Side stories

Я голоден как волк, дорогая, Дай мне поднести к губам хоть что-нибудь, Дай мне обхватить зубами весь мир. Начинай резать, дорогая, Я хочу учуять готовящийся ужин, Хочу ощущать, как подгорают края. — Хм…ну, ты ведь сам прекрасно понимаешь, что своими поступками привёл меня к себе. Кендзяку склоняет голову в издевательском жесте, заложив руки за спину, и Гето воротит от того, что он видит на нём свое лицо. Шаман тонкой улыбкой без очевидного скалится, глаза его, как две щелки, смотрят, кажется, в самую душу. И это пугает Гето, хотя Сугуру пугаться уже было нечего — ведь он давно был безбожно мертв. — Своими действиями ты привлёк моё внимание. Это всего лишь твоё вырисовывающееся кармическое наказание: то, что я занял именно твоё тело… — Пауза и вновь более хитрый, насмешливый прищур. — И то, что через него я достал свою дочь и сделал её окончательно своей. — Как тебе с самого себя не противно? — Гето едва не выплюнул эти слова сквозь стиснутые зубы, чувствуя себя скованным в пространстве без присутствия хоть единого источника света…где он был? Куда попал? Все ещё оставался пленником внутренней темноты своего тела, либо же это и был на самом деле нарака? Кендзяку начинает выхаживать перед ним по чёрному пространству, по которому едва заметно расходятся круги от каждого его шага, словно блинчики, рождаемые скачущими камнями по озеру. — Хацумомо, может, и сильна, но даже при всех её попытках от меня отстраниться и напряженно сторониться других, чтобы о её натуре не узнали… У неё осталось всё ещё сердце ребёнка, Гето. — Он склонил с его улыбкой голову к плечу, словно болванчик, добавляя: — Я точно об этом знаю, ведь я её отец. Она сильно изменилась внешне, стала ещё красивее и более похожей на мать…но какая-то её часть, умная, пронырливая, голодная до познания нового, которая ей досталась от меня, скучала все равно именно по мне… Вопреки смерти Минато и тому, что именно я её ускорил. Поэтому едва ли я могу сказать, что мне с этого…может быть «противно», как ты выразился. Кендзяку вновь открыл глаза и остро на него посмотрел. — И раньше я не испытывал подобной…тяги или нужды в ней, если ты намекаешь на это. Я любил её, как нормальный отец, в своём старом теле. Но импульсы твоего тела очень уж смешиваются с моими мыслями, чувствами… Они перестали делать их прозрачными и простыми. И сделали всё сложным и для меня, и для неё. Ведь она видит твоё лицо, но знает, что за ним сижу я… Непростая ситуация, ребус, который, увы, однозначно решить не получится никакой из сторон. Гето напряженно на него, хмурясь, смотрел, пока не вскочил с тёмного пола, не схватил его за ворот своей же чёрной юкаты и не встряхнул, едва не шипя в его лицо. — Ты не имеешь права обвинять меня в том, что я все сделал сложнее для неё и тебя! Хацу была дорога мне, и я явно не подозревал, что моя гибель приведёт к её попаданию в твои лапы через моё тело, и что оно оттого станет для тебя более привлекательным в качестве сосуда! Как и то, что моя память, мои чувства к ней перейдут на тебя! Кендзяку молча спокойно, даже равнодушно на него смотрел, позволяя Сугуру выразить всю свою злость на него, и ни капли тому не препятствуя. Его почти мёртвый взгляд словно изучал его, просчитывал каждое его последующее действие…и от этого холодного расчёта становилось не по себе даже мертвому Гето. — Она ведь твоя дочь, — пытался вразумить его он. — Технически и генетически в этом теле Хацу мне больше не дочь. Так что это делает все существенно проще с точки зрения биологии и последующих возможных проблем, которые может наша близость принести. — Он отвел взгляд в сторону, словно задумчиво. — Другой вопрос, что ментально я все ещё для неё, как отец… И сам полностью не свыкся с тем, что меня потянуло к собственной дочери. — Кендзяку перевел взгляд обратно. — Но, впрочем, чего тебе об этом беспокоиться? Он с резко выросшей на его лице жуткой улыбкой похлопал Сугуру по плечу, опуская его под черную воду, на которой они стояли, надавив ладонью на затрагиваемое место. — …ведь ты уже давно мёртв, Гето. А она теперь моя. Как и должно было быть когда-то ещё очень давно…целых четыре года назад. Сугуру хотел бы воспротивиться, хотел бы помочь, хотел бы что-нибудь сделать…но «чёрные воды» его собственного сознания захлестнули его с головой, топя под собой и не давая возможности, чтобы хотя бы один раз быстро всплыть и вздохнуть.

