All the Stars in Blame

***

      Солнце стояло высоко, медленно отклоняясь от зенита. Над выжженным пустырём дрожал воздух — стеклянной рябью, зыбкой и хрупкой, как дыхание над горячим металлом. Песок мерцал бледно-жёлтым, почти белым. Настолько ослепительным, что казался жидким — будто сама земля, не выдержав жары, начинала таять. Тяжёлый, клейкий зной подступал со всех сторон, вязко стелился по коже, просачивался в лёгкие, вытягивая из них влагу и превращая дыхание в медленный, усилием воли поддерживаемый процесс. Всё вокруг — кусты, камни, даже собственные пальцы — становилось чуть менее реальным, как во сне, где всё — и ты сам — словно отделено от тебя прозрачной, звенящей плёнкой.       Шарль не сразу согласился на этот урок. Сначала качал головой, отмахивался, говорил с нажимом и раздражением — мол, не его это, он будет за рулём, он уже играет свою роль, а стрелков и так хватает. Макс выслушал молча, а потом сказал:       «Мне будет спокойнее, если ты хотя бы знаешь, как держать оружие. Если вдруг что-то пойдёт не так — ты должен справиться.»       И тогда что-то в Леклере словно остановилось. Он не ответил сразу, просто замолчал, сжал челюсть, как человек, которого поймали на полуслове, на том, что он сам предпочёл бы не произносить. Признавать страх было непросто. Быть обузой — ещё труднее.       Они вышли за территорию дома, не слишком далеко, но достаточно, чтобы никому не мешать и чтобы звук выстрелов никого не тревожил. С собой несли пустую пластиковую канистру и пару банок из-под старых консервов или напитков. Макс шёл чуть впереди, выбирая место, Шарль — за ним, глядя на следы в пыли.       Они остановились на ровном участке у сухого куста. Голландец поставил канистру дальше всех, банки — ближе, в шахматном порядке. Когда закончил, он выпрямился, проверил обе кобуры, достал пистолет и жестом подозвал монегаска ближе.       — Начнём, — коротко сказал он. — Я покажу, потом ты.       Он поднял пистолет, встал устойчиво, перенёс вес на переднюю ногу. Руки двигались уверенно, плавно. Стрельнул один раз — глухой хлопок — и одна из банок сразу повалилась, качнувшись. Макс не прокомментировал, просто опустил оружие и повернулся к Шарлю.       — Твоя очередь. Стреляй в канистру.       Леклер встал на позицию, подняв оружие. Он помнил, чему его учили в первые дни службы — как ставить ноги, как держать руки, как не стоит дёргать спусковой крючок. Но всё это вспоминалось неуверенно, с сомнением. Он выдохнул, прицелился, нажал.       Промах.       Макс ничего на это не сказал. Даже не вздохнул.       — Давай ещё раз, — произнёс он спокойно, без нажима.       Леклер поправил хват, развернулся чуть иначе, сосредоточился. Но пальцы будто жили отдельно, в них дрожало нечто непроизвольное — и, снова, промах. Пуля лишь чиркнула по краю, не сдвинув мишень.       — Не то. — выдохнул. — Это всё не за день выучивается. Я и не думал, что окажусь в ситуации, где буду стоять на месте и целиться. Это ведь не дуэль, в реальной жизни всё иначе.       — Я не прошу тебя стать Стетхемом, — ответил Ферстаппен. — Мне нужно, чтобы ты не растерялся. Даже один выстрел может изменить всё. Главное — быть готовым.       Он подошёл ближе и положил руку на плечо Шарля. Ладонь была тёплая, давление лёгкое, но ощущалось уверенно. Голландец поправил его стойку, затем опустил руку ниже, на локоть, потом на запястье. Показал, как держать пистолет правильно.       — Дыши ровно. На выдохе. Не спеши.       Леклер кивнул. Сделал вдох — слишком короткий. Попробовал снова. На третьем выдохе нажал.       Пш-ш.       Слишком вбок. Почти попал, но опять мимо.       Он коротко, почти беззвучно выругался на французском и опустил оружие, не отпуская его полностью — пальцы всё ещё обвивали рукоятку, но уже без уверенности. Взгляд дрогнул, Шарль прикусил губу. Он чувствовал, как в груди нарастает раздражение, разочарование — не только от промаха, а от того, как тело не слушается, как будто каждое движение — это не навык, а борьба.       Ферстаппен усмехнулся — мягко, без тени язвительности — и подошёл ближе, встав за спиной.       Жар от его тела ощутился сразу. От него как всегда пахло пылью, металлом и порохом, а руки легли поверх. Его ладони — на запястьях, на костяшках пальцев. И в этот момент у Шарля исчезают мысли.       Он чувствует, как голландец немного поворачивает ему плечи. Правит стойку, но тело слушается не с первого раза. Не потому что не хочет — просто внимание всё уже там, где чужие руки, не держащие, а направляющие. Они слишком долго задерживаются, Леклер замечает это и не делает абсолютно ничего, чтобы они ушли.       Дыхание Макса — у самого уха. И вот голос. Ниже, чем обычно, тише, почти под кожу.       — Сейчас. Не дёргайся.       У Шарля внутри — будто провал. В животе всё сжимается, пульс уходит куда-то ниже рёбер. Он не уверен, выдохнул ли. Просто нажал.       Пам!       Канистра дрогнула, пуля попала прямо в середину. Он выпрямился, удивлённо уставившись на результат.       — Получилось, — Шарль резко повернулся, глаза загорелись. Он был взъерошенный, оживлённый, как ребёнок, который только что научился ездить на велосипеде.       — Получилось, — повторил Макс, усмехаясь. — Но не расслабляйся.       Он ткнул пальцем под рёбра — монегаск дёрнулся, засмеялся, ответил локтем — почти играючи.       — В следующий раз тебе в глаз попаду.       — По мишени попади для начала, принцесса, — Ферстаппен ухмыльнулся.       Они продолжили. Леклер пробовал снова и снова: ему не всегда везло, но с каждым выстрелом он чувствовал себя более уверенно. Он уже сам знал, как поправить хват, где тяжесть тела, как выровнять дыхание. На банках было сложнее — мишень меньше, расстояние короче. Но он начал попадать — не каждый раз, но уже почти через раз.       — А ты говорил, — сказал Макс, когда очередная банка отлетела в сторону. — Это просто практика.       Шарль кивнул. Он не улыбался широко, но в глазах появилась благодарность. Он знал, что эти несколько часов могут спасти жизнь.       Они начали собирать мишени. Ферстаппен шёл по своей стороне, Шарль по своей. Леклер поднимал банку за банкой, складывая их в мешок, но вдруг замер, сжав в ладони одну из гильз. Макс посмотрел на него.       — Что такое?       Шарль не сразу ответил. Воздух между ними сгустился, плечи его подрагивали от напряжения — едва заметно, но Ферстаппен уловил.       — Сейчас… спокойно, — наконец сказал он, негромко. — Я стреляю по банке. Это просто объект. Железо. Это не имеет значения.       Он поднял взгляд.       — Но если передо мной будет человек?.. Я не знаю, Макс. Правда не знаю. Не уверен, что смогу нажать. Даже если буду должен.       Монегаск говорил ровно, почти без интонации, но в этом спокойствии отчётливо слышалась тонкая трещина. Макс молчал. Долго. Не стал подходить, не стал говорить что-либо сразу.       — Это никогда не станет чем-то лёгким, — произнёс он наконец. — Даже если ты делал это… десятки, сотни раз. Даже если тебе кажется, что привык. Это всё равно остаётся в тебе.       Он подошёл медленно, остановившись сбоку.       — И каждый раз есть секунда — одна, короткая — в которой ты всё ещё можешь отказаться. Но если промолчишь — она проходит. И всё уже сделано. Шарль слушал, не перебивая, гильза всё ещё была в его ладони. Макс продолжил:       — Знаешь, как я себе объясняю? Я не думаю о человеке. Я думаю о действии. О том, что будет, если я не сделаю его. О тех, кто рядом. О том, кого могу не спасти. Иногда это чудовище, иногда — парень с теми же страхами, что и у тебя. Но если он направит ствол первым — это уже не важно. Он повернулся, посмотрев прямо на него:       — Тогда всё сводится к вопросу: ты или он. Ты или тот, кто рядом с тобой.       — Я или те, кого я должен защитить, — повторил Шарль. Тихо.       — Именно. Это не геройство — это выбор. Никакой доблести, только последствия.       Леклер опустил взгляд: гильза обжигала кожу, но пальцы будто не хотели отпускать её. Он коротко выдохнул.       — А если я выстрелю… и потом не смогу с этим жить?       — Значит, ты всё равно жив. — Ферстаппен сказал это почти спокойно, но в голосе было что-то иное. — И сможешь. Потому что если не выстрелишь — может быть, некому будет с этим жить.       Тишина. Потом — медленный кивок. Неуверенный, но уже сдвинувший тяжёлый ком в горле с места.       — Я не уверен, что смогу, — повторил Шарль.       — Это нормально, — ответил Макс. — Может быть, тебе и не придётся совершать этот выбор.       Леклер ещё раз кивнул, медленно, но с пониманием. Где-то под рёбрами сжалось что-то тугое. Страх? Стыд? Как будто тонкий лёд под ногами чуть треснул — и он узнал, насколько холодно внизу.       Наконец, он пошевелился. Подошёл ближе, и, почти не глядя, коснулся губами скулы Ферстаппена — коротко, неловко, слишком быстро.       Тот рассеянно приподнял бровь, но ничего не сказал — монегаск уже отступал, поправляя ремень.       — Нам пора. — голос Шарля звучал глухо, — Оставим Джорджа и Дэна наедине с кухней — и точно будет пожар.       Макс смешливо выдохнул.       — В худшем случае — мы вернёмся, а Джордж будет мариновать Риккардо.       Они усмехнулись, повернулись и пошли обратно. Их следы на пыльной земле были разными: где-то шаг в сторону, где-то два отпечатка рядом. Ветер сотрёт их скоро — может, через час. А может, раньше.       Но кое-что останется.

