All the Stars in Blame

***

      Дверь скрипнула почти незаметно — старая, просевшая, с раздутыми петлями, она поддавалась как будто нехотя, с ленцой. В комнате стоял полумрак: тусклая лампа над столом горела вполсилы, отбрасывая кривую тень на неровную стену, где краска облупилась пятнами, будто от ожогов.       Макс сидел на кровати босиком, в протертых шортах и тёмной футболке. Слегка наклонившись вперёд, он водил пальцем по лезвию ножа. Не механически — почти медитативно; не точил и не чистил, а именно размышлял вместе с металлом. Тот самый нож, которым однажды, с удивительным спокойствием и уверенной рукой, он сбривал щетину с Шарля, решившего ему довериться.       Леклер задержался в дверном проёме. Ужин закончился час назад, но воздух в доме до сих пор искрил. Джордж за столом молчал, но молчал громко — каждое его движение, каждый взгляд в сторону Макса был точным, как удар по металлу. Ферстаппен не отвечал, но и не играл в равнодушие. Он был как всегда спокоен, может, даже слишком — и именно это выдавало, что внутри у него творится буря не меньше, чем у Рассела.       — Чем занимаешься? — тихо спросил Шарль, делая шаг внутрь. Голос его прозвучал мягко.       Макс, не поднимая взгляда, провёл большим пальцем по клинку, проверяя гладкость заточки. Затем выдохнул, повёл плечом, и только тогда взглянул на него.       — Уже ничем. — он отложил нож на край тумбы и подался назад, опираясь на ладони. — А ты? Выглядишь так, будто что-то задумал.       — Есть такое, — коротко усмехнулся монегаск, — Вообще-то, я с предложением.       Он закрыл за собой дверь, стараясь, чтобы та не издала ни звука, и медленно подошёл. В руке у него была небольшая баночка — выцветшая этикетка, знакомый запах трав, немного йода, немного чего-то цитрусового. Сел рядом с пружинным скрипом, который разрезал тишину.       — Раздевайся, — спокойно сказал он, словно речь шла о чём-то абсолютно банальном.       Макс вскинул бровь, медленно, театрально. Потом оглянулся в сторону стены и тихо сказал:       — Ты же в курсе, что Фатима спит с мамой в соседней комнате?       Шарль цокнул, слегка пихнув его в бок локтем.       — Я не для этого, дурак.       — Жаль. — голландец криво усмехнулся, но всё же стянул через голову футболку. Ткань зацепилась за плечи, за волосы, оставив его взъерошенным. Он отложил её в сторону, будто обнажение было чем-то обыденным. На самом деле, Ферстаппен не привык перед кем-то раскрываться в любом из существующих смыслов, однако, у Шарля было это странное, неписаное право — смотреть.       И он смотрел.       Не специально. Просто невозможно было не. Тело Макса не было образцовым — без идеального рельефа, без глянцевой мускулатуры с обложек журналов. Но в нём было что-то честное: мышцы, подтянутые не в спортзале, а бегом, боями, тяжестью и пылью. Бледные шрамы, старые, новые, полные ещё нерасказанных Леклеру историй.       Шарль провёл пальцами по мази, подождал, пока она слегка согреется, и только потом осторожно прикоснулся к плечу Ферстаппена.       — Кажется, тут фиолетовая карта всех твоих вчерашних решений, — сказал он, аккуратно распределяя мазь.       — Бывает, — пробормотал Макс. — Зацепился за край крыши, один раз неудачно прыгнул. Неприятный старик вынудил показать ему мастер-класс паркура.       — И ты показал? Тот усмехнулся, чуть склонив голову, подставляя шею.       — Я показал, как выбить дыхание ударом в грудь. Но это уже после.       Пауза.       — Ты себе не изменяешь, — тихо сказал Леклер, расплывшись в усмешке.       — Я обленился. Днём проспал почти до обеда, потом пытался научить Фатиму играть в шашки. Она ставила фигуры как попало, но всегда выигрывала.       — О, значит, ты учишься терпению, — Шарль улыбнулся. — Продуктивный день.       Макс хмыкнул, наклоняя голову вперёд, подставляя спину. Монегаск знал этот жест — доверие. Почти невинное.       — А ты чего такой сонный был?       — Кошмар, — тихо признался Леклер. — Всё то же.       