Глава 23 — The Track.
21 марта 2025 г., 17:59
Примечания:
Мегаувлекательного прочтения! ПБ включена!
***
Макса не было весь день. Даниэль, нервно прохаживаясь по двору, то и дело накручивал на палец рукав рубашки. При этом в груди у него зудело тягостное предчувствие. Когда за калиткой послышались шаги, он замер, всем телом чувствуя, как воздух вокруг словно сбился в узел. Тяжёлый вдох, хруст песка под подошвой — и вот Ферстаппен на пороге, бросает в сторону старую куфию, и по его виду сразу понятно: в каком-то другом месте он уже оставил и силы, и спокойствие. Пустой, измотанный взгляд скользнул по двору. Даниэль не стал говорить сразу. Он смотрел, как Макс вытирает ладонью лицо, будто пытается стереть накопившуюся усталость, как откидывает волосы, прикусывая губу. Плохая привычка — всегда выдаёт его напряжение. Наконец Риккардо сделал негромкий выдох: — Макс… Тот едва заметно дёрнулся, но не отводил глаз: — …Что? В горле у Даниэля пересохло. Но дальше тянуть бессмысленно. — Слушай, тут… — он провёл языком по пересохшим губам, — случилось кое-что. Ферстаппен замер. В его глазах мелькнуло раздражение, но больше — настороженность. — Говори. На миг Даниэль сжал кулаки, чтобы руки не дрожали: — Шарль у… аль-Хамида. Тишина проступила, как удар. Макс смотрел на него, не моргая, и Риккардо видел, как в следующую секунду осознание буквально превращает лицо Ферстаппена в камень. Сначала пустое выражение — а потом, резко, как лезвие: холодная ярость, будто вспышка в заиндевелой темноте. — Где? — спросил Макс глухо. — В центральной мечети, — Даниэль заговорил быстро: — Джордж вернулся один. Если бы не Шарль, они бы сцапали их обоих. Ферстаппен молчал, с шумным выдохом пропуская сквозь зубы затаённый гнев. Прошло несколько долгих ударов сердца, пока он не спросил ровным, смертельно тихим тоном: — Кто ещё знает? — Никто. Только мы, — коротко покачал головой Даниэль. Вместо ответа Макс резким движением развернулся и шагнул к калитке, явно намереваясь куда-то рвануть. Даниэль схватил его за локоть: — Макс! Ферстаппен вырвал руку со стальным напряжением: — Отпусти. — Ты не можешь просто пойти туда! — голос Даниэля прозвучал отчаянно, однако Макс поднял на него взгляд. — И что, по-твоему, я должен делать? — прошипел Ферстаппен, дыша тяжело. Даниэль сглотнул: — Мы не знаем, что там происходит. Если ты сейчас вломишься — всё сорвёшь. Сразу. Макс сжал кулаки, едва сдерживая бьющую изнутри бурю. Но он понимал. Хоть ему хотелось кинуться напролом, мозг всё же улавливал логику слов. — Джордж ушёл узнавать детали. Дай ему вернуться! — австралиец говорил напряжённо, но твёрдо. Почти минуту Макс просто стоял, стряхивая с себя желание броситься немедленно. Потом резко выдохнул, в сердцах запустив руки в волосы: — Чёрт… Он неохотно отошёл к стене, сел на низкую каменную ступеньку, уперев локти в колени. Сцепил пальцы так, что побелели костяшки. Даниэль остался рядом — на вид спокойный, но внутри слабо дрожал от осознания, что голландец вот-вот может взорваться. Прошло полчаса мучительного молчания, в котором каждый стук сердца казался слишком громким. Наконец в калитке послышались шаги. Макс подскочил с места, едва не сбив Риккардо, и увидел входящего Джорджа — пыльного, с усталым взглядом, но живого. Ферстаппен рванул к нему, и Рассел поднял руку, останавливая: — Он жив, — проговорил Джордж, задыхаясь. Макс буквально застыл в воздухе, серое напряжение в его глазах чуть отпустило. Жив. Значит, ещё не всё потеряно. — Где он? — Макс взглянул исподлобья. — В заперти. Но не как пленник. — Рассел провёл ладонью по лбу, стирая капли пота. — Похоже, он убедил старика, что не враг. Не знаю как, но они… Ну, Ясир аль-Хамид ему верит. Ферстаппен прищурился: — Тогда