***

Все это было неправильно. Она прекрасно это понимала. И лучше всего из них двоих, ведь отец смотрел на происходящее с совершенной иной, изощренной его мышлением и исключительными понятиями точки зрения. С общепринятой же он ей не был более физически отцом. Если она боялась порицания общества, то его не будет, ведь все всё ещё думают, что он Сугуру Гето, кто не знает его совсем близко, как она и Чосо, например. Но он знал, что дело было не в этом. И что Хацу было плевать на чужое мнение. Её волновало совершенно другое — то, что, понимая, с кем она теперь спит, она все ещё узнавала в нём своего отца. Она отдалась своему собственному отцу, хоть и осознавала, что чувства были вызваны его нахождением в теле Гето. Сугуру…она по нему так скучала. Хацумомо хорошо помнила, как последние дни до его гибели были преисполнены особой нежности между ними двоими, будто он все же поверил её предсказанию и знал, что живым со своей «специальной миссии» не вернётся… Она ничего же и вовсе об этом не знала, пока ей не позвонили Мимико и Нанако. Они же обе в слезах к ней прибежали на квартиру, и Хацумомо там их спрятала. Она никак не могла добиться от них чёткого ответа, что случилось, кроме того, что Сатору Годжо убил господина Гето, но Хацу…по глупости, — и из-за глубокой привязанности к нему, — сразу не поверила этому. Будь иначе, послушай она их более внимательно, не стала бы потом искать его по местам схоронений, о части которых она знала. И не закончила бы в том самом кафе, прийдя в момент собрания проклятий и…нет, не Гето. Её отца, как оказалось, который сидел во главе всей этой компании. Она узнала его сразу же по шраму, не могла не узнать. Хацумомо охватила дрожь, её рот наполнился горечью, но какая-то её часть, — проклятая, возможно, с которой она так отчаянно боролась и старалась не давать ей по каждому поводу выход, — потянулась к нему обратно. Вопреки всему. Убийству матери, захвату тела её и вправду погибшего мужчины… Эта часть всегда скучала по нему и влеклась к нему. — …отец. На её глаза выступили злые слезы. — Ты сделал это специально? Ты специально занял именно его тело, чтобы я потом на тебя сама вышла, либо же ты через его память вышел на меня??? Она знала особенности его техник. Знала многое о нем самом, и не удивилась бы, будь это частью его огромного плана по захвату её обратно в свои сети. Как бабочки, на чьи крылья набросил паутину огромный паук. Но едва ли она была бабочкой, а он пауком. Он был огромным чёрным ядовитым змеем, а она на его фоне маленькой юркой белой змейкой, которую он все пытался держать поближе, а Хацумомо от него все рвалась подальше. Потому что боялась. И потому что не хотела помогать ему в его ужасных планах. И потому что он убил маму. А Хацу так любила Минато… Кендзяку полагал, что образ матери казался Хацу более светлым, потому что она многое о ней не знала. И пусть так и остаётся. Ни к чему добивать дочь ещё тем, что её мать была, на самом деле, сластолюбивая ксенофилка, которая любила сношаться с проклятиями и с ним самим. Конечно, будь иначе, он бы не уговорил тогда Минато на эксперимент, но…когда Хацу родилась, он очень надеялся, что она вырастит в нечто большее, чем была её мать. И она выросла. У Хацумомо были его глаза, его острый ум, его стойкость и внутренняя тлеющая, хорошо скрытая искра и страсть к чему-то неизученному; она была подобна ему, только вылеплена иначе. Плоть и кровь, которая ему уже некоторое время не принадлежала напрямую. Но в душе и голове…дочь все ещё была связана с ним. Она по нему тосковала, как бы ни противилась этому, ведь она в детстве так его любила…ни один отец не мог бы быть счастливее, чем