Макс на секунду задержал дыхание. Потом повернул голову и, почти не глядя, коротко поцеловал его в висок.       — Приходи ко мне, если не хочешь спать один, — тихо сказал он.       Просто, без нажима, как будто предложил глоток воды. Шарль не ответил сразу. Только кивнул — коротко, почти машинально. Пальцы всё ещё пахли травами, а тепло от прикосновений оставалось на ладонях.       Он отвёл взгляд.       Макс ведь тоже плохо спал. Он знал это: слышал, как тот ворочается по ночам, как иногда вздрагивает во сне, как слишком резко просыпается от малейшего шороха. Порой даже в полудрёме Ферстаппен был начеку — как зверь, для которого безопасность всегда под вопросом.       Оттого его предложение вызвало улыбку.       — Я видел Джорджа сегодня ночью, — тихо сказал Леклер, нарушая тишину и продолжая предыдущую мысль. — На кухне. Он тоже не спал. Заканчивал штурм документов.       Макс не двинулся. Но его взгляд стал чуть жёстче.       — Ясно, — произнёс он негромко.       — К тому же, он странно себя вёл за столом. Как будто хотел сказать что-то… язвительное. Но сдержался.       — Мы с ним поспорили, — выдохнул Макс. — По делу.       — По какому?       Долгая пауза. Шарль уже убрал банку, но не отодвинулся. Смотрел сбоку, чуть в профиль, на выражение лица Ферстаппена, на то, как дрогнул уголок его брови.       — Саид… — начал тот, и Леклер почти почувствовал, как тяжело ему даются слова. — Он не отпустит меня просто так. Я важен для него. Не как человек. Как ресурс. Поэтому, возможно, будет более сложная погоня. Мы это обсчитывали. Если разделиться, часть уйдёт за мной. Я предложил заманить их в ущелье: там можно заложить мины.       — Поэтому мы их и собирали?       Кивок.       — Джордж не верит, что ты справишься?       Макс медленно повернулся к нему всем корпусом. В глазах — не злость, не усталость, а почти что обида. Детская, короткая, но настоящая.       — Ага.       Шарль не знал, что сказать. Его пальцы уже не были заняты мазью, и он взял руку Макса в свою. Погладил костяшки.       — А ты справишься?       Ферстаппен смотрел в упор. Не отводя глаз. Медленно, почти торжественно кивнул.       — Да.       Монегаск кивнул в ответ. Тихо принял, пусть внутри что-то и скребло.       — Тогда я тебе доверяю, — сказал он.       Короткая пауза, выдержанный взгляд. Вдруг Макс чуть наклонился, обнял его одной рукой. Потом второй. И повалил на кровать, укладываясь сверху, как будто это было самое логичное развитие разговора. Его голос уже звучал глухо, где-то в груди Шарля:       — Перестань так на меня смотреть. Я начинаю тонуть, будучи на суше.       — Я просто смотрю.       — Именно.       Шарль хихикнул. Обнял в ответ. И понял: в этот момент мир замер.       Он снова подумал о том, как по-кошачьи Ферстаппен умеет быть близко. Не навязчиво, не вцепляясь, а так… как будто сам факт его тела рядом — это уже форма ласки. Он зарывается носом в шею, цепляется пальцами, трётся щекой. Приходит по утрам, чтобы разбудить.       Язык у него, правда, шершавый лишь фигурально. В голове всплыл хаммам: как Макс тогда оставлял влажные дорожки по телу — методично, словно вылизывая сахар с тёплой кожи. Шарль вспыхнул внутри, кончики ушей налились краской, но он быстро отогнал наплыв неуместных мыслей.       — Я приму твоё предложение, — сказал он вдруг, едва шевеля губами. — Сегодня. Только утром надо встать раньше всех. Иначе придётся объяснять, что я забыл у тебя под боком.       Макс фыркнул. Потянулся, чтобы погасить лампу.       — Скажем, что ты забыл совесть. Или носки.       — Или чувство меры.       — Оно у нас у обоих умерло ещё в мечети.       Комната наполнилась темнотой — не чернильной, а густой, мягкой, как бархат, сливая в одно контуры потолка, стен и тел. Осталось только дыхание — ровное, почти синхронное. Монегаск закрыл глаза, но не сразу позволил себе расслабиться. Было непривычно спокойно.       — Чарли… — тихо, едва слышно.       — М-м?       — Спокойной ночи.       Леклер не ответил. Только улыбнулся и чуть крепче прижался к тёплому телу рядом.

