняет. Он тоже много, о чем просил, когда писал вчера сообщения. Феликс тоже много, о чем просил, когда записывал одно голосовое за другим, все отчаяннее и безнадежнее. — Джисон, пожалуйста, — скулит Хенджин, и он в замке, ему недостаточно стимуляции, он так не кончит, только будет сгорать в агонии этой недоблизости. И тогда Хенджин ложится грудью и головой на постель, изгибается как только может и протяжно стонет на каждый мягкий медленный толчок, загребает длинными пальцами простынь, а еще крутит задом и подается навстречу сам, сбивая ритм. Он одуряюще пахнет, он снова атакует их феромонами, без разбора, просто топит их в своем запахе, и он такой насыщенный и глубокий, и Джисон начинает задыхаться, дергаясь чуть сильнее, а рядом стоящий Феликс, про которого он успел уже и позабыть, матерится вслух и неловко отступает назад, роняя бутыль с маслом. Его запах тоже усиливается, будто он отвечает зову Хенджина, и Джисон ошалело крутит головой, пытаясь успокоиться, когда Хенджин проводит пальцами по своей шее, царапая ногтями метку. Джисон вскрикивает, все его тело прошибает дрожь, и он валится на Хенджина, кончая в него и жмурясь, оттого как в его голове будто фейерверки взрываются. — Ты чертов жулик, — хрипит он, — ну и чего ты добился? — Не трогай его, — предостерегающе говорит Феликс. — Да не трогаю я! Боже! Могу и вовсе встать и уйти! — Лежать. Вы оба. На спину, ногами друг к другу. Каждый закидывает одну ногу на другого. — Ты хочешь, чтобы мы легли в позу… — Ножниц, да, Джисон, да. Живее. И придвиньтесь друг к другу максимально близко. Джисон по привычке коснулся обоих бедер Хенджина, когда они приняли нужную позу, касаясь промежностями. Хенджин вздрогнул и несмело положил одну руку на него тоже, и Джисон фыркнул, но комментировать не стал. Как и дергаться. Феликс же поднял с пола бутылку и вылил прямо на член Джисона, мягко лежащий на бедре. Стоило ему коснуться рукой, и Джисон прикрыл глаза, чувствуя, как снова твердеет. Ему мало, всегда мало Феликса, а он его еще даже толком не получил. Всего лишь пару касаний. — Ты сделаешь это снова, — сказал, Феликс, лаская каждого из них руками, — и ты все еще волен делать с ним, что хочешь. — Я не стану ему вредить, Ликс, ну не стану же, — простонал Джисон, — и ты это прекрасно знаешь. Какой смысл в этом всем, ты не остановишь наши драки так. В постели мы всегда были… близки, если это так можно назвать. — Я хочу, чтобы ты вспоминал это почаще. — Это вообще не моя вина! Я вел себя нормально! Разве бы я стал на него кидаться, если бы он не… Феликс оттянул его член вниз и хлопнул Хенджина по бедру, заставляя приподняться и направляя член в него. — Блять, Феликс! — выругался Джисон, потому что Хенджин сжал его до боли и насадился до конца, придвинувшись максимально близко и так замирая. Замок клацнул, качнувшись, и Джисон посмотрел на него со вздохом. Хенджину нравилось такое, но сейчас он явно не сможет кончить. — Не шевелитесь. Здесь точно должен был остаться вибратор. Попробую найти его и зарядить хоть немного, надеюсь, выйдет. А если нет, что ж… я вам не завидую. — Наша судьба в руках игрушки, которая провалялась здесь пару лет? — гаркнул ему вслед Джисон, не выдержав, — серьезно, что ли? Да почему вообще…. — Не шевелись, — фыркнул Феликс, и Джисон просто откинулся назад, глубоко раздраженно вздыхая. Тон Феликса был веселым, но приказ настоящим, так что он действительно мог просто лежать, взирая на потолок. — Ты ведь можешь двигаться, не так ли? — спросил он у притихшего Хенджина, когда Феликс вышел из комнаты. Хенджин вместо ответа несколько раз сжался, и Джисон сдавленно