он, ведь Хацу посвящала когда-то весь свой ребяческий, нежный трепет и любовь в основном только ему. И вот ей было теперь 20. Он был и вовсе в теле того, кто был её любовником. Ситуация стала настолько сложной, что и не описать… Он видел на лицо конфликтующие сердце и голову. Ведь сердце тянулось к нему, — к ним обоим? — а голова понимала, что в теле Гето сидел её отец. Сугуру же в этой оболочке больше не было. Но змея не собиралась пока скидывать свою новую кожу, время ещё не пришло, и потому ей оставалось только смириться, что на неё будет смотреть одновременно родственное и «не» лицо. Глаза, которые раньше были наполнены теплом, а сейчас были преисполнены тёмного огня. Хацумомо не нравилось и пугало, как отец на неё теперь смотрел. Словно хотел разодрать её на кусочки. И в то же время иногда так нежно, что у неё щемило сердце и позорно хотелось отказаться от всей своей неприязни к нему, бросившись вновь в его руки, как раньше. Она вот уже четыре года была без этого, если не считать мужчин, с которыми она была близка в интимном смысле, и она скучала по ощущению родственного тепла рядом. Но далеко не это было причиной, почему она не смогла сбежать в тот день из кафе. Ей попросту не дали, а от большого количества стресса Хацу не смогла предсказать точные действие проклятий отца. И её схватили. Он, прихватив её за челюсть и пригвоздив к стенке, низко склонился с немигающим взглядом к её лицу. Хацумомо, давя в себе дрожь, застыла перед ним, не имея возможности пробраться обратно к выходу. Хотя он был так близок… — Ты пойдёшь с нами. Хочешь ты того или нет, Хацу, но ты будешь участвовать в моих планах. Я и без того дал тебе время подумать аж на четыре года… И оно наконец закончилось. — Кендзяку непозволительно близко склонился к её лицу. Хацумомо, глядя в его глаза своими, круглыми от ужаса и сдерживаемой паники, не разрывала молча зрительного контакта. — То есть попытки преследования, это была твоя «подачка» и «отсрочка», да? — не выдержав, всё же прошипела злостно она. Кендзяку хмыкнул чуть раздраженно, вновь прихватив дочь снизу ладонью за челюсть сильнее. Его кончик носа едва не касался её, когда он вновь с ней заговорил. — Не дерзи мне, тебе это не идёт. — Я не буду тебе помогать, даже не проси. Хоть заставляй, хоть нет, я тебе не поддамся. Он закатил с тихим стоном глаза. — Своим упрямством ты напоминаешь мне свою мать. — Кендзяку недовольно посмотрел в глаза Хацу, прежде чем, спустя небольшую паузу, чуть смягчился, когда его большой палец проскользил под её нижней губой. Он взглянул на это движение, на то, как подпиленный ноготь приподнял розовую, налитую немного кровью плоть чуть выше, а потом поднял глаза обратно вверх. Хацумомо едва заметно поморщилась, потому что от давления ей было некомфортно. Она с прищуром и сведенными вместе бровями тоже теперь смотрела прямо на отца. — …я тебе больше не дам одной скитаться от меня подальше, ясно тебе? С твоим потенциалом и твоими способностями. Ты теперь будешь на моей стороне. — Кендзяку склонился ближе и обжёг выдохом её щёку. — Поняла, дочка? Хацумомо, словно приклеившаяся к стенке, скосила из такого положения глаза, глядя в карие радужки уже не Гето, когда по её щеке стекла единственная слеза в этот момент. — Ты убил маму…я ни за что на свете не стану тебе пособничать в твоих грязных делах после этого. И даже если бы она была жива, всё равно не стала бы! Потому что я не такая, как ты! Я не хочу никому вредить! Кендзяку старался сохранять терпение, глубоко вздохнув и чуть отстранившись от неё. — Ты ведь понимаешь, что я должен был избавиться от неё. От её пагубного влияния на тебя… — Хватит! — Она попыталась убрать его руку с лица и оттолкнуть. — Не желаю ничего из этого слышать! Хватит нести весь этот твой излюбленный бред! Хацумомо впервые на его памяти так расвирепела при нём. Она сорвалась. — Пагубного влияния??? Её??? Это она меня из вас двоих учила быть человеком, а не ты! Если от кого исходило и хорошее, и одновременно пагубное влияние, так это всегда было от