***

      Утро было светлым, но тяжёлым.       Свет проникал в двор сквозь выгоревшую ткань над навесом — ту самую, что Абдулла когда-то натянул от солнца. Он говорил, что она держит тень, как человек держит слово: не полностью, но лучше, чем ничего. Сегодня она слегка хлопала от ветра — редкое явление, которое сразу привлекало внимание.       Шарль стоял, склонившись над задним колесом телеги. То было наклонено под неправильным углом, ось подозрительно поскрипывала, и в другой день он бы сказал, что ничего страшного, но сегодня… Сегодня всё было важным.       Рядом копошился Даниэль, держа что-то металлическое в зубах, хмурясь, как будто от этого зависел результат всей операции. На нём была та самая рубашка — с закатанными рукавами, слегка выгоревшая, с пятном от масла, которое никак не отстирывалось. Леклер чувствовал к ней странную привязанность, ведь ничего другого Риккардо за работой не надевал.       Он всё ещё не верил, что уже пришло время. Вечером они уедут. Айша. Абдулла. Уйдут, растворятся в другой части карты, и, возможно, больше никогда не пересекутся с ним — с ними. Это было почти физически трудно осознать. Как если бы кто-то медленно затягивал узел, невидимый, но ощутимый.       «Прощание — это форма любви, которую не выговоришь словами», — подумал он.       Он уже знал, как будет скучать по Айше. По её тихим шагам, по голосу, что звучал как мягкая песнь, даже когда она просто просила передать соль. Она учила его готовить те блюда, от запаха которых у него теперь не раз сжималось в груди. Он запомнил, как она коснулась его плеча, когда он впервые пересолил рис. Улыбнулась — с добротой, в которой было едва ли меньше материнства, чем в его собственном детстве.       Абдулла… был камнем. Тихим, тёплым, почти невидимым опорным элементом всего этого дома. Он ничего не требовал, ничего не объяснял, просто был — сдержанным, чётким, доброжелательным. Он рисковал многим, впуская их, и Шарль это прекрасно знал. Поэтому в груди горело что-то очень похожее на вину. Хотя никто её ему не навязывал.       Но больше всего он волновался за Фатиму.       Он не видел её с утра — и это было понятно. Девочка наверняка проводила последние часы с матерью и отцом. Он представлял себе: как Айша поправляет ей волосы, как Абдулла берёт её за плечи и смотрит с той тихой любовью, что никогда не нуждается в громких словах. Как тяжело им будет сделать шаг — не назад, а в сторону, в неизвестное, но, возможно, в лучшее.       — Хмуришься, — сказал Риккардо, выныривая из-под телеги. На лице у него было немного смазки и обычная, усталая улыбка. — Думаешь, я не замечу?       Шарль выдохнул, натянуто улыбаясь.       — Просто думаю.       — О них?       — О ней. О них. Обо всём.       Австралиец кивнул, вытер руки о штанину, встал рядом. Помолчал.       — Я пообещал её маме, что буду заботиться о ней. Как о родной сестре, — сказал он негромко. — Как думаешь, ей понравится в Австралии?       Леклер чуть повернулся к нему, позволил себе выдохнуть медленнее. Его это отвлекло. Сбило внутреннюю волну.       — Да, она постоянно говорит, что хочет увидеть кенгуру. Того самого, которого ты изображаешь.       — Ну, этот кенгуру у неё точно будет. Каждый день. — Даниэль криво усмехнулся. — Надеюсь, она не передумает в самолёте.       Шарль тихо усмехнулся. Грусть всё равно была, но она не резала. Она лежала внутри, как влажный песок на ладони — тёплый, немного тяжёлый, но… ускользающий в воды.       Он посмотрел на пустой вход в дом. На тени, прячущиеся в дверных проёмах. Он вспомнил, как однажды Фатима выскочила во двор и закричала, что нашла ящерицу, а потом с гордостью держала её в ладонях, пока все изображали ужас.       И всё же… он знал: ей надо уехать.       Леклер видел, как тяжело здесь женщинам. Как Айша выходит из дома лишь при крайней необходимости, как взгляд её становится настороженным, стоит только оказаться на открытом воздухе. На улицах — ни одной девочки. Только голоса мальчишек, только тени мужских силуэтов.       