застонал. Это было приятно, но этого было мало. Чертовски мало. Хенджин стал ритмично сжиматься, и Джисон понял — тот просто издевается. — Ты мне мстишь. — Я умолял тебя двигаться. Но ты не стал. — Это нечестно. — Да что ты говоришь? Вся твоя жизнь пропитана миллионном нечестностей, связанных со мной, не так ли? Эту переживешь. — Какого хрена, Хенджин? Ты ведь знаешь, что и правда виноват. Во всем остальном еще ладно, но вчера — даже не думай спорить, ты поступил как мудак. — Я и правда хотел сделать тебе приятное — и просто ушел. Я же не с вещами сбежал! Просто утром уехал, Сынмин меня видел, все было в порядке. Ты должен был веселиться и наслаждаться обществом Феликса. Какого хрена ты вдруг решил пострадать обо мне? — Но ведь… ладно, хорошо, допустим, ты и правда не хотел причинять мне боль, но какого хрена ты не отвечал на звонки? Ни разу? — Потому что, когда я ушел, я понял, что больно стало мне. Вы писали и звонили, сначала редко, пару раз, а потом все настойчивее и настойчивее, и я… я не знаю, что со мной случилось! Я был в ужасе, в панике, я боялся отвечать, боялся заговорить с кем-то из вас. Я просто… я испытывал чувство неконтролируемого страха и просто не мог ничего поделать. Хенджин вдруг дергается, переставая его сжимать и шумно тяжело дышит, так что Джисон делает огромное усилие и чуть приподнимает голову, чтобы его видеть. — Я не сразу понял, что чувство животного ужаса и страха — это твои чувства, Джисон, а не мои. Сначала я сгорал в собственной агонии и то, что чувствовал ты — я думал, это тоже мое, моя боль, моя безысходность, моя слепая надежда, что все исправится, все будет хорошо. А когда понял, что это ты, а не я… Хенджин смахивает слезы, царапает когтями голову и надрывно стонет: — Я не знал, что мне делать. Я… да я просто… я не знал. Оцепенел и просто сидел и таращился в стену, не мог встать, не мог пошевелиться, не мог ничего. Я не понимал, а тебе-то почему больно, не понимал, что пошло не так, я просто чувствовал твою боль, и она затмевала все вокруг, сжирала мой разум, и я… я хотел приехать раньше. Вообще-то изначально я планировал приехать вечером, ну, чтобы формально поздравить тебя в день твоего рождения, а не за полночь. Но я просто не смог. Я хотел, тогда уже очень хотел, но я едва взял себя в руки и поднялся с места. Джисон тяжело вздыхает и откидывается назад, пытаясь успокоиться. Чужие эмоции, яркие, искреннее бурлят в нем самом, заставляя с неохотой признать — Хенджин не врет. Его можно бесконечно ругать за идиотизм, но сейчас Джисон четко понимает — ни черта не хотел Хенджин вредить. Ни на секунду в нем не было злого умысла или желания перетянуть все внимание на себя. Он просто идиот. А на это Джисон всерьез злиться не может. И он уже хочет сказать что-то примирительное и даже ласковое, как вдруг вспоминает. «Мы не твои омеги. Не надо было уходить из этого дома». Мысль, которая ослепила их с Феликсом на краткое мгновение, когда Феликс говорил, что больше не знает, что с ними делать. Мысль, принадлежащая Хенджину. И вспомнив об этом, Джисон уже не может успокоиться. — Ты правда так думаешь? — спрашивает Джисон, снова слегка приподнимаясь, а Хенджин только молча кивает, чуть склоняя голову и глядя прямо в глаза, — ты с ума сошел! Ты должен прекратить! Сейчас не время для такого, с чего ты вообще..? Ты должен прекратить! — Прекратить думать? — вдруг почти угрожающе спрашивает Хенджин, — ты можешь заставить меня замолчать, можешь запретить говорить, но ты не можешь запретить мне думать, Джисон. Никому это не под силу. Даже альфа не может лишить омегу способности мыслить, так что я не