***

      В комнате глухо захлопывается дверца шкафа. Звук короткий, отрывистый — как щелчок зубов от сдержанного крика. Артур — взъерошенный, в мятой футболке, с красными пятнами под глазами — кидает в рюкзак вещи. Футболки. Зарядку. Паспорт. Куртку. Всё — без порядка, без мыслей, с механическим движением рук.       Застёжка не сходится. Он дёргает молнию — грубо, будто она виновата. Почти швыряет рюкзак на плечо и выходит из комнаты: дверь остаётся распахнутой, как зияющая дыра. Снизу донёсся голос:       — Артур!       Он не ответил. Пролетел по ступеням почти бегом, гулко, громко, как слышался стук собственного сердца. У входа уже был в ботинках, доставал из кармана ключи — пальцы дрожали, но он заставлял себя не тормозить. Ни секунды.       — Артур, стой.       Он замер, не оборачиваясь.       — Я просто уезжаю. Всё нормально. — он произнёс это глухо, сдавленно, будто сквозь кашель.       — Ты никуда не поедешь.       Тело Леклера-младшего напряглось — он медленно развернулся. Взгляд — прямой, колючий.       — Ты не можешь меня остановить.       Лицо Лоренцо оставалось спокойным, почти вырезанным из камня, но глаза были тревожные. Он скрестил руки на груди.       — Хорошо. Только скажи, куда.       Артур шумно выдохнул сквозь зубы и слова сорвались, будто он держал их внутри слишком долго.       — К друзьям. В Сен-Поль. Туда, где хоть кто-то понимает, как жить, когда тебя сжигает изнутри!        — Это побег, Артур. Не поездка. Ты убегаешь, потому что не можешь смотреть нам в глаза.       — А что мне там видеть?! Маму, которая только и говорит, как бы всё уладить, как бы «не навредить младшему»? Тебя — с твоим спокойствием, будто это не горе, а налоговая декларация? Он поднял плечи, кулаки сжал, голос соскочил на полтона выше:       — Все здесь ведут себя, как будто Шарля уже нет! Как будто всё — точка, конец, закрыли тему! Но я не согласен!       Лоренцо тяжело вдохнул, грудная клетка будто раздвинулась с трудом.       — Его нет уже несколько месяцев, Артур. Без связи. Без следа. Даже спутники ничего не нашли. Тот резко подался вперёд, как будто его ударили.       — Значит, сразу в могилу? Ты вот так умеешь — выключиться? Просто сказать «его нет»? Губы Лоренцо дернулись, и впервые в его голосе проступила настоящая жёсткость:       — Я не выключаюсь. Я живу, потому что кто-то должен. Потому что мама едва держится. А ты срываешь с неё последний слой защиты своими чемоданами.       Пауза.       — Мы с тобой — всё, что у неё осталось. Артур уставился в пол, дыхание участилось. Потом — тихо:       — Сначала ушёл Жюль. Шарль это не пережил. Он говорил, будто у него вырвали половину мечты. — он посмотрел вверх, в потолок, — Потом умер папа. И…И всё, что осталось — это мы. Мы с ним. Только мы и остались из всего, о чём мы мечтали с детства.       Он сглотнул, моргнул быстро. Рука судорожно сжалась в кулак.       — Ты не понимаешь, Лоренцо. Никто из вас не понимает. Шарль для меня — не просто брат. Он всё.       Лоренцо откинул голову назад, провёл рукой по лицу.       — Думаешь, мне легко? Я тоже хочу верить. Что он там. Что он где-то рядом. Просто не может ответить. Просто заблокирован. Просто… — он опустил взгляд, голос дрогнул:       — Но я не могу позволить себе эту веру. Потому что если я в неё провалюсь — ты уйдёшь. Мама рухнет. А я не соберу вас.       Артур смотрел на него в упор. Губы дрожали.       — Так удобно. Прятаться за роль старшего. Отказать себе в надежде и называть это зрелостью.       Тишина повисла, тяжёлая, вязкая. И впервые Лоренцо сбился с ритма.       — А тебе удобно прятаться за истерикой. Уехать, чтобы не смотреть на нас… — он проглотил слово, сжал кулак. — Я не робот, Артур. Но я не могу сойти с ума, даже если хочу.       Они смотрели друг на друга. Жёстко, тяжело. Ни шагу назад. Артур опустил плечи. Голос стал хриплым, рваным.       — Я…я не ищу у тебя разрешения. Просто не могу дышать здесь. Тишина давит — дом душит. Всё внутри скручивается. — он потянулся к дверной ручке. — Скажи маме, что всё в порядке. Я буду с ребятами. Снаружи — гудок машины.       — Артур…       Тот остановился. Обернулся через плечо. Говорил ровно, но голос дрожал, совсем чуть-чуть, едва слышно.       — Если Шарль вернётся — я первым вернусь домой.       И вышел.       Дверь захлопнулась.       В салоне пахло нагретой тканью и старым кондиционером. Машина скрипела подвеской на каждом повороте, но ехала мягко, будто знала — внутри слишком тонко натянуты струны.       На заднем сиденье — Артур. Рюкзак у ног, спина выпрямлена, пальцы — сжаты в кулаки, лежат на бёдрах.       За окном — улицы Монако. Те самые, где всё давно до боли знакомо: каждый поворот, каждый дом, каждый выступ стены. Но в этот раз в них нет ни одной точки, где можно задержать взгляд. Всё — чужое.       Он не дышит глубоко — только коротко, будто воздух стал вязким и с трудом проходит внутрь. Губы сжаты. Подбородок дрожит.       Водитель бросает короткий взгляд в зеркало, но не спрашивает, не отвлекает. Просто возвращается к дороге.       И снова — только дорога.       Артур медленно откидывается назад. Закрывает глаза. И почти сразу скулы сводит судорогой, будто внутри что-то сорвалось. Он резко наклоняется вперёд, сгибается, как от боли, воздух вырывается сквозь зубы — рвано, грубо. Пытается загнать это обратно. Прижать. Проглотить.       Не выходит.       Он зажимает рот ладонью. Пальцы дрожат. Голова опущена. Плечи вздрагивают мелко, будто от холода, но всё горячо — лицо, шея, глаза.       Тишина вдруг наполняется всхлипом. Глухим, неровным. Почти хрипом. Слёзы текут сразу. Он трёт лицо ладонью, стирает их неаккуратно, резко — как будто можно просто стереть факт того, что они есть.       С каждым вдохом — только хуже. Не хватает воздуха. Всё внутри как будто выдавливается наружу, боль ложится тяжестью, от которой нельзя отмахнуться.       И где-то среди всего этого — дыхания, всхлипов, дрожи — он выдохнул. Едва слышно, почти губами, не голосом:       — Вернись… пожалуйста…       Водитель снова посмотрел в зеркало. Не сказал ни слова, просто смотрел вперёд, предпочитая не вмешиваться.       Свет за окнами стал тусклее: машина въехала в тень от туннеля. Артур правда не хотел. Но сейчас — уже не может иначе.

