Side stories

И древняя религия затягивает песнь в узости твоих вен, Некий звериный инстинкт снова даёт о себе знать, И я столь глубоко ранен, что едва ли дышу. Ты задаёшься вопросом: почему мы столь жадны до хоть какого-то освобождения? Уставшие быть осторожными, уставшие от недвижимости… Дайте же мне что-то, что я могу сломать…что-то, что я могу убить… Удар молнии, упавшее дерево, И я так боюсь, пожалуйста, не дай этому отыскать меня! Но ты не можешь убежать от себя, И я столь до страшного бессилен, ох, не смей напоминать мне! И да, это древняя религия, но порывы всё те же, Желание выйти за пределы плоти, желание избавиться от боли, И твой проблемный герой возвращается к шестому сезону, Когда тьма опускается, это мой самый любимый мотив. И я ранен столь сильно, что едва дышу, Ты удивлена, почему же мы голодны до хоть какого-нибудь освобождения? Наблюдая за тем, как я волочусь на четвереньках И скребусь в Небесную дверь. © The Old Religion, Florence + The Machine. Нана вспоминала своих врагов даже уже в новом времени. Мысли о них…не могли её не посещать. И пускай она почти не думала о Сукуне, периодически то его слова, то его долгие пристальные голодные взгляды, останавливавшиеся когда-то на ней...Нане мерещились при определённых ситуациях, работающих, как спусковой крючок, для воспоминаний о том, что он ей вещал и чем пытался забивать ей голову. «Какой смысл спасать тех, кто однажды избавится от тебя вне зависимости, поможешь ты им убить меня или кого-то ещё, аннигилятор? Какой прок таких защищать? — Его ухмылка была остра и резала хуже любого проклятого клинка, способного обойти даже технику «Бесконечности» Сатору. — Ты ведь и сама осознаешь лучше других по примеру своей дальней родственницы, что ты всегда была…и всегда будешь представлять опасность в глазах иных магов, пока ты сама остаёшься жива». Она помнила, как он близко тогда к ней подошёл, появившись столь же внезапно, сколь это делали обнаруженные при вскрытии старой кровли в уже холодную пору бумажные осы (он делал так всегда). Помнила, как он над ней склонился, сверкая темно-винными глазами…и практически перешёл на шёпот, при том не сводя с неё долгого взгляда. «…я вот на их счёт не обманывался с самого моего появления на свет. Они боязливые твари, которых только и остаётся что ставить на место силой. Не сделаешь этого ты, сделает кто-нибудь другой. Но тебя ещё и до прихода кого-то иного могут сожрать, если ты будешь зевать и упускать возможности отбиваться…либо не возьмешь предусмотрительно контроль в свои руки первее». Нана сделала от него шаг, напряжённо сощурив глаза, как будто проклятие отпрянуло от земли, на которой стояла заговоренная исключительно против неё завеса. Его слова пугали её тем, как они копошились у неё в мозгах, цепляясь её же страхами, и Сукуна видел это… Она, может, и многое в плане давления умела выдерживать (и физического, и морального), не являя своей истинной реакции на услышанное, но за редким исключением взгляды всё же выдавали её. Они были столь мимолетными, эти мгновения, когда её эмоциональная оборона давала трещину, что, не вглядываясь в ту внимательно, можно было и вовсе получающийся эффект мимо себя пропустить. Его это в ней, порой, восхищало. То, как уверенно она не позволяла уводить у неё почву из-под ног. Если что и могло уже вызывать в Двуликом на тот момент уважение к ней (либо хотя бы что-то близкое к тому), так это именно что данная особенность. Сукуна обхватил внезапно лицо Миямуры указательным и большим когтистыми пальцами левой руки и, сдавив практически болезненно, склонился ниже, выдыхая прямо близ её носа. Нана сфокусировала на нём более опасливый взгляд… Он должен был понимать, что она могла призвать Мура в любой момент уже даже тогда, как и могла оставить его без проклятой энергии на время… Возможно, поэтому Двуликий с ней только и делал, что говорил. Вреда он в тот вечер их беседы так Нане и не причинил. «…ты задаёшься вопросом, почему кровь в твоих венах гудит и требует разрушения ничуть не меньше, чем моя, да? О, это весьма простой вопрос — аннигиляторская сила, как я понимаю, то ещё, на самом деле, бремя. — Большой палец с острым чёрным когтем медленно проскользил под её пухлой нежной розовой губой, никак её не подпирая и не касаясь… Только трогая ямку под той, что отчего-то ощущалось даже более эротично, чем если бы он прямо сейчас вжал её в стенку и со всего размаху врезался в её рот своим… А ведь у него имелось уже к тому часу подобное