почему он всё ещё заперт? Джордж поднял на него серьёзный взгляд. — Потому что ему нужно доверенное лицо для испытания правды. Макс нахмурился. Даниэль расплылся в недоумении: — Чего? — Это какая-то проверка, — Рассел выдохнул. — Вера, преданность, я не знаю. Но ему нужен кто-то, кто за него поручится. Ферстаппен ощутил, как внутри него что-то щёлкает: механизм решения или мгновенное понимание. Его руки сжались в кулаки. Джордж только открыл рот, чтобы объяснить детали, но Макс перебил его, резко: — Я поручусь. Рассел замер. Даниэль повернул голову в сторону голландца. — Ты? — Я, — повторил Ферстаппен твёрже, — Если ему нужно доверенное лицо, у него оно есть. — Макс… — Джордж медленно выдохнул, всматриваясь в его лицо. — Ты хоть понимаешь, что это значит? Голландец сузил глаза. — Я знаю это лучше, чем ты. Он говорил жёстко, без тени сомнения. Джордж не стал спорить. Он знал — если Ферстаппен что-то решил, переубедить его невозможно. Даниэль провёл ладонью по лицу, нервно усмехнувшись: — Ладно… Кто бы сомневался. — Я удивлён, что вы вообще обсуждаете это, — Макс склонил голову набок, — Как будто был другой вариант. — Технически, был, — осторожно вставил британец. — Кто-то из местных… Макс лишь фыркнул. — Не-а. Вопрос явно был закрыт. — Это испытание, — он говорил быстро, чётко, потому что каждая минута имела значение. — И его нельзя провалить. Нужно показать преданность, искренность. Никакой фальши. — Думаешь, Шарль справится? — негромко спросил Рассел. Ферстаппен замер на секунду. — Я не дам ему провалиться. Голос его был твёрд, безоговорочен. — А если он облажается? — осторожно вставил Даниэль. — Он не облажается. Наступила короткая тишина. Джордж кивнул, сжав губы. — Ладно, — он глубоко вдохнул. — Тогда не будем терять время. Макс уже шагнул к дому. — Переодеваться? — догадался Даниэль. — Да, — бросил через плечо Ферстаппен. — О, так ты хочешь выглядеть представительно перед нашим дорогим муллой? Макс не ответил. Но его шаги стали ещё быстрее.***
Шарль сидел, скрестив ноги, уронив голову на сцепленные пальцы; плечи подрагивали от внутренней дрожи, хотя воздух вокруг казался неестественно неподвижным. Иногда ему казалось, что пульс барабанит так громко, что каменные стены должны вибрировать в такт. Но снаружи оставался глухой полумрак, равнодушно отрезающий все пути назад. Он попытался сосредоточиться на чём-то нейтральном, на самой фактуре пыльного коврика под собой, но сознание упрямо выуживало из глубины памяти картины, которых лучше было не касаться. «Если бы я не пошёл за Джорджем, если бы отказался в самом начале…» — промелькнуло в голове, и губы сжались от стыда за собственную наивность. Стоило ли это того? Он судорожно втянул в себя спертый воздух. Слишком много вопросов, на которые уже нет ответов. На миг взгляд отрешённо упал на собственные дрожащие пальцы. Он жалеет. О том, что слишком легко позволил Джорджу увлечь его в эту безумную затею. О том, что вообще оказался здесь, в этой стране, в этом дурацком месиве, которое теперь не отпускает его. Жалеет, что тогда не сказал Максу ничего. Не спросил, почему тот на него так смотрел. Не сделал шаг навстречу, когда ещё мог. Потому что теперь может оказаться слишком поздно. Он судорожно вдыхает. Нет, не думать об этом. Но мысли уже унесли его дальше, в то утро, когда Макс стоял перед ним, обжигающе злой, но одновременно… Но, чёрт. Кто ещё мог прийти к нему на ум сейчас? Джордж и Даниэль не смогут за него «поручиться», что бы это не значило. Только Макс. Четыре выжженные звезды на его руках говорят за него. Их боятся. Их уважают. «Что, если Макс не придёт?» — кольнуло внутри, как игла. Что, если он решит, что Шарль не стоит такого риска? Или что лучше заняться более надёжным