***

      Кухня дышала жаром. Пахло луком — сначала жареным, потом карамелизированным, потом почти горелым. В углу трещала сковородка, выстреливая пузырями томатного соуса. Всё пространство было затянуто тонкой дымкой — смесь пара, чеснока и сладкого перца.       Джордж стоял у плиты, как перед алтарём.       Фартук (он и его достал!) сбился набок, рука в заплатанной перчатке ловко держала деревянную лопатку, другая — медленно разбивала очередное яйцо, стараясь, чтобы желток лег ровно и не растёкся. В этот момент мир сужался до неровного круга старой сковороды.       За его спиной раздался голос.       — Только не пережарь. Желток должен быть текучим, Джордж.       — Ещё одно слово — и ты отправишься в соус, — спокойно, не оборачиваясь, отозвался Рассел.       Даниэль уже сидел на столешнице, покачивая ногой. В одной руке у него был пустой глиняный бокал, в другой — кусок корки от засохшего хлеба, которой он пытался выловить со дна миски остатки зелёного масла — смесь сушёных трав и оливок, оставшаяся со вчера.       — Суров ты, англичанин, — сказал он с напускной грустью. — Я просто хочу добавить немного… сыра. Всего немного, у нас и так он редко бывает. Для настроения.       — Это шакшука, а не твой фантазийный южный омлет. Тут нет места сыру. Никакой феты, никакого халуми, никакого, прости господи, творога, — Джордж повернулся, глядя на него как хирург на несанкционированное вмешательство, и отложил ложку в сторону.       Риккардо невозмутимо вскинул бровь.       — А если я скажу, что сам повар из Яффо учил меня добавлять туда сыр?       — Тогда передай ему, что ты опозорил его семью, его культуру и чугунную сковородку его бабушки.       Старый вентилятор у стены подвывал, собирая песок и пыль, но не охлаждая ничего, только перекатывая зной с угла в угол. Кухня дышала, как уставшее животное: стены были слегка липкими от жары, а ложки в банке стучали, если кто-то проходил мимо. Джордж как раз собирался добавить немного специй и в этот момент хлопнула дверь.       Макс и Шарль вошли уставшие, пыльные, с осевшим на плечах солнцем. Ферстаппен прищурился на свет горящего пламени, Леклер медленно потянулся, потирая плечо.       — Как у вас дела? — спросил он, остановившись на пороге.       — Этот вот, — Джордж кивнул в сторону Риккардо, — Оскверняет кулинарное искусство.       — Привет, ребята! — радостно протянул Даниэль. — Голодны? Мы готовим нечто… н-е-ч-т-о.       Монегаск опустился на табурет у кухонного стола, уткнулся лбом в ладони.       — Если это шакшука — я за. Если она взорвётся — я всё равно за.       Макс прошёл мимо и мимолётно скользнул ладонью по его плечу.       — Если в ней опять будет сыр, я сделаю вид, что это французская версия, — тихо сказал он.       — Макс, не поощряй анархию, — сказал Джордж, заглядывая в сковородку. — Здесь и так её слишком много.       — А я говорю: шакшука должна быть свободной! — возразил Риккардо, уже отрывая ломоть хлеба и нацеливаясь на край сковороды, где соус булькал особенно соблазнительно. Звучало так, будто он готов начать митинг прямо здесь и сейчас.       — Как понос после твоей шакшуки, вот что будет свободным, — буркнул Рассел.       Макс выдохнул со смешком — почти беззвучно, едва заметным движением уголка губ. Шарль уловил это краем глаза и тоже позволил себе усмехнуться — нешироко, но тепло. В плечах у него что-то отпустило, дыхание стало чуть глубже.       В комнате пахло пряностями, жареным луком, тмином, звякала посуда. Они спорили — Джордж и Даниэль — о глупостях, о специях, о том, сколько зиры — это «достаточно», а сколько — «катастрофа».       Монегаск слушал и вдруг понял, как странно тяжело осознавать: всё это — этот запах, этот шум, это тепло — может закончиться. И совсем скоро.       Но сейчас — не закончилось. Сейчас было.       На плите сковорода булькала ровно, спокойно, наполняя кухню тёплым ароматом томатов и специй. Яйца в соусе шипели — почти готовы, но ещё держались на грани. Джордж не спешил снимать с огня, будто ждал точного мгновения. В помещении стояла жаркая тишина, в которой смешивались запах, усталость и ожидание. Было слишком тепло, чтобы хотелось есть, и слишком поздно, чтобы не есть.       Британец снял сковороду с огня и поставил её прямо на деревянную подставку посреди стола, аккуратно, как будто это было не блюдо, а подношение.       — Садитесь. Кто будет жаловаться — будет мыть посуду.       — Это угроза или мотивация? — спросил Ферстаппен.       — Это факт, — ответил Джордж, пододвигая тарелку к усаживающейся за стол Фатиме.       Первые куски хлеба ушли быстро: они ели молча минуту-другую — слишком усталые, чтобы говорить, слишком голодные, чтобы сопротивляться. Только когда тарелки ополовинились, Шарль откинулся назад, выдохнул:       — Знаете… Вот если скоро мы уедем, если нас реально вернут — что будет дальше?       Пауза.       — О, — сказал Даниэль, улыбнувшись, — философский ужин. Понеслась.       — Нет, серьёзно, — сказал Шарль. — Первое, что сделаете дома.       — Открою ноут и утону в бюрократии, — отозвался Джордж. — Меня ждут миллионы писем, и штук сорок отчётов о моём длительном отпуске.       — Даже не кофе с круассаном?       — Ну… может, с кофе. Будет приятно увидеть старых друзей в офисе.       — А я, — начал Шарль, сцепив руки перед собой, — Провалюсь в постель. Насмерть. Не в образном смысле — буквально. Трое суток, плед, занавески, и только вода рядом, чтобы встать, поплавать и обратно. Он прикрыл глаза, лицо смягчилось.       — Я безумно скучаю по воде. Море, бассейн — хоть ванна. Лишь бы нырнуть и почувствовать, что ты свободен от этого дурацкого песка.       — Я тоже хочу научиться плавать, — неожиданно сказала Фатима, аккуратно разламывая хлеб. — Вода страшная. Но я могу. Риккардо улыбнулся, не раздумывая:       — Научу, обещаю. Я сертифицированный борец с медузами.       Он слегка наклонился к ней, протянул руку и дотронулся до её плеча, вызывая улыбку на детском лице. Совсем как старший брат. Шарль, наблюдая это, повернул голову:       — А где ты сам первым делом окажешься? — спросил он, коротко сощурившись.       Даниэль опёрся локтями о стол, поиграл пальцами с пустым стаканом, будто вымеряя, стоит ли говорить всерьёз. Затем всё-таки ответил.       — В баре. Где мой друг-бармен, и все уже знают, что я вернулся, и никто не задаёт вопросов.       Он посмотрел в сторону — не на кого-то конкретно, а просто в угол комнаты, будто представляя себе это место. Потом снова улыбнулся, уже легче:       — У них там музыка плохая и кресла шатаются. Но я бы сейчас отдал всё за это дурацкое кресло.       За столом повисла короткая, не тяжёлая пауза.       Австралиец провёл взглядом по лицам, как будто подбирая, кого спросить следующим, и взгляд его остановился на Максе. Тот сидел всё так же, молча, водил ложкой по остаткам соуса, не поднимая головы.       — Макс? — позвал Даниэль, склонив голову вбок. — А ты?       Ферстаппен поднял взгляд. Сначала он посмотрел на Шарля, потом — на Джорджа, и в глазах мелькнуло что-то тонкое, почти тревожное. Он сжал губы, словно хотел что-то сказать, но передумал.       — Не думал об этом, — сказал он наконец. — Пока что — просто хочу дожить.       На мгновение воцарилась тишина.       — Ничего страшного, — произнёс Даниэль. — Значит, построим планы вместе. И даже Джорджа затащим в море с головой.       — Британцы уже достаточно наплавались, вам не кажется? — пробурчал Рассел.       Кто-то тихо прыснул — и за столом раздался смех, сбивчивый, но настоящий. Шарль откинулся на спинку стула, выдохнул с улыбкой, Джордж фыркнул, но не удержал выражения — уголки рта дрогнули, выдав больше, чем он, возможно, хотел. Фатима хоть и не засмеялась вслух, но глаза у неё засияли, и она прижалась к Расселу боком.       Макс более не вмешивался в разговор.       Он ел медленно. Уже не от голода — просто, чтобы не делать паузу. Снова его взгляд скользнул в сторону монегаска: тот облокотился на стол, пальцами гонял крошку от хлеба. Не говорил уже ничего, просто слушал, кивал, улыбался. Его голос всё ещё звучал в голове: я скучаю по воде.       Ферстаппен знал, что это значит. Больше, чем просто море.       А он?       Он хотел сказать: я бы просто остался здесь. Но язык не повернулся — никто бы просто его не понял.       Голландец опустил глаза. Крошки на скатерти. Края чашек. Его собственное дыхание — неровное. Он не знал, будет ли у него дом, когда всё закончится. Он не верил, что у него есть такое место, и, наверное, не было никогда.       Макс просто проглатывает последний кусок и запоминает — запах тмина, горячую кромку сковороды, лёгкие улыбки.       Этого достаточно.       На сейчас.

***