Глава 13 — No One Knows (I).
1 февраля 2025 г., 19:55
Примечания:
Приятного прочтения! ПБ включена. Всех обнимаю :3
***
Палящее солнце уже стояло высоко над пустыней, обжигая обширное песчаное пространство настолько, что горячий воздух дрожал у самого горизонта. Казалось, песок, нагревшись под яркими лучами, дышал собственной жизнью — пружинил под ногами и обволакивал всё вокруг тончайшей пылью. Шарль медленно ступал вперёд, стараясь распределять вес равномерно. Они с Даниэлем были уже несколько часов в этой мёртвой зоне, вдали от города, выискивая то, что могло помочь им в будущем. Мины. Старые, но всё ещё смертельно опасные. — Ты уверен, что мы найдём их? — хрипло спросил Шарль, не отрывая глаз от земли. — Уверен, что они найдут нас первыми, — буркнул Даниэль, остановившись. Шарль бросил на него быстрый взгляд. Тот присел, проведя рукой по песку, ощущая под пальцами его текстуру. Затем, аккуратно откинув слой горячей пыли, показал пальцем: — Здесь. Монегаск напрягся. Под поверхностью что-то определённо было. — Как ты это понял? — Легко, — ухмыльнулся Риккардо. — Тут почва чуть плотнее. Либо мина, либо я просто ошибаюсь, и это очередной камень, и тогда мы с тобой два идиота, которые роют яму в пустыне. Шарль глубоко вдохнул, медленно присел на корточки и начал аккуратно разгребать песок пальцами. Через несколько минут под ними показалась гладкая металлическая поверхность. — Чёрт… — О да, привет, красотка, — пробормотал Даниэль, вглядываясь в едва различимые маркировки. — Это точно ТМ-62. Классика. — И что теперь? — Держи кисточку, расчисти поверхность. Главное — не дыши на неё слишком грозно, а то ещё обидится и взорвётся. — Очень смешно, — пробормотал Леклер, принимаясь за работу. Он начал осторожно счищать пыль, стараясь не нажимать слишком сильно. Пальцы дрожали, но постепенно контуры мины проступали всё отчётливее. Ржавчина, местами отслоившаяся краска и металлический блеск кое-где. И вдруг стало ясно: всё это «железо» может в один миг обратить их в пыль. Даниэль присвистнул: — У нас удачный день, дружище. Взрыватель всё ещё на месте. Если мы его снимем, то сможем забрать взрывчатку. — Которая нам нужна… — Чтобы устроить шоу, когда придёт время, — подмигнул австралиец. Шарль сглотнул, затем медленно вытер пот со лба. — Ладно, что делать? Даниэль прищурился, указывая пальцем на небольшой выступ: — Видишь этот цилиндр? Взрыватель. Нужно выкрутить против часовой стрелки. От души надеюсь, что механизм не заржавел окончательно… — он сделал короткую паузу, облизнув губы. — Мы сделаем это аккуратно. Иначе этот «форсаж» вышвырнет нас к Аллаху на ковре-самолёте. Шарль застыл, вперившись в него расширенными глазами. — Ты вообще слышишь, что ты несёшь?! — Расслабься, если мы не взлетели за последние пять минут, значит, всё под контролем. — Ты сумасшедший, — пробормотал Леклер, качая головой. — А ты это только сейчас понял? — ухмыльнулся Даниэль. — Ладно, Чарли, держи корпус, а я буду крутить. Или наоборот, как скажешь. Но помни: одно неверное движение — и всё. Шарль сглотнул, пододвигаясь ближе к мине. В груди стучал барабан, время будто замедлилось. Он осторожно уложил ладонь на металлический край, стараясь фиксировать мину. Рука дрожала, и от этого дрожь передавалась железу. «Спокойно… сейчас всё должно быть ровно», твердил он себе. Даниэль сдвинулся, нащупывая пальцами грань взрывателя. Облизывая губы, он негромко добавил: — Дыши медленно. Я