планом, чем лезть в пекло ради одного упрямого монегаска? Он встряхнул головой, вжимаясь затылком в холодный камень. Это уже не имело значения. Он мысленно представлял Макса: замкнутого, угрюмого, не дающего никому возможности говорить ему, что делать, — и всё же в самые отчаянные моменты именно он почему-то оказывался рядом. Леклер поднял глаза к глухому потолку: ни окошка, ни лучика света, только тусклая лампа, потрескивающая в дальнем углу. Если Макс действительно придёт, то сделает это вовремя. А если нет… тогда он, Шарль, вряд ли пробьёт себе путь к спасению в одиночку… Звук засовов был резким, ударившим по нервам, и он вздрогнул. Но поначалу не поверил глазам, увидев, кто стоит в проёме. Макс. Он выглядел так, словно только что вернулся из боя. Губы сжаты в жёсткую линию, на открытых предплечьях явственно видны выжженные знаки — те самые четыре звезды, которыми местные люди почитают его авторитет. Уголок рта подрагивал, будто сдерживая что-то очень острое. Когда он вошёл в комнату, шаги у него были стремительными и безоговорочными, как будто этот крохотный мирок не имел права сопротивляться его присутствию. — Ты совсем с ума сошёл? — произнёс он глухо, в голосе слышался нараставший надлом, — Зачем ты сунулся сюда? Шарль не ответил сразу: в груди сдавило тисками, а слова рассыпались. Он видел, как резко Макс дышит, как судорожно вытирает ладонью лицо — точь-в-точь то движение, которым Ферстаппен иногда скрывал кипящую злость. И всё равно в глазах его читалась паника, как вырвавшийся из-под льда огонь. — Я… — попытался начать Шарль, но дыхание сорвалось. Макс мрачно усмехнулся, проведя рукой по затылку: — Чёрт… — почти шёпотом. Будто говорил сам с собой. Шарль ощутил укол жалости: голландец был зол до крайности — и не только из-за происходящего, а из-за того, что в его душу врезался страх, который он ненавидел. Леклер почувствовал, как в горле встаёт ком. — Прости, — вырвалось у него неуверенно. Взгляд Макса чуть дёрнулся, скользнув от стен к глазам монегаска. Потом Ферстаппен сделал пару твёрдых шагов и опустился на корточки напротив, кладя руку на плечо Леклера. — …Ты молодец, — бросил он после секунды тяжёлого молчания, негромко, ровным тоном, и в этой ровности отчётливо слышалось, как он борется сам с собой. — Если бы ты не отвлёк их, всё могло стать ещё хуже. К тому же, тебе поверили. Шарль поднял на него взгляд. Ему хотелось возразить: «Это я во всём виноват», но увидел отчётливую боль в глазах Макса. Под этим слоем таилась щемящая тревога — и Леклер понял: всё, что Ферстаппен говорит, окрашено страхом за него. — Что дальше? — выдохнул Шарль, стараясь не выдать, как часто бьётся сердце. Макс прикусил губу, убирая руку с его плеча, но медля какое-то мгновение, словно не хотел лишаться контакта: — Теперь будет… ритуал. Испытание правды, — он говорил вкрадчиво, но язык едва не запинался. — Они называют его «Ихтибар ас-сидк». Тебя покроют пеплом и травами. Если переживёшь ночь — значит, ты не лгал. У Шарля внутри всё похолодело, кольнуло под рёбрами. Он сглотнул: — Хорошо, я понял. Макс, казалось, колебался, прежде чем добавить: — Я тоже должен участвовать. — он посмотрел Леклеру в глаза. — Такой порядок: тот, за кого поручаются, и тот, кто поручился. Шарль резко вскинул лицо: — То есть… ты? Почему?.. На губах Ферстаппена скользнуло горькое подобие усмешки: — А кто ещё? Чтоб они поверили, нужны эти, — он коротко кивнул на свои звёзды на руках. — И ещё я. Они смотрели друг на друга. Наконец Шарль тронул запястье Макса взглядом: четыре звезды — тёмные, выжженные, обрамлённые тонкими рубцами. На открытом предплечье голландца, без повязки, без попытки прикрыть их рукавом, как он делал всегда. Леклер смотрел на эти знаки и понимал: Ферстаппен их ненавидит. Стыдится. Прячет. Он терпеть не может, когда на них смотрят. Он ни разу, ни разу не показывал их открыто — даже Даниэлю или Джорджу. И сейчас — показал..? Ради него? Макс на секунду зажмурился и вполголоса произнёс: — Если бы я был рядом… — в голосе звучал укор не к Шарлю, а к самому себе, — этого бы не случилось. Извини. У Шарля ёкнуло сердце. Что сказать? Он хотел уверить Ферстаппена, что тому не нужно чувствовать вину, но Макс уже отвёл глаза, в кулаке разминая упрямую боль. — Ты не мог знать, — монегаск наконец находит голос, и он звучит гораздо мягче, чем он ожидал. Ферстаппен криво усмехнулся: — Не оправдывай меня. На короткий миг в воздухе повисла тягучая пауза: он словно переваривал собственную беспомощность, а Шарль понимал, что именно сейчас этот человек нуждается в поддержке не меньше, чем он сам. — Не волнуйся. Всё будет в порядке, — сказал Макс глухо, но отчётливо, с той решительностью, которую Шарль знал слишком хорошо. — Макс… — начал он, но не нашёл продолжения. Ферстаппен поднялся, снова напряг мышцы плеч, будто пытаясь скрыть дрожь. Собрался. Отвёл взгляд к двери. Пальцы на мгновение сжались у его бёдер. — Я пойду, — сказал он, не оборачиваясь. — Надо всё подготовить. Казалось, он уже хотел выйти, но затормозил на полушаге. Секунду или две голландец стоял неподвижно, будто сомневался, стоит ли добавить что-то. Но сжал губы, качнул головой и вышел. Леклер проводил его взглядом, чувствуя, как внутри поднимается странная, жгучая смесь благодарности и ужаса. Макс здесь. Макс бросается за него. Макс, который вечно сердится и колюч, сейчас был испуган донельзя, а значит… значит, ему не всё равно. И когда голландец исчез в дверях, Шарль вдруг понял, что дышит слишком часто, едва унимая своё сердце.***
Поздний вечер окутал двор густым, почти осязаемым полумраком. Сквозь высокие арочные проёмы скользил свет факелов, выхватывая из темноты неровные рисунки каменной кладки. Ночная прохлада, смешанная с терпкой горечью пепла и тяжёлым запахом горелого дерева, оседала на коже незримой пленкой. Здесь, в сердце мечети, каждый звук гасил холодный камень, так что оставались лишь шорохи неслышных шагов и сдержанные дыхания немногих присутствующих. Шарль стоял босиком на шероховатой плите, напряжённо чувствуя каждую выпуклость под ступнями. Хотелось сказать себе, что он готов, что сможет выдержать всё, что ни замыслит этот ритуал, но даже в самом теле уже наливалась странная, тревожная дрожь. И все эти запахи — горечь дыма, прелые камни, затхлое тепло углей — не давали голове проясниться. В нескольких шагах от него стоял Макс с тяжёлой чашей в руках. В слабом мерцании видно было, как внутри поблёскивает чёрная, густая смесь, а на лице Ферстаппена застыла стальная решимость, прикрывающая что-то более сложное. При ближайшем факеле столпился народ — несколько мужчин в традиционных одеждах, а рядом выделялся помощник муллы: худощавый, с внимательным взглядом, будто следил, чтобы ритуал шёл по строгим правилам. Он держался ближе к Максу, кивая тому с видом немой поддержки. Шарль ощутил, как внутри у него что-то холодно сжалось. Ещё секунду назад он вбивал себе в голову, что успел собраться. Но стоило Максу опустить пальцы в чёрную массу и провести первую липкую, пахнущую пеплом линию вдоль ключицы, все внутренние резервы рассыпались. Это Eau Rouge. Ты входишь в него на полном ходу, твои руки сжимают руль, и весь организм, всё твоё существо хочет сбросить скорость, но если сбросишь — потеряешь всё. Макс не сбрасывает. Его пальцы, покрытые грубой, едкой смесью, идут по коже так, будто прокладывают идеальную траекторию на трассе. Чётко, безошибочно, словно вымеряя каждый сантиметр. Шершавый налёт пепла и трав то