Это не место для любопытной, смышленой, острой на язык девчонки. Не для той, что мечтает о кенгуру и не боится противоречить взрослым. Не для той, в которой — слишком много жизни, чтобы её запереть в стенах.       И он рад, что она поедет с Даниэлем. По-настоящему рад.       — Ты знаешь, — сказал он вдруг. — Ты был бы хорошим старшим братом. Серьёзно.       — Не пугай меня, — буркнул Риккардо. — Я ещё не отошёл от ответственности за телегу, а ты уже детей раздаёшь.       Шарль рассмеялся. А потом вдруг умолк, посмотрел в сторону дома.       — Я бы хотел, чтобы они знали… как много для нас сделали.       — Думаю, они знают, — ответил Даниэль спокойно. — Даже если мы этого не скажем.       Они помолчали.       Потом Шарль выпрямился и отряхнул руки от пыли. Солнце медленно сползало по стенам. День только начинался, но внутри уже всё сжималось от того, как быстро он закончится.       Абдулла подошёл почти беззвучно, как всегда. Его шаги были лёгкими, но уверенными — в этом вся его суть.       — Поможешь? — спросил он у Даниэля, кивнув в сторону навеса, где стояли несколько мешков, перевязанных бечёвкой.       — Конечно, — отозвался Риккардо, не задавая лишних вопросов. Он отряхнул ладони и направился следом, на ходу бросив Шарлю через плечо:       — Ты тут закончишь?       — Да, — кивнул тот. — Догоню.       Он остался один. Солнце било по плечам. Ткань рубашки намокла в районе лопаток, пыль приставала к коже. Леклер вытер лоб и глубоко выдохнул.       Телега почти готова. Путь продуман. Мужчины, согласившиеся сопровождать Айшу и Абдуллу, уже предупредили: им не стоит показываться с ними вместе — слишком рискованно. Но они знают дорогу, знают, где обойти, где спрятаться, как пройти, не привлекая внимания. Сейчас, на той стороне, у границы Аль-Зульфикар, стоит затишье. Леклер знает, что другого случая в ближайшее время может и не быть.       Они идут туда — а он совсем в другую сторону. Противоположную: в сторону лагерей ООН, в сторону скалистой местности. В сторону шума.       Он облокотился о телегу, прислушиваясь к дыханию дома. Тёплый, сухой ветер пробежался между стенами, в очередной раз шелохнулась ткань навеса. Мир будто замер.       И в этот момент он услышал шаги, почти бесшумные. Он обернулся — Айша.       Она подошла неспешно, в руках что-то держала. Шарль выпрямился. У неё было спокойное лицо — не без эмоций, но и не разбитое горем. Женская сдержанность. Та самая, что не плачет в прощальный момент, потому что слёзы она уже выплакала ночью, в подушку, одна.       — Руку, — сказала она тихо, почти шёпотом. Но в её голосе было не «прошу», а «разреши». Он приподнял бровь, но подчинился. Ладонь протянулась навстречу.       Айша вложила в неё маленький предмет: деревянный оберег, вырезанный вручную. Потёртый, с отполированными краями. Простой — но в нём было что-то очень личное. Верёвочка — тонкая, из пальмового волокна. Запах — чуть дымный, будто его хранили рядом с кадилом.       Она не отпускала его руку.       Затем, опустив глаза, начала читать молитву на языке, который Шарль понимал лишь обрывками. Но смысл — он ощущал кожей. Это была молитва матери за сына. Сына, которому она не дала жизнь, но дала убежище.       Он слышал: «пусть путь будет лёгким», «пусть враг ослепнет», «пусть сердце останется мягким», «если не вернётся — пусть Аллах будет с ним». Голос её был ровным, тихим, но в нём звенело — не от слёз, а от внутреннего жара.       Монегаск стоял, опустив голову, чувствуя, как где-то под лёгкими поднимается волна. В уголках глаз закололо, но он удержался. Не расплескать. Не дать. Просто принять.       Когда она закончила, он открыл глаза. В груди щемило. Айша отпустила его ладонь, но он не отпустил её взгляд.       — Спасибо, — выдохнул он. Потом — пауза. Дыхание. И что-то в нём сдвинулось. Он прикрыл глаза, нашёл нужные слова. Слова, которых не было на арабском, только на его, родном. И тихо, с уважением, произнёс:

«Seigneur, dans mes jours d’épreuve,

Tu m’as envoyé le réconfort par une femme de bonté.