нереализованное желание. И уже довольно-таки давно. Но Ремён его умно поостерёгся, понимая, что тогда диалог завершить не получится от слова совсем. — Тебя тянет изничтожать плохих магов, с точки зрения вашего правила баланса, как тянет меня самого к сражениям на уровне инстинкта. И это, полагаю, их и пугает в тебе сильнее всего». Он зацепил вновь её глаза своим острым, преисполненным особого насмешливого жестокого понимания взглядом. «…Бескомпромиссное понимание, что ты видишь их и знаешь, порой, лучше, чем они знают себя сами. Либо больше, чем другие должны о них знать. Ведь ты не можешь пройти мимо того, в ком чувствуешь смещение к негативным нарушениям. В тебе, как бьющий дотаку, и, поверь мне, я это уже не один раз замечал из тела мальчишки, — Сукуна выпрямился обратно, убрав от неё свою ладонь, и запихнул более привычным жестом руки в тёмные карманы штанов Юджи, что позволило Нане вновь свободнее дышать — …просыпается желание запечатать кого-то, кто выбивается из концепции мира яркой отрицательной аномалией». Он сверкнул проявившимися клыками в широкой хищной улыбке. «…поверь, девочка, мне хорошо это знакомо. Желание совершить убийство, почти не поддающееся контролю. Как желание растерзать кого-то более слабого перед собой, потому что ты — хищник. Потому что это часть твоей природы. Так и с тобой так же. Ты как охотник, держащий ружьё наготове, у которого вечно будут чесаться руки отстрелить лишнюю пару зарывающихся на скот вместо оленей волков». Нана почти беспомощно свела брови вместе, не перебивая его…и одновременно внимательнейшим образом слушая. От слов Сукуны внутри всё странным образом холодело и сжималось… И это у неё, которая обычно привыкла пускать по боку всё, что бы он там ни нёс. Но не в тот раз. «Этим мы с тобой и похожи. И хорошо бы тебе подумать. — Он проследовал от кинотеатра, в котором аннигилятор и мальчишка смотрели до этого странный потешный фильм, дальше по улице, оставляя Миямуру чуть позади себя. Куда его понесло без неё, один Бог ведал, поэтому Нана, мгновенно протрезвев и сбросив с себя возникшее навождение, вызванное словами Двуликого, потянулась вслед за ним для сохранения хлипкого контроля над ним…и ситуацией. — …на чьей стороне ты в конце будешь, когда будут производить расчёт и выбор победителей и проигравших». Он посмотрел на неё поверх плеча Итадори и верхним, и нижним глазом, опустившимися один за другим медленным движением в нижние уголки глазниц, отчего Нану пробрало жутью. Но она не показала этого. Лишь посильнее впившись пальцами во внутренние стороны ладоней, Мимямура после прошла быстрее вперёд, выравниваясь с ним в шаге. «…ты слишком ошибаешься в степени нашей похожести», — жёстко пробормотала она, одергивая заведомо его дальнейшие возможные поползновения к развитию данного разговора. Сукуна наигранно округлил глаза, разулыбавшись только шире. «…по этой, видимо, причине, маги боятся тебя иногда впереди, а иногда и после меня. Именно что от нашей не-по-хо-же-сти. — Он пальцами выделил каждое слово в отдельные кавычки, процедив их через частично вострые зубы, после чего грубо рассмеялся над ней. Но смех его так же быстро стих, как и возник, когда глаза Сукуны вновь жёстко опустились на девчонку сверху вниз. — Не неси всяческий вздор. Ты вовсе не глупая и не недальновидная девица, чтобы игнорировать настолько очевидную опасность лишения тебя головы по итогу нашего возможного сражения, когда то случится». А оно случится, читалось в его вновь ставшими голодными и пристально застывшими на ней глазах… Обязательно случится, и ты сама ведаешь об этом не хуже меня. Так будь готова, девочка. Если тебя не растерзаю я…то это сделают они, не будь ты на чеку. Нана, удивлённо сморгнув с нахмуренными бровями…спросила у Сукуны после тихо. «Ты что…волнуешься за меня?..» Возникла тишина. Да такая, что её смело можно было назвать гробовой. Сукуна, постояв какое-то время прямо и просто без слов молча поглазев на Нану двойной парой глаз…будто на какую-то диковинку, привезенную из-за границы Японии, после с тихим, не отрицающим ничего смешком заметил, отвернув лицо. Его медленный, величественный шаг возобновился. «…вот ещё. Но будет глупо, согласись, и бесславно умереть от лап собственных товарищей так же, как умерла она, после случившейся победы надо мной. Если у тебя получится выиграть, конечно, — тут же насмешливо добавил он, не позволяя ей даже допустить, что он не будет выкладываться в сражении на полную силу. Затем Сукуна вернулся