царапает, то обжигает, заставляя Шарля дёргаться внутри, но не отстраняться. Линия тянется от ключицы вниз, прямо к солнечному сплетению. Когда она достигает этой точки, он вдруг осознаёт, что всё это время не дышал. С губ срывается тихий судорожный вдох. «Боже… почему это так ощущается?» — мелькает в голове. Мир вокруг будто стал гуще, воздух давит на плечи. Кожа горит там, где касаются пальцы. Шарль чувствует всё. Как эта чёрная смесь оседает на коже. Как максовские пальцы медленно, слишком медленно продолжают движение. Как сердце отчаянно колотится в груди. Он даже не осознаёт, что вцепился пальцами в собственные ладони — только когда Макс переходит к следующей части. Rascasse. Затяжной, вязкий поворот, где нет места разгонам — важны лишь точность и контроль. Но Шарль теряет контроль. Макс чуть склоняется к нему ближе, проводя пальцами вдоль рёбер. Леклер чувствует его дыхание. Оно ровное, но глубокое. Как если бы сам Ферстаппен пытался не выдать что-то, однако всё равно себя выдаёт. Потому что Шарль замечает, как подрагивают его пальцы. На долю секунды. Почти незаметно. Но он это видит. 130R. Поворот, который невозможно пройти, не приняв, что ты летишь вслепую. Здесь никто не тормозит. Здесь — только вера, что сцепление выдержит. Ферстаппен опускает пальцы, ведёт по телу — и Шарль знает, куда они идут. Он знает это замедление, будто машина теряет сцепление на границе гравия, будто что-то внутри скользит — между самоконтролем и тем, чего не должен хотеть. Но он хочет. Макс задерживает руку чуть ниже, чем должен бы. Слишком долго. Слишком осознанно. Можно было бы сказать, что он медлит из-за мази. Что ищет, куда точно нанести. Что просто сосредоточен. Но это ложь. Потому что Шарль чувствует — не кожу, а взгляд. В ту же секунду он поднимает глаза и врезается в него. Макс не смотрит — он держит. Вцепился, как в руль на полном ходу. Не отпускает. И Леклер не отводит. Не может. Между ними будто разом выключили звук. Остался только огонь. Только этот контакт — глаз, дыхания, мысли. Он не знает, что именно дрожит — пальцы или грудная клетка, но дрожит всё. Макс не мигает. И в этот момент кажется, что если один из них пошевелится — всё разрушится. Что это баланс, опасный и невозможный. И что они оба — в нём. Ферстаппен выдыхает. Резко, словно вернулся в тело, и отрывается. Пальцы уходят, контакт прерывается. Но уже поздно. Они не отцепились. Они просто сделали вид. Тепло разливается по телу, липнет к коже, будто горячий воск, затвердевающий на воздухе. Монегаск моргает, пытаясь сфокусировать взгляд, но картинка чуть плывёт: то ли от эмоций, то ли от ядов, проникающих под кожу. В груди жар, словно солнце пустыни переместилось внутрь него, выжигая остатки сил. Наблюдающие молчат. В их взглядах больше нет того острого подозрения, что терзало его до ритуала. Теперь они оценивают иначе — будто уже вынесли решение. Один из старейшин что-то говорит на своём языке, другой сдержанно кивает. Судя по тону, они принимают исход: Шарль «чист», если выживет. Если нет — воля небес. Он с трудом улавливает, что ему разрешили уйти. Но ноги ещё не слушаются: воздух шумит в ушах, мысли разбегаются. И тут его чьё-то сильное плечо подхватывает под локоть, удерживает, не давая упасть. Он слегка поворачивает голову, в груди трогает узнавание: Макс. Челюсть у него жёстко сжата, он смотрит вперёд, словно не решается взглянуть на Шарля. Но пальцы вцеплены крепко, как если бы боялся, что тот рухнет от слабости. Леклер сглатывает, чувствуя, как горло пересохло до хрипа. Не понимает, плохо ли ему на самом деле или это просто мучительное жжение в венах. Шаг за шагом они покидают ритуальный двор, обходят тёмные арки и узкие улочки, а воздух кажется ещё более