тебя, отец! — Вот именно! — не сдержался уже он, повысив немного голос, отчего она вздрогнула и сильнее вжалась в стену. — Именно, что человеком! Но ты забываешь одно, Хацумомо: у тебя тройственная натура и тройственная сущность! Принимая лишь одну свою часть, ты многого в жизни не добьёшься! А я всегда тебе этого только и желал, ведь я видел, что из всех них… — Он снова стиснул её щеки пальцами: указательным и большим, заставляя на себя смотреть. — Твоих «братьев» и «сестер» ты получилась лучшей! И обладала большим потенциалом, чем все остальные! Она, тяжело дыша, как и он, от гнева, не сводила с него горящих злостью глаз. Успокаиваясь, Кендзяку уже ровнее добавил. — …И я желал, чтобы ты вошла в этот новый мир, который мы построим, со мной. Я этого искренне желал, ведь ты больше всех из моих детей мне напоминаешь меня самого. Ты — моя на генетическом, кровном и ментальном уровнях, желаешь ты то признавать самой себе или же нет. — Он сбросил наконец ладонь с её лица, глядя на неё острым прямым правдивым взглядом. — И я всегда был к тебе привязан так же, как и ты ко мне. — Если бы ты и вправду меня любил, ты бы оставил меня в покое и отпустил… — Хацу сквозь зубы уже тише процедила эти слова, когда слезы сильнее заполонили её глаза. — И оставил бы маму живой. Кендзяку со смешком, глядя на дочь, убрал растрепавшиеся от её недавних отталкивающих ударов темные волосы от лица. Хотя последние её слова…заставили в нём словно зашевелиться притупленное чувство вины, которое он не испытывал, как такового, по отношению именно к убийству самой Минато…а к порожденной этим событием в их жизнях реакции дочери на него. Для него это было самой большой редкостью. Ведь обыкновенно он был безжалостен и на самом деле, в большинстве случаев, глух к чувствам других. Но к её боли полностью индеффирентным он оставаться не мог, как бы ни пытался…И это говорило ему же, что он был по-настоящему привязан к ней больше, чем к кому-либо из ныне живущих существ и людей, вместе взятых. — Нет. Как раз именно если бы я тебя не любил, я бы оставил тебя одну, не искал бы и дал делать то, что тебе хочется, чтобы ты упустила все предлагаемые жизнью и мной тебе перспективы, когда ты можешь и достойна большего. И я тебе этот путь покажу, даже если это придётся сделать насильно. — На последних его словах Хацумомо ощутила знакомый скручивающий спазм в самом нутре, когда отец надавил на неё и взглядом, и голосом. Из всех проклятий в основном заметнее всех на них косо поглядывал Чосо, потому что возросшее собственническое поведение отца в присутствии сестры его удивляло. Хацу, конечно, всегда была его любимицей… Но до такого никогда ещё не доходило. В прошлом теле он точно любил её, как отец. А теперь, казалось, тело Сугуру Гето слишком сильно повлияло на него…и вместо того, чтобы противостоять соблазну и сопротивляться, он, следуя лучшим заветам Оскара Уайлда, поддался им. Ведь в их выходящей за рамки всего дозволенного ситуации игра шла по совершенно иным правилам. Да и едва ли это была игра… Чосо хорошо знал Кендзяку. Он выглядел и вправду так, будто почти полностью вышел из роли отца для Хацумомо и полюбил её в новом облике уже, как женщину. В понимании и извращенном уму древнего шамана это было…даже естественно. Что он участвовал в её зачатии и обратно её к себе, не в свои руки, но все же Хацумомо вернул. Ведь она была его дочерью. И она была из-за этого «его» во всех других смыслах тоже. Он всегда считал её лучшим из своих творений среди гибридов, и дело было не только в её редком выведенном даре. К ней одной из них всех он питал отцовские теплые чувства поначалу…пока попадание в тело Сугуру Гето всё окончательно не запутало, сменив на другую ступень эти самые чувства. Одновременно возвысив их и сделав низкими с чужой моральной точки зрения. Впрочем…мораль для Кендзяку вообще мало что значила. В его глазах, как и чужое мнение, она не имела веса. Хацумомо же была невыносима мысль, что, скучая по отцу, но, получив его в теле Гето, словно в едином комплекте, она