Elle a ouvert sa maison et son cœur, sans rien attendre.

Elle m’a donné un abri, de la chaleur, et le silence au cœur de la tempête.

Bénis son chemin, accorde-lui une vie légère et un cœur en paix.

Souviens-Toi d’elle, comme elle s’est souvenue de moi.

Amen.»

      Он открыл глаза. Айша стояла перед ним, вслушиваясь, не зная смысла слов, но чувствуя.       Она не спросила, что он сказал. Она просто коротко улыбнулась. Кивнула — как будто он теперь навсегда принадлежал её памяти.       Когда все вещи были собраны, Шарль уже не чувствовал прежней тяжести в груди. Печаль… ушла. Не потому, что её больше не было, а потому, что она сделалась тише, глубже. Как тлеющий уголёк: не жжёт, но греет.       Он поблагодарил Абдуллу. Без речей — просто взял за руку, крепко сжал. Тот кивнул, обвёл взглядом — задержался чуть дольше, чем обычно. И всё. Этого было достаточно.       Макс стоял у упряжки, проверяя последние ремни. Его руки были заняты, но внимание рассеянное. Видно было, что он не хотел быть в центре этого момента — как будто физическая работа могла защитить от эмоций. Шарль подошёл ближе и встал рядом.       Рассел стоял чуть поодаль, ровно, будто на посту. На лице — маска, с которой обычно начинают день в полевых условиях: функциональная, спокойная. Но Фатима обнимала его за ногу, как будто это был столб спасения, и он… не шевелился. Не пытался убрать её, не смотрел вниз, только держал равновесие, чтобы не упасть — ни телом, ни сердцем.       Даниэль стоял чуть в стороне и впервые за всё время не улыбался. Лицо его было не напряжённым, не подавленным — просто серьёзным. Как будто он понял: шутки, которыми он спасал их всех, сегодня не сработают. Сегодня — просто день, в который надо стоять молча.       Ферстаппен сказал несколько слов по-арабски — чётко, спокойно, без лишней интонации. Мужчины, что сопровождали Айшу и Абдуллу, кивнули. Один подтянул куфию, другой поправил ружьё за спиной. Всё было готово. Слишком быстро.       Айша, закуталась в лёгкую шаль, Абдулла оглядел двор в последний раз: его взгляд скользнул по стенам, по трещинам на штукатурке, по двери, где всё ещё висел старый ключ на крючке. Затем он шагнул вперёд, и они пошли.       Никто не сказал «прощайте». Никто не кричал вслед. Даже Фатима молчала, только глаза её бегали между лицами — как будто она пыталась запомнить всех вместе, за секунду. Потом, когда шаги стали удаляться, она повернулась и уткнулась опустившемуся Джорджу в грудь.       Он поднял её на руки. Она не обняла его в ответ — просто лежала, как кукла, с распахнутыми глазами, как будто ещё не поняла, что случилось. И они все стояли, не считая времени, не разбавляя тишину. Просто стояли — пока силуэты не скрылись за поворотом, растворившись в пыльной дымке.       И тогда стало по-настоящему тихо. Не как раньше — когда дом спал, а как будто в нём исчезла ось, на которой раньше держалось всё.       Джордж, перехватив Фатиму удобнее, не произнёс ни слова — просто кивнул в сторону дальней комнаты.       — Я побуду с ней, — сказал он.       Макс кивнул. Шарль — тоже. И это был единственный возможный ответ.       Даниэль медленно плюхнулся на лавку у стены, выдохнул сквозь зубы и упёрся локтями в колени, лицо спрятал в ладонях.       — М-да, — буркнул он сквозь пальцы. — Как-то… тихо стало. Прям глушит.       Ферстаппен какое-то время стоял молча, у стены, глядя в сторону дверей, которые только что за ними закрылись. Потом слегка прочистил горло — не потому что нужно было, а чтобы сдвинуть воздух в комнате, сбить неприятное затишье.       — Нам надо пробежаться по задачам, — произнёс он, вслушиваясь в собственный голос, будто проверяя: звучит ли он достаточно спокойно.       