прекращу думать. Я могу молчать, ничего не говорить, но уж в своей голове я хозяин, и я имею право… — Но теперь мы слышим мысли друг друга! Понимаешь? Ты может не в курсе, но я же, блять, слышу, как ты… В комнату заходит Феликс, неся в руке продолговатый вибратор, и замирает на месте, глядя на них хмуро. — Вы опять ругаетесь, да? — Феликс выглядит реально уставшим, — я думал, что уйду, и вы хотя бы пять минут полежите в тишине. — Мы не ругались, — примирительно говорит Хенджин, и его ложь неприятно скребет Джисону нутро. Он знает, что и Феликсу тоже. — Вообще-то мы ругались. Просто Хенджин с какого-то хуя считает, что… — Прекрати! Джисон охает, когда Хенджин вдруг слезает с него, возмущенно рычит, а потом кидается на него, переворачивает и впивается клыками в загривок. Он держит и все еще рычит, теперь тихо и глухо, и Джисона вдруг прошибает волна дрожи. Он хочет попросить остановиться, но беспомощно открывает и закрывает рот, слепо глядя перед собой. То, что раньше с ним мог сделать только альфа — удается Хенджину, и Джисон не может, да и не хочет сопротивляться этому. Он лежит смирно и просто старается транслировать Хенджину мысль о том, что все в порядке, что он больше не станет ругаться. — Мы больше не будем, честно, — говорит Хенджин, все же его отпуская через несколько мгновений, и тянет руки, обращаясь к Феликсу, — иди к нам, пожалуйста. Нам так тебя не хватало. Джисон думает, что Феликс этого не сделает, что он сейчас придумает еще задания и наказания, но постель вдруг прогибается под его весом, и лопаток Джисона касаются чужие нежные пальцы. — Джисон-и? Ты уже можешь шевелиться. Посмотри на меня. Джисон и так знает, что может, чувствует это, но все равно этого не делает, только зарывается лицом в простыни и слегка разводит ноги в стороны. Ему нужен его альфа. Сейчас. — Только не вздумай уйти, — хрипит Джисон, понимая вдруг, что Хенджин отдвигается от него, когда Феликс, судя по звукам, сбрасывает одежду и укладывается сверху. — Я и не собирался, — в голосе Хенджина сомнение и растерянность, и Джисон вздыхает, понимая, что не хочет спорить с ним. Но и отпускать тоже. — Прикажи ему остаться, — требует он от Феликса, — прикажи ему перестать от меня сбегать. — Я не сбегаю от тебя! Обычно я, наоборот, за тобой таскаюсь! Я — за тобой! — Ну хватит, — примирительно мурчит Феликс, и его запах окутывает и придавливает к кровати их обоих, — Хенджин, не уходи, Джисон — не злись. Наоборот кстати, тоже нельзя. Феликс низко усмехается, а его слова больше не звучат как приказы. — Можно, я подложу под вас подушку? — спрашивает Хенджин спустя время, когда Феликс наконец входит в Джисона и легко двигается, позволяя привыкнуть, выцеловывает укус Хенджина и шепчет примирительные успокаивающие слова. Джисон не знает, зачем Хенджину это, но послушно раздвигает ноги шире, когда тот подползает сзади, и толкает и его, и Феликса, действительно подкладывая под них подушку и заставая принять более открытую позу. Джисон пытается понять, что он задумал, а потом вдруг взвизгивает, когда чувствует теплое дыхание на своей промежности, а потом то, как скользкий язык скользит по мошонке вверх и касается растянутого вокруг члена альфы колечка мышц. Хенджин лижет его так и иногда пытается протолкнуть свой язык внутрь, собирает смазку и причмокивает, а потом захлебывается, когда Феликс покидает тело Джисона и толкается ему в рот. Джисон с трудом представляет, в какой там позе улегся Хенджин, но чувствует, как он щекочет короткими волосами его бедра, а потом растягивает пальцами ягодицы и зарывается между них лицом. Джисон скулит, понимая, что