позволила чувству любви к одному и другому…слиться и спаяться в нечто единое. Это было извращенно. Это было неправильно. Так было быть не должно, но жизнь нередко идёт по той самой кривой дорожке, о которой ты меньше всего её просишь. Судьба сыграла с ними жестокую шутку. Она бежала от отца, но вот он нашёл все равно способ, как вернуть её… Хоть первоначально тело Гето ему нужно было без привязки к ней до определённого момента, пока он не выяснил, что они были в отношениях. Тогда план возник сам по себе, как дочь вновь возле себя, уже совсем иным способом, удержать. Она хотела его любви, с самого детства она к ней привыкла, но получать её во взрослом возрасте, возвращать таким способом, Хацу вовсе не желала. Тем не менее, когда при их более интимном разговоре на базе, куда её привели, он взял её снова за подбородок, она застыла, чувствуя странные тянущие ощущения в самом низу живота. Это была реакция на тело Гето, пыталась убедить себя она. Естественно, на него… Но почему её тогда заводила по-странному мысль, что там, за его оболочкой, находился дух и буквально мозг её отца? Господи… Сколько она пыталась сопротивляться своей проклятой стороне, но ту тянуло к отцу с немыслимой силой. Человеческая и вправду была похожа больше на мать, — и Хацу хотела в хороших моментах быть на неё похожей, — однако отец, пока помогал её вырастить, сделал все, чтобы дочь немного, но была похожа на него. Он этого очень хотел. И какая-то её часть все же этому поддалась. Ведь ему это удалось. Интересно…насколько эта часть была большая? Больше, чем мамина? Хацу надеялась, что нет, ведь отец был бесчеловечным. А она не хотела вредить людям. Она могла, но она совершенно этого не хотела. Она видилась ему неядовитой змеей, которая кусала только для виду, чтобы напугать того, кто представлял в её глазах опасность. Но она не умела впрыскивать яд в других, подобно ему, делавшему это профессионально на протяжении многих веков как. — Ты правда думала, что твой маленький милый побег отворотил меня от тебя? О, милая… — Его большой палец заскользил по её нижней пухлой розовой губе, и Хацумомо застыла, выпучив на него шокированно глаза, как делают обычно смешные ящерицы в пустыне. — Я никогда не переставал тебя любить. Поэтому и пытаться вернуть мою благосклонность тебе и не нужно. Тебе нужно… Он наклонился ближе к её губам, чуть прихватывая ладонью теперь под челюстью. Почти как в том самом кафе. — …только меня и слушаться, вот и все. Сделать то, что потребуется. Ты ведь можешь побыть для отца хорошей девочкой хоть немного? Хацумомо враждебно сощурилась, переходя на сдержанный шёпот. — Я никогда не буду помогать тебе. Никогда. И ни при каких обстоятельствах. Я уже говорила об этом. И буду повторять это ровно столько, чтобы до тебя наконец-то дошло. Кендзяку расплылся в широкой насмешливой улыбке. — Думаешь, у тебя есть выбор? — Выбор есть всегда, отец. Он был у неё и потом, когда он повёл ладонью изучающе по её правой линии челюсти, следя интенсивно за своими же действиями. — …ты сильно выросла. И с возрастом особенно внешне стала похожа на мать. Взгляд его вернулся к её глазам. Он заметил…дочь покраснела от его близости, слов и действий. — …но глаза у тебя все ещё мои. Не такие же по цвету, но по содержанию — да. Она могла не поддаваться. Не давать ему целовать себя, когда истончившаяся черта дочери и отца стала стираться. Он заметил, что она все равно реагировала на тело Гето, пускай получала касания от своего отца. Или же реагировала на отца, касавшегося её руками Сугуру? — Хацумомо, я должен спросить тебя. Он уже видел ответ заранее по её глазам, но все же не мог не уточнить. — У тебя остались…сугубо семейные чувства ко мне…или же?.. Это было невыносимо слушать и уж тем более отвечать. В такой эмоциональный миксер её мог посадить только он, где ничего не было однозначно. Нажимал на кнопку для «взбивания» всегда тоже именно её отец. Только в его присутствии такое безумие могло произойти. Только на его лицо могло буквально нарасти, как маска, лицо