это сделаю. Леклер кивнул, стиснув зубы. Медленно… очень медленно — винтовая резьба начала поддаваться. Песок скрипел у них под коленями, а в ушах обоих стучала кровь. Лёгкий ветер проскользнул рядом, но здесь и сейчас любые звуки мира будто исчезли — остался лишь скрежет железа по резьбе. — Хорошо, Чарли, — прошептал Даниэль, чувствуя, как взрыватель сдвинулся. — Ещё немного. Раздался звонкий щелчок, бросив обоих в хладный пот. Шарль невольно резко вдохнул, сердце рвануло в груди. — Это нормально, — быстро сказал Риккардо, улыбнувшись краем губ. — Давление спало, значит механизм поддался. И наконец, детонатор вышел из гнезда. Австралиец протянул его Леклеру, а сам принялся доставать корпус. Шарль поднял его к глазам, рассматривая небольшой цилиндр с кусками ржавого налёта. От этого устройства несколько секунд назад зависела их жизнь. — Вот и всё, Чарли. Поздравляю, ты только что обезвредил свою первую мину. Шарль с шумным выдохом опустился на песок. — Надеюсь, последнюю. — Не надейся, — хмыкнул Даниэль, забирая у него взрыватель. — Нам нужно ещё несколько. — Конечно, — простонал Леклер, прикрывая глаза. Они уже собирались переходить к следующему участку, как вдруг: — Чарли… стой, — резко сказал Даниэль. Шарль замер. Риккардо стоял, глядя под ноги, лицо внезапно побледнело. — Даниэль..? — голос Леклера дрогнул. — Я… кажется, наступил на мину, — выдавил австралиец, не поднимая головы. Прошло полсекунды — но для Шарля это было вечностью. Он ощутил, как внутри всё оборвалось. — Чёрт… Чёрт… что делать? — Пока ничего. Если я подниму ногу… — Стой. Просто стой. Риккардо медленно кивнул, мышцы на шее напряглись. Шарль глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться. — Ладно. Давай сделаем всё по порядку… Он медленно присел перед Даниэлем, начал осторожно разгребать песок вокруг его ноги. Каждый его вдох был выверен, каждое движение — предельно аккуратно. — Ты уверен, что… И тут он увидел. Ржавый корпус. Без детонатора. Мина нерабочая. Леклер замер, глядя на Даниэля. Тот медленно поднял на него глаза. И ухмыльнулся. — Да чтоб тебя… — Расслабься, Чарли, — Риккардо хлопнул его по плечу и наконец отошёл в сторону. — Я знал, что она неактивная. Просто захотел посмотреть, как ты запаникуешь. Шарль уставился на него, всё ещё не веря в произошедшее. — Ты… ты… — Гениален? Монегаск резко толкнул его в плечо: — Ты полный кретин! — гневно пробормотал он. Риккардо рассмеялся: — Но зато теперь ты готов к любым ситуациям. Леклер в бешенстве отвернулся, но чувствовал, как в груди потихоньку тает напряжение. — Ненавижу тебя. — Да-да, ты уже говорил. Они вновь двинулись дальше, и даже жаркий воздух пустыни уже не казался таким удушающим.***
Кладбище на холме дышало пустотой и покоем. Высокие кипарисы расчерчивали небо, шёпот ветра легко касался их ветвей, словно пытаясь докричаться сквозь гул расстояния. Где-то внизу, под обрывом, волны разбивались о камни, но их рокот тонул, сливаясь в гулкий отголосок, будто сам мир перешёл на шёпот. Артур стоял перед могилой отца. В мраморе высечено имя: Эрве Леклер. Пальцы сами собой сжимались в кулак, словно ищя во что вцепиться. На холодной плите уже лежали свежие цветы — кто-то успел прийти раньше. Но он не уходил. Он мог бы солгать. Сказать, что просто мимо проходил, хотел заглянуть, убедиться, что всё в порядке. Что у него всё хорошо. Но даже мысль об этом звучала фальшиво. Артур глубоко втянул воздух, готовясь