Хенджин собирает его смазку, буквально высасывает ее, трахает его языком, как Феликс секунду назад членом, а потом отстранятся и довольно мурчит: — Ты такой вкусный. И открытый. Альфа хорошо с тобой поработал. Они меняются местами, трахают его по очереди, один членом, другой языком, иногда действуя слаженно, и Джисон мечется и поскуливает, умирая от их касаний, а потом переходит на ультразвук, когда Хенджин заводит его член назад и вбирает в рот, размеренно и глубоко двигая головой, позволяя Джисону проникнуть почти в самое горло. Для него этого слишком много, и Джисон стонет от двойной стимуляции, причитает что-то бессвязное и кончает, чувствуя, как Хенджин глотает, выпивает его досуха и все равно не отпускает, пока Феликс с глубоким рыком не впивается Джисону в шею, прямо поверх укуса Хенджина, заполняя своей спермой. — Готов признать, что идиотские советы при приструнению омег не такие уж и идиотские, — Феликс падает рядом и довольно облизывается. В нем чувствуется удовлетворение и спокойствие, а все то напряжение и отстраненность, которые в нем были, когда они только сюда приехали, медленно его отпускают. Джисон чувствует это и по его запаху, и по расслабленному выражению лица. Феликс мягко улыбается ему, медленно моргая, будто извиняясь, за то, как пришлось с ними общаться, а потом он поворачивается к Хенджину и со вздохом произносит: — Хенджин, извини, но ты реально перегнул палку, поэтому насчет вибратора я не шутил. — Мне можно его взять? — послушно спрашивает Хенджин, и с губ Джисона непроизвольно слетает смешок, — прямо сейчас? — Да. Джисон, подойди к нему поближе и смотри внимательно. Еще раз когти распустишь — и ты будешь кончать только так. Джисон наконец приподнимается и переворачивается, разглядывая Хенджина. Тот ложится на спину, лишь слегка разводя ноги в стороны. Кожаные ремни обтягивают его бедра, его красивые длинные ноги лоснятся от масла, а лишь слегка рельефный, скорее даже плоский живот, мерно вздымается, выдавая его нервозность и возбуждение. Он очень красив. Джисон никогда с этим не спорил. В Хенджине было все идеально, и потрясающее тело, и невероятное, будто неземное лицо, и его запах сладких вкусных апельсинов, и мягкий романтичный характер, и его заразительный смех, и его бестолковая, вечно влипающая в какие-то истории натура. Джисон всегда, всегда, прекрасно понимал, почему Хенджина можно любить. Почему его любит Феликс. Хенджин берет вибратор и подносит к замку, и крупно вздрагивает с первой же секунды, как только включает игрушку. — Это чудо, что он включился, кстати, — комментирует Феликс, — я думаю, у тебя есть секунд тридцать, максимум минута. Вряд ли эта штука продержится дольше. Хенджин закусывает губу, прикладывает вибратор к мошонке, неспешно водит, касается головки, слегка выпирающей сквозь прутья замка, и ему требуется буквально секунд десять, чтобы тоненько взвыть, брызгая спермой на собственные бедра. — Молодец, — с легким восхищением присвистывает Феликс. А Джисон смотрит на Хенджина долгие мгновения, тяжело, не моргая, буквально впивается в него взглядом, а потом кивает сам себе и подползает ближе, обнимает бедра Хенджина и медленно слизывает с него цитрусовую влагу. Хенджин молчит, лишь слегка приподнимается, разглядывая его, а Джисон поднимает на него взгляд, картинно движется языком по коже, собирая капли спермы, и рвано выдыхает, когда Хенджин собирает его волосы в кулак и слегка сжимает. И тогда Джисон подчиняется, прикрывает глаза и ползет выше, укладываясь на Хенджина, обнимая его, касаясь перебинтованных предплечий и тихо выдыхая в губы: — Ты тоже меня прости.

***