к прежней конве разговора. — Это отбросить тень и на мою потенциальную смерть». Он вновь посмотрел на неё поверх его плеча. «Так что если все-таки победишь меня…а я вовсе не дурак и понимаю, что таков риск имеется…не смей умирать сразу же после, Нана Миямура». Последующие слова были настолько быстрым и негромким бормотанием добавлены вослед последним, что Нане могло показаться, будто они ей и послышались вовсе… Но нет. Сукуна и вправду их сказал. Правда, больше для самого себя. «Уж точно не как хотя бы она». То, что он был озабочен тем, чтобы она умерла достойно и с почестями, как Мур потом помог ей это правильно интерпретировать, можно было считать практически романтическим жестом с его стороны. Сукуна иных способов ухаживания не знал, — менее жёстких, чем он сам, — но его грубая прямолинейность в тот момент Нану чем-то даже немного зацепила… Возможно, этой нефильтрованной честностью он напомнил ей её же саму. И подтвердил, что даже его росшая и жившая уже после во тьме душа искала некоего родства в новом веке…хоть с кем-то. Пусть и неосознанно…больше бессознательно. Отсюда столько сравнений с Масуйо и с ним же самим…Он знал, что такое, быть и зваться чудовищем. И Нана, по горе своему, как и Сугимото, знала об этом невольно и незаслуженно, увы, тоже. В новом времени она первые годы держала его слова странным образом близко к сердцу и позволила им осесть внутри головы. Почему же? Чтобы избежать неприятных сюрпризов. Не то чтобы Нана пошла бы при первой же подвернувшейся ситуации выказывания агрессии в её сторону сносить сохранившиеся три главенствующих магических семейства… Но Сукуна в своей жёсткой рациональной, лишенной какой-либо чувственности логике был прав в одном: зачем защищать тех, кто готов был тебя саму в любую секунду убить? Зачем таким подчиняться? Честнее и безопаснее было бы магов записать в статус своих извечных врагов… Однако Нана не страдала никогда желанием впадать в подобный абсолютизм однобокой позиции, как это прослеживалось, порой, у него. Он счёл себя достойнейшим властвовать над всеми за счёт своей силы и карать любого без разбору, хоть заслужил представший перед Двуликим данную участь…хоть нет. А Нана таковой не была. В этом сохранялась их разница. И подобное заключение очень в своё время помогло ей, когда уже и она сама (без внушенных ей отравляющих мыслей) стала нервничать по поводу своего сменившейгося положения в обновленном мире… Сукуны в нем давно не было, но остались те, кто боялись конкретно аннигиляторов. И пускай возвысившаяся позиция за счёт её же действий (и всей их тогда сформировавшейся команды по переписыванию будущего, не забывала напоминать Нана себе и другим, когда ей пытались присуждать несправедливо все лавры) во спасение многих вызвала потепление и больший пиетет к таким, как она… Нана чувствовала, что опасения на её счёт всё равно никуда до конца не пропали. Они сгладились, как острые углы стола, на которую надели мягкую защиту, но истинный корень проблемы, чужое предубеждение, было куда сложнее выкорчевать, нежели одним путешествием во времени. Но Сатору успокаивал её и убеждал, что они не посмеют её тронуть. Он, как и остальные хоть сколько-нибудь здравомыслящие маги, этого не позволят. Да и Нана уже была в слишком сильной позиции по изучению своих способностей, чтобы нападение стало легкодоступным… Может, поэтому со временем слова Сукуны, если не забылись окончательно, то хотя бы отошли фантомным напоминанием оставаться осторожной даже в самые спокойные дни (и уж тем более в «не») на задворки её сознания? Лучшие лжецы требуют всегда лишь правды, И всяческая любовь начинается с уловки. Так пробуди же меня, покажи, что это вовсе не так. Они говорят, что истинную красоту, Очевидно, глазом не увидишь, Поэтому, пожалуйста, продемонстрируй мне свои кости. Кости, кости, Позволь мне взглянуть на твои кости. Не уверен, что это чувство я заберу вместе с собой в дом. Кости, кости, кости, Позволь мне увидеть твои кости, Чёрт, мы ведь одни, Так что ты можешь спокойно Продемонстрировать свои кости. Твои кости…мои кости… Дорогая, позволь мне… Твои кости...