переплыть тёмную реку. — Привет, папа… Слова вырвались тихо, и шорох листвы почти заглушал его голос. — Давно не был здесь, — продолжил он, боясь взглянуть на выгравированное имя. — Прости. Задержав дыхание, Артур опустил глаза к подножию памятника. — Я… стараюсь, знаешь? Честно стараюсь. Губы предательски дрогнули, но он тут же прикусил их. — Ты всегда твердил, что гонки — школа жизни. Говорил: «Если хочешь стать чемпионом — будь как Шарль. Он для тебя пример…» Леклер выдавил горькую усмешку. — Но что, если я не могу быть таким? Молчание сдавило грудь, и на какое-то мгновение показалось, что весь мир замер. — Когда ты ушёл, всё стало другим. Мне было семнадцать, и тогда я понял: прежняя жизнь закончилась. Он провёл ладонью по лицу, прогоняя воспоминания. — Шарль держался, что было сил. Ради меня, ради мамы, ради всех… Взгляд скользнул к бескрайнему небу, будто там, в высоте, можно найти ответ. — Я не забуду как мы... потеряли Жюля. От одного упоминания имени что-то сжалось внутри, как будто ударило в самое сердце. — Я до сих пор помню тот день, его шутки, его голос. Он говорил: «Я всегда буду за вами наблюдать, гордиться…». Они были очень близки с Шарлем. Артур с трудом сглотнул. — Но он не должен был смотреть сверху. Он должен был быть здесь. Резкая боль всколыхнулась внутри, заставляя кулаки сжаться сильнее. — А теперь… и Шарль. Голос дрогнул, точно струна на ветру. — Мы не знаем, жив он или мёртв. Не знаем ничего. Артур судорожно втянул воздух, точно пытаясь удержать слёзы. — Каждый раз, когда я прихожу домой, я всё ещё жду, что он вот-вот вернётся. Услышу его шаги, его смех… Молчание упало грузом. — Но его нет. С каждым словом грудь стягивала тугая петля. — Я стараюсь быть сильным, как он, — продолжил Артур уже тише. — Тренируюсь, работаю, иду вперёд, как ты учил… Он осёкся, будто наступил на опасную грань. Но слова сами сорвались: — …но мне страшно, папа. Веки предательски задрожали. Он прикрыл глаза, стараясь спрятаться от собственной откровенности. — Страшно, что мне больше некого догонять. Голос Артура дрогнул, будто давняя трещина внутри наконец прорвалась наружу. — Всю жизнь я гнался за ними. За Шарлем, за Жюлем, за тобой. Говорил себе: «Вот настоящие гонщики, вот люди, на которых надо равняться». Вы были моей путеводной звездой. Моей точкой отсчёта. Он тяжело выдохнул, моргая, чтобы удержать слёзы. — А теперь их нет. Тебя нет. Шарля нет. Слова застревали в горле, едва прорвавшись наружу. — А что, если Шарль так и не вернётся? — прошептал он, словно боясь сам себя услышать. — Что, если… Договорить не хватило сил. Тело сгорбилось, пальцы сцепились, голова склонилась, и плечи сотряслись в беззвучных рыданиях. — Я… я просто хочу, чтобы кто-то сказал: «Всё будет хорошо…» — проговорил он, не открывая глаз. Но вокруг была только тишина. Ласковый ветер шевелил кипарисовые ветви, будто пытался обнять, однако, не мог дать утешения. Спустя минуту Артур поднял голову и смахнул слёзы. — Прости… — выдавил он сквозь дрожащий смешок. — Я не хотел… Он встал, тяжело выдохнул, снова посмотрел на имя отца. — Но я не сдамся, — вкрадчиво добавил он, словно давая клятву. — Обещаю. На миг ветер снова сорвался в шёпот, словно отвечая. Артур поднял глаза к бездонному небу и глубоко вдохнул. Потом решительно повернулся и зашагал прочь с холма, унося с собой немую боль и несломленную решимость.***