тяжёлым, гулким, словно весь мир вибрирует в одной ноте. На краю сознания смутно звучат чьи-то голоса. Поначалу тихо, словно под водой, но потом — чуть отчётливее: — …а если у него аллергия на травы, это же катастрофа! Это Джордж. Голос сбитый, озабоченный. Он где-то сбоку, шагает рядом и, кажется, обращается не то к Даниэлю, не то к Максу. Шарль различает своё имя: — Леклер? — мягкий, внимательный оклик. Он поднимает глаза, встречается взглядом с Расселом. И тот хмурится, видя его состояние. Шарль сглатывает, выпрямляется: нет, он не рухнет сейчас. Он держится, хотя голова тяжелеет и звуки порой ускользают. Снова кивает, подтверждая, что слышит и в сознании. — Ладно, — произносит Джордж, коротко вздохнув, и бросает взгляд на Ферстаппена. Путь домой как в тумане. Монегаск опускается на постель: не помнит, как к ней подошёл — словно всё тело само провалилось в мягкую поверхность. Воздух здесь тёплый, тяжёлый, подкатывает к ноздрям горячей волной. И кто-то накрывает его тонким покрывалом, движение осторожное, будто не желает спугнуть лишний раз. Он не открывает глаз. Чувствует лишь, как внутри расползается тяжелая, сонливая дрожь. Тело становится расплавленным, но где-то в глубине нарастает холодок. Смешение жара и леденящей вибрации по позвоночнику выводит его на границу дурноты. Шарль тихо стонет, сам не ожидая от себя такого звука. Нет сил его сдержать. Рядом слышатся шаги — приглушённые, суетливые. Короткая фраза: — Воды. С лимоном и шафраном, это должно помочь. Голос принадлежит Джорджу, как всегда чёткому и собранному. Под звуки плеска жидкости Леклер едва приоткрывает губы, но и этого слишком много — кашель глухо откликается в горле. — Лоб и руки, — вторит Рассел, голос звучит ближе. Мгновение — и ткань, пропитанная прохладой, ложится на кожу. Сначала на виски, потом по ладоням и предплечьям. Приятное, такое нужное облегчение: влажный холодок врывается сквозь пелену жара. Он хочет глубже вдохнуть, но лёгкие подчиняются со скрипом. Слышит, как кто-то зовёт по имени — мягкий, встревоженный звук, но Шарль не может ответить. Язык немеет, мысли слипаются, будто покрытые липким сахаром. — Да, понял, — короткий, отрывистый звук. Макс? В его голосе слышна тревога, которая никак не прячется за привычной жёсткостью. Наверняка ему задали вопрос — может, о том, что делать дальше. Монегаск слышит только отрывки, как сквозь сон. Кто-то снова тронул его лоб: лёгкое касание, как проверка температуры. Кажется, всё вокруг смазывается, звуки плывут. Шарль моргнул, пытаясь удержаться на границе сознания, но всё равно ощущает, как проваливается в густую, вязкую темень, приправленную привкусом на губах: солоноватая влага или пот, уже не различить. Секунды казались минутами. Дыхание медленно выравнивалось, переходя из мучительного, сбивчивого ритма в более спокойный. Сначала короткие, резкие вдохи, словно воздух тянулся через узкую щель, а потом постепенно становились длиннее и глубже. Тело переставало скручиваться судорогой, и туман в голове чуть отступал. Леклер моргнул, повёл глазами по тусклой комнате и распознал знакомый силуэт: Макс, сидевший рядом, неподвижно, будто окаменевшая стража. Но он всё равно чувствовал его присутствие, даже сквозь лихорадочные волны, прокатывавшиеся под кожей. Жар палил изнутри, и одновременно холод судорожно пробегал по костям. От этого контраста Шарлю казалось, что он завис между двумя огнями. Он сглотнул, чувствуя, как горло саднит от сухости: — Воды, — выговорил, и голос звучал так, будто принадлежал кому-то другому. Макс отозвался мгновенно: сорвался с места, дотянулся до кувшина на тёмной деревянной тумбе, налил воду в чашку, не задумываясь. Никакой отстранённости — он опустился на самый край постели и протянул чашку