её умертвленного возлюбленного. Как она могла любить все ещё бездуховное тело Гето, если оно было уже пусто? Значит, она любила и того, кто сидел в нем, раз реакция на него шла искренняя и соответствующая. Когда из глаз Хацумомо в этот момент потекли слезы, она ответила честно: «я не знаю…». И Кендзяку принялся сцеловывать слезы с её щек, — нежно, ещё нежнее, чем это делал Гето, — стирая те заодно и пальцами. Его шрамированный лоб после прижался к её лбу, когда он к ней склонился. Она точно осознала тогда, что судьба над ней жестоко издевается — сначала отняла у неё мать и отца, а затем и Гето, но вернула отца в нем же. Это было несправедливо. Хацумомо обняла отца и взялась за юкату, принадлежавшую Гето, с такой силой, словно боялась упасть и знала, что упадёт, если отпустит. Если только разожмет пальцы. Но и если она продолжит стоять в его объятиях, она упадёт ниже. Намного ниже. Уже начала, когда губы отца нашли её, измазанные частично в её же слезах. Солёные, мягкие…они легко поддались, стоило Хацумомо самой перебраться ладонью и пальцами на его затылок, распуская при том длинные чёрные волосы Гето, которые она так любила в минуты задумчивости перебирать… — Вор. Это слово слетело с её губ прежде, чем Хацумомо вновь его поцеловала. Оборотень, носитель чужой кожи, лжец. У неё ярлыков для отца было подготовлено достаточно, но она, с полным их наличием на руках, не осмеливалась до конца те на него навесить. При том полностью понимая, кем он является…почему и как он таким стал. Хацумомо обманывалась им в детстве, а потом она увидела его безо всяких прекрас, но её проклятая, более сильная часть, как считал отец, все равно за ним закрепилась. Льнула к нему, и он дал ей выход, когда заглянул в карие глаза дочери, чуть посветлевшие, словно хмель, и преобразившиеся за счёт сузившихся, как у кошки, зрачков. Она хорошо помнит, что потом они нашли друг друга в спальне. Дом, который стал для них базой, находился глубоко в лесу, поэтому едва ли они своими громкими звуками будут кому-то мешать, кроме птиц, зверей и…проклятий по соседству, которые точно утром будут на них не без смешанных эмоций смотреть. Но больше всего Чосо…ему до сих пор было дико, во что взаимоотношения сводной сестры с отцом превратились. Хацумомо все ещё было и самой очень странно… Касаться хорошо знакомого, отзывчивого её рукам тела Гето, продавливать его эрогенные зоны, трогать их, целовать, пощипывать…но даже через стоны она слышала реакцию отца. И видела его. Она видела его. Появившаяся в её руках власть над ним и его желаниями, а не наоборот, не пьянила её. Хацумомо вовсе не хотела возвращать его любовь так обратно, она уже думала об этом, но события…сложились как сложились. И потому она все равно упивалась и купалась в его любви, в его реакции, потому что она была желанна ею от отца…хоть в каком-то виде. Она и вправду тосковала по нему. Сейчас она поняла это особенно сильно, когда он лежал под ней, распластавшийся в раскрытой юкате и развязанной кашае. Когда она целовала его то в шею, то в ключицы, то оглаживала внутреннюю сторону бёдер, то умело проводила ладонью по всей длине его стоявшего уже вовсю члена, Хацумомо изученно царапала легонько, но приятно грудь Гето, получая следом стон своего отца. Нет, все же власть над чужой душой умела пленить, когда ты сам был падок на изучение чего-то нового. Он в теле Гето — это было что-то новое, что она с присущим обычно ему, Кендзяку, любопытством изучала. Вроде бы реакции все те…и одновременно не те все же. Мозг вновь сходил от этих противоречий с ума, но низ живота более чем отчётливо давал знать — она хотела трахнуть своего же отца, и как бы это ни было сейчас неправильно, Хацумомо неожиданно с этим смирилась… Она себя не обеляла. Могла бы попытаться тем, что была сконфужена и сбита с толку его поведением, тем, что в нем проскальзывали привычки Сугуру, смешанные при том с его собственными, которые её обратно привлекли и насильно вытянули из неё реакцию. Но её никто не заставлял так реагировать, хотя этого