Мотор гудел ровно, низко, как сердцебиение, отзываясь вибрацией в спине. Руки привычно сжимали руль, пальцы скользили по гладкой поверхности. Впереди — туннель Монте-Карло, знакомый до боли, его тёмное жерло разрезал свет ламп. Всё было так, как должно быть: скорость, гул воздуха в шлеме, напряжение в пальцах. Но что-то не так. Отражения в тоннеле дрожат, словно в воде. Он моргает, пытаясь сфокусироваться, но всё теряет чёткость, линии трассы начинают размываться, изгибаться под неестественными углами. Он прижимается к рулю, инстинктивно сбрасывает скорость, но педаль газа застревает под ногой, машина несётся вперёд, набирая скорость. В ушах звенит, пробиваясь сквозь рев мотора. Внезапно, впереди больше нет тоннеля. Шарль резко вжимает тормоза, но болид не слушается. Гладкий асфальт трассы исчезает под колёсами, заменённый бесконечным морем песка. Он едет по трассе, которой нет, по пустыне, простирающейся во все стороны. Горячий воздух искажает горизонт, и кажется, что он парит над землёй. Мотор начинает захлёбываться, фальшиво натужно урчать, как будто что-то внутри сгорает. Вдруг переднее колесо тонет в песке. Ещё одно. Болид замедляется, а потом застывает, как застрявшее в зыбучем болоте животное. Шарль давит на газ, но колёса лишь утопают глубже. Он хватает руль, тянет себя вперёд, пытается выбраться. Сердце колотится в груди. И тут он слышит: тук, тук, тук. Глухой, ровный звук. Сначала далеко, а потом ближе, ближе, ближе. Шарль резко оборачивается, но вокруг — только пустыня. Голая, живая, дышащая под ним. Он смотрит на свои руки. Перчатки исчезли, кожа в пыли, запястья испачканы чем-то тёмным, липким. Тук. Тук. Тук. Он снова резко оглядывается, всматриваясь в горизонт, но там ничего нет. И тут он замечает: солнце больше не двигается. Оно застыло в зените, белое и слепящее, как прожектор на сцене, высвечивающее его в центре этого мёртвого пейзажа. Тук. Тук. Тук. Звук доносится теперь из-под песка. Шарль чувствует, как земля начинает вибрировать, будто что-то копошится под поверхностью. Внезапно песок начинает проваливаться, образуя воронку вокруг болида. Машина накреняется, и он хватается за руль, но материал руля становится горячим, обжигающим, как раскалённый металл. Он отдёргивает руки, но они не слушаются. Колёса уже наполовину погрузились в песок, и он тоже — он чувствует, как его ноги словно засасывает что-то вглубь. Он хватает ремни, пытаясь отстегнуться, но пряжка не поддаётся, будто ржавый замок, который давно не открывали. Тук. Тук. Тук. Он чувствует его теперь не только ушами — он ощущает его в груди, как удары сердца. А потом он видит их. Чёрные тени на горизонте. Они не двигаются, не качаются на ветру, не мерцают в миражах. Они просто стоят, наблюдая. — Извини, — тихий голос, будто нашёптанный прямо в его ухо, хотя рядом никого нет. Он судорожно моргает, и на миг кажется, что в песке отражается кровь. В глазах пляшут солнечные зайчики, но среди них проступает тёмный силуэт, смазанный, но невероятно знакомый. Он пытается закричать, но голос застревает в горле. Тук. Тук. Тук. Болид уходит под землю. Песок хлещет ему в лицо, забивает рот, глаза. Всё, что остаётся — вытянутые вверх руки, хватаясь за воздух, за пустоту. Шарль в последний раз вдыхает, прежде чем всё исчезает в темноте.***