Шарлю. — Как ты? — спросил он негромко, в голосе угадывалось напряжение. Шарль поднял руку, но пальцы задрожали, не удерживая чашку. Ферстаппен подхватил её прежде, чем та успела выскользнуть, и без слов поднёс к его губам. Вода была тёплой, и от первого глотка по телу прошла дрожь. Шарль судорожно выдохнул и откинулся на жёсткую подушку, чувствуя, что грудь всё ещё сжимается неровно. Лицо пылало, глаза блестели от лихорадочной слабости. Но мысль, тлеющая где-то внутри, не давала уйти в сон. Он всё ещё осознавал Макса возле себя: тёплые пальцы, застывшие у его запястья, слабый запах пороха и дыма, что всегда шёл с ним рука об руку. И этот тревожный взгляд, который он видел даже с закрытыми веками. Шарль вздохнул, глядя куда-то мимо, и вдруг позвал его негромким шёпотом: — Макс. Тот резко замер: — Что? На миг повисла короткая пауза. Леклер прикусил нижнюю губу, будто собираясь с силами. Пульс гулко стучал в висках, но из всей каши мыслей выделилась одна — ясная, как искра. Он медленно протянул руку, чуть тронул пальцами запястье Макса. Ферстаппен не отдёрнулся, только смотрел, в глазах проскользнул непонятливый огонёк. — Я думал, что смогу это игнорировать, — проговорил Шарль через пересохшие губы, почти одним выдохом. У Макса на долю секунды сомкнулись веки. Взгляд упал куда-то вниз, вырвался усталый, сдавленный выдох: — Шарль… Но Леклер продолжил, прерывая его: — Не могу. Не хочу. Пальцы на запястье сжались чуть сильнее, хотя сил у него оставалось немного. Ферстаппен оставался напрягшимся, будто готовым к любому повороту, но сейчас в его лице что-то дрогнуло, будто треснул панцирь. Он опустил взгляд на сцепленные руки, голос прозвучал глухо, с надрывом: — Ты уверен… что я — тот, кто тебе нужен? Шарль не колеблется ни на миг. Пульс скачет до предела, но внутри уже нет сомнений. Он сильнее сжимает руку голландца, не отпуская взгляд: — Макс… пожалуйста. Звук хриплый, тихий, но в нём есть железная нота. Как прошение и требование одновременно. Макс на секунду перестаёт дышать. Застывает. В эти доли секунды что-то щёлкает: в его глазах взрывается лихорадочный огонь. Он сдаётся — перед этим неприкрытым желанием, перед собственным страхом потерять. Наклоняется ближе. Поначалу прикосновение к губам Шарля почти робкое. Лёгкий, осторожный контакт. Но Леклер тут же крепче перехватывает за предплечье и притягивает сильнее, жарче. Макс выдыхает прямо ему в губы, вырывается приглушённое: — Чёрт… Шарль… И падает в этот поцелуй без остатка. Губы становятся жадными; как голодная волна, тело прижимается к телу — вся дистанция стирается в один миг. Макс держит себя, упираясь предплечьем в постель, чтобы не навалиться всей массой. Второй рукой уверенно обхватывает лицо Леклера, чувствуя горящую кожу. Шарль не думает, Макс не думает, — есть только это мгновение, когда оба жгутся изнутри. Поцелуй становится глубже, жёстче, а вся реальность за их спинами будто гаснет. Пальцы судорожно цепляются друг за друга, дыхание сбивается в рваные рывки. Мурашки волной бегут от основания шеи к пояснице, потому что каждая искра соприкосновения отзывается в организме сильнее обычного. Слабый яд, оставшийся в крови, делает всё острее, плотнее. Между ними смешиваются горячие токи воздуха, вкус соли и чего-то более глубокого. Шарль не сопротивляется — наоборот, он ёрзает под руками Макса, проведя пальцами по его плечам. На этот раз не просьба, а потребность. Ферстаппен чувствует это: он тоже не может остановиться. Его пальцы двигались по лицу Шарля, по его виску, по линии скулы, к шее, оголённым рёбрам. Тот горячий, влажный, пропитанный лихорадкой. Но не слабый. Ни капли. Воздуха не хватает. Он сжимает пальцами подбородок Шарля — резкое движение, и тот судорожно