и стоило ожидать. Это было естественно, потому что она любила Гето. И противоестественно, потому что через него же она полюбила её отца. Когда он оказался над ней сверху, Кендзяку, вдавив дочь буквально в постель, брал её с таким остервенением, как будто давно уже хотел это сделать. Она была такой склизкой внутри, влажной, тугой, горячей, что он ощущал себя погружающимися пальцами в очень плотный цитрусовый фрукт, собирающий самую сладость из его середины. Хотелось прильнуть ртом и надкусить, вобрать больше вкуса, сожрать; Кендзяку так и сделал после того, как взял её грубо и в несколько жестком быстром темпе в миссионерской позе, пустившись после вниз открытыми долгими влажными поцелуями по её животу и ниже, собирая выступившие капли смазки, смешанные с его не дающей в этом теле рождения спермой. Или дающей? Раз на раз не приходилось, хоть его присутствие в трупе делало тот вроде бы как вновь живым. Но если тот лежал дольше трёх дней, возможность зачатия детей из него пропадала. С Гето их прошло всего пару…Так что всё было возможно. Сейчас он об этом особо не думал, кроме того, что в голове, как бьющаяся кровь в виске, стучалась иная мысль — даже если Хацумомо после этой ночи или последующих забеременеет от него, он вовсе не будет против. Более того, он очень даже будет «за» — её мощная генетическая составляющая, скрещенная с генетическим наследием Гето, на выходе могла дать очень сильного ребёнка…или даже двух. И эта идея, как и её исполнение, заставило его ещё более усиленно в третий раз вдалбливаться в неё сзади. Он чувствовал, как она все сильнее под ним истекала, как будто неправильность и некоторая «порочность», — по обычным меркам, которые он так ненавидел, — происходившего её заводила ещё сильнее, чем обычный секс с Сугуру раньше. Словно ей нравилось выступать сейчас объектом для желаний собственного отца. Разум мог сопротивляться, биться над этой мыслью, заниматься самообманом и пытаться от неё отстраняться, сколько угодно, но тело…тело сдавало её сейчас сполна. Оно не врало в таких ситуациях нисколько. Он мог её ублажить намного лучше, чем он, и он все для этого и делал сейчас. — Отец!.. Её пальцы с такой силой сжимали одеяло под их извивающимися в диком страстном темпе телами, когда он проникал в неё последние несколько раз особенно быстро и усиленно, сжатый её ребристыми тесными вагинальными стенками, что ткань под ними порвалась. Хацу звучала то надрывано, то почти слезливо, то очень высоко и нежно от получаемого удовольствия. И потому он раз за разом кончал именно в неё, насколько позволяла выдержка тела. Обычное мужское тело позволяло это сделать до 2-3 раз, но более крепкое и усиленное тело мага позволяло кончать и до 7. С телом Сугуру получилось около 5 раз. Они всю ночь тогда прозанимались сексом. Утоление плотского желания утонуло неожиданно в проснувшейся настоящей страсти и посторгазменной нежности. Они говорили потом о Минато…о том, что Хацу с детства ощущала, хоть и бессознательно, что отец не любил мать, но не могла то выразить в словах. Как бы он ни пытался это скрывать, она это ощущала, что в их семье он любил лишь её саму. И он…неожиданно начал извиняться за это. Что пустил демонов уже в её детский сад, заставив побиться сладкие персики, которые она скрывала от них. Когда же она выросла, он и вовсе его сам же разрушил. От невинного сада с момо не осталось и следа, хотя Хацумомо даже после интимной близости им ощущалась…как-то иначе, чем все остальные. Ближе. Любовнее. Его грызла странная глупая почти по-человечески доступная пониманию мужская ревность, что она была с кем-то до него, но, копаясь в памяти Гето, к нему он её и ревновал, и в то же время и нет. Ведь его память частично ощущалась теперь, как своя, хоть Кендзяку и разделял себя и свой новый сосуд. Он и вправду любил её. И как дочь, и одновременно как женщину. Парадокс. И лгать там, где все было узнано, больше не было смысла. Поэтому Хацу и попросила его больше ей не врать. Она ведь видела его насквозь. Он думал о том, что даже