Он вынырнул из сна так резко, будто кто-то толкнул его из глубокой воды на поверхность. Сердце гулко колотилось, отдаваясь в висках. С жадностью хватая воздух, он ощутил, что каждый вдох будто пропитан мелким сухим песком, прилипающим к губам. По груди пробежался холодок, а по позвоночнику ползла липкая тревога. «Это сон…» — твердил он себе, пытаясь унять болезненный стук в рёбрах. Пальцы сжались в кулаки, ладони вспотели. Белое солнце, дрожащие маревом миражи и этот проклятый звук до сих пор вставали перед глазами, будто не спешили раствориться в реальности. «Просто сон…» — повторил он, но в ушах ещё звучало эхо. Шарль провёл рукой по лицу, стирая выступивший пот. На миг закрыл глаза, стараясь успокоить дыхание, однако в груди по-прежнему стояло ощущение, что лёгкие забились песком. Кошмары преследовали его повсюду: в военной части, на раскалённом солнцем асфальте Монте-Карло, здесь, в доме, затерянном среди пустыни. Они пробирались сквозь время и пространство, укрывая его ночи в липкие тени и не давая покоя. Господи, как же он устал. Единственное желание — выспаться, чтобы эти образы рассеялись, хотя бы на несколько дней. Ещё какое-то время монегаск лежал неподвижно, слушая гулкое эхо собственного сердца. Наконец, с тяжёлым выдохом он приподнялся, дотянулся до рубахи, небрежно брошенной на спинку стула, и набросил её на голую грудь. Шарль машинально бросил взгляд в окно. Ночь окутывала двор мягкой тьмой, а холодные звёзды застыли в небе, безучастно мерцая. Он встал, босиком пересёк комнату. Ветерок скользнул сквозь щели, пронесся по полу, служа напоминанием о неизменном зное за стенами. Но Леклер почти не заметил его прохлады, погружённый в биение страха. Не задумываясь, он зашагал к лестнице. Сон уже отпустил его, но оставил внутри едкую горечь. Ночной ветер мягко коснулся его кожи, проведя по предплечьям невидимыми руками. В воздухе витал тонкий запах песка — терпкий, сухой, при этом наполняющий лёгкие странной прохладой. Шарль замедлил шаги, поднимаясь по крутым ступеням, и, наконец, ступил на плоскую крышу с её шероховатым камнем под босыми ногами. Он сделал ещё несколько шагов, по привычке бросая взгляд на угол, где частенько видел Макса, лениво покачивающего ногой и поглощённого тяжелыми думами под звёздным небом. Теперь там пустовало: ни тени движения, ни отголоска раздражающего прозвища. Леклер ощутил короткий укол разочарования, а потом горько усмехнулся, перебарывая внезапно сжавшее сердце. «Вот кто бы точно сказал что-нибудь обнадёживающее», — подумал он, и память тут же выдала низкий, слегка хрипловатый голос, в котором неизменно скользила уверенность. Шарль опустился на каменную кладку, откинул голову назад. Порыв ветра тронул его волосы, обдавая прохладой разгорячённую кожу. Где-то вдалеке ухнул шакал, звук отозвался гулким эхом среди песчаных барханов и затих. В такие моменты в памяти снова всплывал дом. Монако с его пряным воздухом, наполненным ароматом дорогих духов, смешанных с горечью выхлопных газов и свежесваренным кофе. В памяти вспыхивали трибуны и рев радостных голосов, гул машин. Шарль поймал себя на том, что даже не знает, сколько времени прошло с тех пор, как он покинул эту жизнь. Свою жизнь. При упоминании Монако внутри вдруг возникла странная пустота — больно знакомая. Ему вспомнились и разговоры с голландцем и остальными, те, что начинались с ерунды, а заканчивались разрозненными обрывками мыслей о семье, о гонках, о том, где кончается спокойствие и начинается дорога. Макс сказал тогда почти равнодушно: «Дом — это привычка», — и Шарль ему не поверил. Спорил, доказывал, что дом — это нечто