вдыхает, будто его накрыла волна на больших скоростях. В этом кратком прерывании он улавливает полсекунды тишины, где всё вокруг будто растягивается. Голова Леклера чуть откинута назад, грудь вздымается рывками, и Ферстаппен на миг останавливается, вбирая это зрелище: дрожащий, пылающий, — и тянется, чтобы впитать это во все нервные окончания. Монегаск ловит ладонью затылок Макса, пальцы гладят влажные пряди. Он был на взводе до крайности — и Макс тоже. Когда Леклер распахнул глаза, в них мерцал чистый огонь: зрачки расширены, щеки пылали, пульс стучал тяжёлыми ударами в каждую клетку тела. С его губ сорвался низкий, почти бархатный стон, и Ферстаппен вполголоса выругался, сжимая зубы. Он понимал, что нужно остановиться — Шарль всё ещё слаб, и вся эта ситуация слишком опасно заводит обоих. Но тот, словно не замечая напряжённой паузы, вдруг смеётся. Тихо. Смешок вылетает рефлекторно, будто выдох облегчения, будто всё напряжение, вся эмоциональная тяжесть разом схлынула. И он лежит — потный, разгорячённый, разнеженный до краёв. Улыбается, неуверенно, но искренне. Макс замирает: в его глазах ещё полыхает ад, однако уголки губ всё же дрогнули, отражая Шарля. Он машинально убрал влажную прядь со лба Леклера, после чего сам же провёл рукой по лицу, стараясь прийти в себя. Но тут заметил, что тот смотрит так… с этой расслабленной ухмылкой. — Что? — пробормотал Ферстаппен, приподняв бровь. Леклер медленно моргнул, и уголки его губ дрогнули чуть сильнее. — Ничего, — выдал он, голос всё ещё был чуть хриплым. — Да ну? — Макс недоверчиво сузил глаза. — Ну, может, просто… — Шарль повёл плечами, слегка приподнимаясь, — ...это лучшее, что происходило со мной во время лихорадки. Макс фыркнул. — У тебя очень низкие стандарты, принцесса. — Ну извини, — монегаск слабо рассмеялся, вновь откидывая голову на подушку, — Не так уж часто меня в лихорадке целуют. — Рад быть твоим первым, — усмехнулся Макс, опираясь на локоть. Леклер прищурился. — Это звучало подозрительно самодовольно. — Не знаю, о чём ты, — Ферстаппен многозначительно поднял бровь. Шарль буравил его взглядом: — Ты увиливаешь, — наконец сказал он. Макс потёр щёку. — А тебе так нужно это знать? Леклер поудобнее устроился на подушке. — Просто любопытно. — Любопытство сгубило кошку, знаешь? — он подался ближе, словно испытывая Леклера. — Повезло, что я не кошка. — тот подавил усмешку. — Судя по количеству раз, когда тебе грозила смерть, твои девять жизней уже давно в минусе, — пробормотал Макс, качнув головой. Уголки губ Шарля приподнялись заметнее, он прикрыл глаза, а после короткой паузы выпалил: — Тогда так. Просто прими к сведению, что не только в этом ты у меня «первый». Ферстаппен внутренне замер: — …В смысле? Леклер не взглянул, но на губах играла слабая, довольная улыбка: — Первый, кто довёл меня до такого состояния, где мне, по сути, не хочется ни о чём думать. Макс ощутил, как внутри его всё перевернулось. Глаза невольно обожгло огнём, но он сдержался, лишь тихо выдохнув сквозь сжатые зубы. Ни одна насмешка не пришла на ум — он понимал, что это самое честное, что Шарль мог сказать в этот миг. Ферстаппен медленно выпрямился, принимая сидячее положение. Его ладонь осталась поверх руки монегаска — не навязчиво, а как простое напоминание: он здесь. — Отдохни, — сказал он тихо, почти буднично. — Я никуда не уйду. Леклер не ответил сразу. Несколько долгих вдохов — и лишь тогда он кивнул, коротко, но осознанно. В теле всё ещё пульсировал жар, однако внутри стало тише. Он прикрыл глаза. Не потому что устал, а потому что можно было. Потому что в этом молчании больше не было тревоги. Макс рядом. Этого оказалось достаточно.***
Примечания:
Как же мы соскучились по их дорковским диалогам. Finally.