в страсти Хацу была похожа на него. Его маленькая копия, родившийся внутренний клон, но с разбавленным содержимым из мягкости Минато и её внешности, которую он в ней не особо любил (иногда даже ненавидел), но в дочери не мог не примечать. Возможно, Кендзяку хотелось бы, чтобы дочь своей проклятой части окончательно сдалась. Чтобы она осталась рядом…чтобы он мог её оберегать и использовать не как не мыслящий инструмент, но как ту, кто помогла бы ему сознательно. Если бы она только понимала важность его планов… Она вновь просила его, если она и вправду была важна ему, отпустить её. Он вновь же сказал, что как раз из любви к ней не отпускает. Чтобы она больше не скиталась одна, и чтобы он мог наконец снова о ней позаботиться. Они ведь четыре года не виделись… И Кендзяку очень по ней скучал. Но поступил по отношению к ней и вправду, как близкий любящий родственник, вовсе не он, а… Чосо. Чосо знал её совсем мало и больше опосредованно, он пару раз видел её в присутствии отца, когда Хацу была ребёнком, однако старший сводный брат относился к ней единственный теперь теплее и приемлемее из всей их проклятой (буквально) семьи, как родственник. Для Чосо…была важна родня, и пускай Хацу не успела с ним установить крепкую семейную связь, он не желал ей зла. И не хотел, чтобы отец и дальше тянул её этой пагубной связью к себе и удерживал возле себя. Чосо видел, сестра будет рваться с этого короткого поводка. Она никогда не оставит попыток сбежать, и к чему их провалы приведут по итогу, было страшно представить. Ведь даже вековое терпение Кендзяку было не безграничным, как и его лояльность к ней. Поэтому на утро, когда она попыталась в четвертом часу прорваться через барьеры, но не смогла, Чосо помог ей уйти по обходным подземным путям. Кендзяку оказался прав — она была и вправду похожа на него. И потому она поступила умнее, оставив его и лишь сделав прошедшей ночью вид, что сдалась. — Почему ты мне помогаешь?.. — …потому что ты моя сестра. Ей было жаль снова бежать от отца. И от новообретенного полноценно брата. Но остаться Хацумомо тоже не могла: и это понимала и она, и Чосо. И потому, подержав на последок его руку в своей и огладив большим пальцем его костяшки, она сразу же сбежала по открывшемуся туннелю, оставляя брата одного. Утром Кендзяку впервые выглядел на памяти проклятий так злым и едва сдерживающим себя в руках. Поглядывая пилящим взглядом на Чосо, он догадывался, кто мог быть наиболее снисходительным к их общей родственнице, но у него не было доказательств…и Чосо ему все еще был нужен. В его устранении из-за накативших эмоций не было бы никакого смысла. Даже если руки очень чесались. Даже если хотелось открутить ему его голову за то, что он, скорее всего, сделал. Едва ли Дзёго, Ханами, Дагон или Махито на это бы пошли. Однако потом древний шаман старается выдохнуть спокойнее. Глядя перед собой, не на вытянувшуюся «линейку» проклятий, Кендзяку размышляет о том, что дочь, вероятно, сама к нему более не вернётся…упрямица. И вправду в этом плане она тоже пошла вся в мать. Не хочет признавать очевидного, что её потенциал больше всего мог бы раскрыться рядом с ним. И что дозированно проявляя свою проклятую часть, она полетных вершин не добьётся. Но…впрочем, не стоило забывать, что это всегда ему летать на них с ней хотелось. А не ей с ним, как ему думалось когда-то, когда она только росла. Хацумомо желала простой более-менее спокойной жизни…и это со всем багажом знаний и силами, что он ей подарил. Несправедливо и глупо? Да, но не удивительно. Убив неосторожно Минато на кухне, он сам вырвал у дочери из-под ног главную почву, что её тогда держала. Себя самого, разрушив его старый образ любящего отца в её глазах. И заставил искать новый… По его мнению, найденное не было лучше предыдущего и более-менее размеренная жизнь сначала в одиночестве, а потом с Гето и его девочками почти убила в ней её потенциал. И разбудить его обратно было дано только ему одному. Но для начала её нужно было вновь попытаться поймать и вернуть обратно.