большее. Но сейчас эти слова словно приросли к его сознанию, и он не мог избавиться от тягучего ощущения их правоты. «А меня вообще кто-то ждёт?» — вопрос всплыл откуда-то из глубин души и всколыхнул в нём знакомую боль. Он не успел, да и не захотел заглушать её. Для Макса, наверное, этот домишка из песчаника и был домом. Его здесь ждут. Монегаск поймал себя на мысли, что давно привык к присутствию Ферстаппена, к его спокойствию и едва заметной иронии. Даже когда они молчали вдвоём, в этом молчании не было пустоты — оно было пропитано доверием и, как ни странно, теплом. Шарль вдруг понял, что ему не хватает этой негромкой поддержки. Без неё в груди копилась тревога, словно туго завязанный узел, и при каждом дыхании она давала о себе знать. Опустив голову на бок, он прищурился, всматриваясь в россыпь звёзд. Словно где-то там, за чернильно-чёрным небом, скрывался ответ на все вопросы, которые грызли его по ночам. Но ответ, как обычно, не приходил. Ветер прошёлся по крыше, с тихим шорохом отзываясь на каменных краях, и Шарль вдохнул его прохладу, стараясь отогнать липкую тревогу. Ночь была безмятежна, словно старалась укачать его и унести в краткий сон без кошмаров. Но он знал, что этот покой слишком непрочен — прямо как зыбучие пески за стенами. С тоской пришло и упрямое желание однажды вернуться туда, где он когда-то был счастлив, где всё имело понятные очертания. Он ещё долго сидел так, ощущая шершавый холод камня под ладонями и слушая собственное дыхание. Звёзды мерцали равнодушно-спокойно, и смятение в душе не собиралось отпускать.***
День только начинался, но для Шарля он ещё не закончился. Всю ночь, вернувшись в комнату, он то и дело ворочался, а под утро так и не сомкнул глаз. Из двора, уже слышались голоса и шум: кто-то таскал корзины, кто-то негромко переговаривался, и каждый звук казался ему слишком громким. Абдулла, хозяин дома, смотрел на него сощурившись, когда монегаск наконец выбрался из своей комнаты. — О, Чарли! Есть просьба, — сказал он ровным голосом, отворачиваясь от корзины, где лежали фрукты. — Сходить в город. — В город? — нахмурился Шарль, пытаясь уложить гнездо на голове. — Да, забрать. Вещь, — Абдулла говорил с акцентом, ищя подходящие слова, и кивнул на узкий проём в заборе. — Сделаешь? Это должно звучать так, будто дело действительно незначительное. Но для Леклера это возможность. «Пойти в город» означало выйти за пределы привычного поселения, дать себе занятие и, может, — а это самая важная мысль — попытаться что-то узнать. Или хотя бы отвлечься от навязчивых мыслей. — Конечно, — тихо ответил он, пожимая плечами. Абдулла коротко кивнул и вернулся к своим делам. Вскоре Шарль оказался среди узких улочек города, который встречал его привычной мешаниной запахов и звуков. Жар уже давно вступил в свои права: над крышами висел тяжелый, сухой воздух, а со всех сторон наползали ароматы пряностей, жареного лука, раскалённого металла. По обе стороны улицы, на прилавках уличных торговцев, громоздились мешки с шафраном, кардамоном, сушёными травами и пирамиды пёстрых фруктов. В нескольких лавках уже вовсю кипела работа. Леклер шагал аккуратно, стараясь не задевать прохожих и лавочников, изредка откидывая прилипшую к лбу прядь волос. Он чувствовал, что в груди всё ещё живёт тревога, но суета улицы помогала ему отвлечься. «Лучше, чем сидеть и накручивать себя», — твердил он мысленно. Но чем дальше он продвигался, тем сильнее