Риккардо поднял голову, с благодарностью уловив сигнал: сменим тему. Леклер тоже это уловил. Он сел рядом с Дэном, откинувшись на стену, и кивнул Максу — мол, давай, веди.       — Нам нужно будет подождать ещё дня два, — продолжил голландец. — Мои информаторы ждут подтверждение по маршруту. Плюс на мне ещё одно поручение от Саида. С мелочами тянуть нельзя.       — У нас остались только эти мелочи, — отозвался Даниэль, перекатываясь плечом к стене. — Собрать оружие, убедиться, что у нас всё в рюкзаках. Скажем, пакет для Джорджа на случай, если его укачает. А то вдруг блеванёт на карту — и прощай план эвакуации.       Шарль коротко усмехнулся. Попытка пошутить засчитана, даже необходима.       — И что, мы делаем ставку на то, что карта спасения переживёт желудок Джорджа? — хмыкнул он.       — По крайней мере, она криво-косо, но ламинирована, — пожал плечами Макс. — Возможно, впервые за всё это время мы продумали что-то до конца.       В этот момент, словно по команде, вернулся Рассел. Он подошёл спокойно, с привычной выправкой, но шаги у него были мягкие, чуть осторожнее обычного — как у человека, который не до конца вернулся в настоящую минуту.       — Уснула, — сказал он просто. — Всю ночь не спала, а сейчас просто… выключилась. Даже не просила читать.       Он на секунду замолчал, опустив взгляд в пол.       — Мы готовы, — добавил он. — Осталось только решить, кто готовит ужин.       — Не я, — сразу выдохнул Ферстаппен, подняв руки вверх. — Мне ещё нужно впихнуть два мотоцикла в наш гроб имени Даниэля Риккардо.       — Он без меня это не сделает, — мгновенно подхватил австралиец, вскакивая и стряхивая с себя остатки грусти. — Не хочу, чтобы он погиб без моего надзора.       Шарль рассмеялся, искренне, но негромко. Смех был как лучик — не яркий, а просто живой. Тёплый.       — Джордж, похоже, нам придётся оценить британскую кухню.       Тот приподнял бровь, без выражения.       — В смысле? А ты куда?       — Нужно бельё вывесить, — с самым невинным видом сказал монегаск, уже вставая.       — Великолепно, — сухо бросил британец. — Останемся голодными, но с идеально проветренным простынями.       Все засмеялись. Не громко, но достаточно, чтобы комната немного расширилась — чтобы в неё снова вошёл воздух.       Леклер прошёл мимо лавки и вышел в коридор, где воздух был прохладнее. Тонкие тени от арочных проёмов легли на пол, как водяные знаки.       Проходя мимо одной из комнат, он замедлил шаг. Щель в двери. Слабый, рассеянный свет из приоткрытого окна. И — силуэт.       Фатима.       Она спала, укрытая до самого носа. Тонкое одеяло с вышивкой слегка колыхалось при каждом её вдохе. Щека наполовину уткнута в подушку, лоб наморщен, как будто даже во сне она продолжала что-то удерживать — может, образ матери. Или папы. Или просто чувство, что что-то уже по-другому, и назад не вернуть.       Она тихо посапывала, почти беззвучно.       И в этот момент в Шарле что-то оборвалось.       Не громко — не с криком внутри, а как рвётся тонкая шёлковая нить. Он стоял в дверях, не входя, не шевелясь. Смотрел — и знал, что ничего не может сделать. Ни вернуть, ни объяснить, ни по-настоящему утешить.       Он тоже стоял вот так, как она подле каравана. Рядом с кроватью. Только тогда — отца. Того самого, чья рука стала легчайшей в мире за последние дни. Того, с кем он не знал, как попрощаться — потому что был слишком юн, слишком растерян, слишком сдержан. Он помнил, как тогда хотел сказать что-то — что именно, он не знал. Просто что-то. Только стоял, нёс всё, что срывалось с задворок разума.       Потом он выдохнул, медленно, сквозь зубы.       Опустил взгляд. И пошёл дальше по коридору.       «Она не должна была прощаться с родителями в восемь лет», — подумал он.       Но и он не должен был прощаться с отцом в девятнадцать.       Правда в том, что мир никогда не спрашивает, готов ли ты.

***