замечал перемену в настроении толпы. Сначала разговоры стали чуть тише, потом совсем стихли. Шарль даже подумал, что у него заложило уши от жары, но нет: люди словно медленно «замирали» на своих местах. Даже торговцы, обычно громко зазывающие покупателей, поджимали губы и переставали кричать, сводя шум к минимуму. У входа в мясную лавку, где обычно было особенно оживлённо, Монегаск ощутил перемену сильнее всего. Продавец внезапно присмирел, отвёл взгляд, а стоявшие рядом покупатели расступились, будто пропуская кого-то незримого. Поначалу Леклер не понимал, в чём дело. Он почувствовал напряжение словно скачок давления, а потом заметил процессию, медленно движущуюся по улице. Саид. Редкое имя, упоминаемое тихим шёпотом даже в самых тёмных углах этого места. Его положение делало его одной из тех фигур, что устанавливают правила в этом мире. Шарль видал его всего однажды издалека. Тот был низкорослым, но ходил так, словно весь город принадлежал ему. Безупречно белое одеяние не тронула даже пыль дорог, а лёгкий ветер шевелил края ткани, старательно не прикасаясь к нему. Люди вокруг явно благоговели или боялись, отводя глаза. «Власть», — понял Шарль, замирая в стороне и стараясь не привлекать внимания. Он инстинктивно опустил голову, сделав вид, будто рассматривает выставленный в лавке товар. Негромкие арабские фразы долетали до него урывками: — ...Последние передвижения? — спросил Саид, обращаясь к спутнику — худощавому мужчине с короткой бородой, что шёл рядом, бдительно оглядывая улицу. — Всё под контролем, но на рынке возникают разговоры... — тот ответил, стараясь, чтобы их слышали только самые приближённые. Саид продолжал идти неторопливо, словно каждый шаг подчёркивал его право не спешить. Голос звучал твёрдо, но негромко: — Заставь их замолчать. Пусть поймут, что тишина — это иногда жизнь. У Шарля по спине побежали мурашки. Он не знал арабский в совершенстве, но общие слова уловить мог. И не нужно владеть языком, чтобы видеть: люди замерли не просто так. Власть — это умение вселять страх или уважение, а иногда и то, и другое вместе. «Они… могут заткнуть любого, кто говорит лишнее?» — мелькнуло у него в голове. И тут, на миг, Саид поворачивает голову. Всего секунда, но этого достаточно, чтобы взгляды пересеклись. Глубокие тёмные глаза, в которых нет явной агрессии или угрозы, но есть нечто большее: осознание собственного могущества. Тот смотрит прямо на Шарля, будто краткая вспышка интереса к незнакомцу, и Леклер леденеет изнутри. Он не уверен, успел ли Саид узнать его или просто пригляделся к фигуре случайного прохожего. Через секунду он отвёл взгляд. Процессия прошла, и Леклер почувствовал, как вокруг всё снова начинает шевелиться. Будто кто-то нажал «плей», и улица вернулась к привычному гулу: торг продолжался, голоса зазвучали громче, а лавочники снова принялись выкрикивать цены на овощи. Только Шарль стоял на месте. Сердце билось гулко, а жар вдруг казался ещё более давящим. Его рубаха прилипла к спине, и на висках выступил пот не только от зноя, но и от понимания, что он стал свидетелем момента, в котором ему не место. Его пальцы непроизвольно подрагивали. Он медленно перевёл взгляд на песок под ногами, на мгновение ему показалось, что под его ступнями дрожит земля. Леклер сжал зубы и заставил себя моргнуть. Всё исчезло. Только духота и пыль, обволакивающие воздух.
Примечания:
Гранпри на ковре-самолёте без шанса на пит-стоп.