мои кости. Дорогая, позволь мне взглянуть на твои кости. © Will Wood and the Tapeworms — Skeleton appreciation day. Его она хотя бы не видела во снах, как того, чей образ голова Наны бережно унесла вместе с собой в новое время. В полной целостности и такой сохранности, будто боялась, что тот разобьется об несуществование в обновленной ветви их общей новой истории (за что ей было безумно стыдно перед мужем)… По этой же причине Наначи первые месяцы нередко извинялась перед Сугуру, что банально не могла смотреть ему в лицо в некоторые моменты…в которые он вёл себя похоже на того, кто в отмененном будущем занимал его тело. Гето относился к этому с пониманием. Он и она надеялись, что общение именно с ним постепенно этот образ из её сознания вытеснит и заменит на более положительный…Но если бы это было так просто. Нана с тоской думала об этом, будучи стоя в её с Сатору общей спальне перед зеркалом. Оно было вытянутое и овальнообразное, отлично охватывающее полностью её тело и отражающее каждый его изгиб… Как и оставшийся после запечатывания Кендзяку шрам на её диафрагме, который даже после лечения у Сёко никуда не пропал. Нана задумчиво обводила рубцовые, потемневшие края самыми кончиками ноготков, приостановившись в сборах на работу. Ей сегодня снова снился он…и такие сны были, порой, похуже всяческой пытки. Ведь физическую боль, перетерпев, ты следом отпускал; но тут действовал куда более цепляющий и изводящий принцип. Проникнув в недры её головы ещё в старом будущем, зацепив Нану на крючок, Кендзяку обеспечил себе если не вечную жизнь, то хотя бы долгое дальнейшее существование и после его кончины, которое, Нана очень надеялась, не выпадет на все оставшиеся ей уже не в таком большом количестве…годы жизни. Он ведь уже даже в другом теле её ранил в новом времени…так почему, почему она до сих пор виделась с ним в сновидениях, видя его в теле Сугуру?.. Ответ был до безобразного прост: потому что именно в нём он её, ещё подростка, пленил, как и её схожую с его собственной исследовательскую натуру. Он не смог проникнуть к ней в сердце, больно уж то было защищено и переполнено до краёв Сатору Годжо и немногим влюбленностью в Кенто Нанами. Однако Кендзяку смог забраться к ней в мозги. И это для него бы казалось даже поболе выигрышной позицией, чем могло, сложись всё иначе. Он улыбался ей, как прежде. Глядя на неё то из мрака её с мужем спальни, то, если сон выдавал иное местоположение, из темноты леса, либо заброшенного синтоистского храма… Почему-то такие сновидения всегда происходили практически в полной темноте. Как будто Кендз вытаскивал ту из самой Наны и приносил вместе с собой в её сознание. Баламутил, как чистую воду в озере, со дна которого постепенно от подобной активности незамедлительно поднимался ил. Глубоководное создание, преследую ли я тебя во снах? Мои щупальца столь нежны при ласкании твоей щеки, Знаешь ли ты, насколько великим я стану? И сколько всего поглощу? Столь яркий и изголодавшийся, Что я буквально снесу тебя с твоих ног. И ты ничего не сможешь сделать с этим, Некоторые вещи, похоже, становятся склеенными с твоей сущностью. И самой тобой. © Kraken, Florence + The Machine. Такая сковывающая цепью связь обычно происходит по велению того, что в вас цепляет другого не сколько ваше тело, сколько по-дьявольски ваша душа, ваше сердце…и ваше сознание. Ваша личность. Такое не может остаться незамеченным, особенно если оно было громко озвученно вслух; и сколько раз Нана слышала от Кендзяку: он знал многих дураков с большим количеством сил, от них же неразумно погибавших, либо убивавших других и гибнувших следом…и чтобы его поразить до самых отдаленных уголков его тёмной, глубоко древней души, нужно было нечто большее. Всегда было. И она этим наобором особенностей оказалась награждена в его глазах сверхмеры. Умная, проницательная…способная развиваться в нужном направлении, слышать и слушать, но высказывать при том аргументированно своё мнение. Перед глазами стояло чётким воспоминанием, как он жадно и внимательно смотрел на неё, пока она говорила с ним, в их первую встречу, устроенную благодаря её похищению Махито и Дзёго во время поднявшейся неразберихи из-за нападения проклятия и мастеров проклятий на Токийских и Киотских студентов… И Нана по сей день не без румянца стыда вспоминала, как ей снились эти глаза… Эти руки в ещё старом времени… Как не один раз сны носили запретный эротический характер, из-за которого её душило чувство вины рядом с Сатору, но она даже не могла рассказать ему, отчего по ночам периодически в постели металась, как гребаная танцовщица жанра одори… «Но ты и сама знаешь, маленький маг… Что самый худший враг, это тот, что остаётся внутри твоей головы…» В одном из снов уже нового характера и времени Кендзяку после данного изречения коснулся её лба кровоточившим своим, отпечатав буро-алую линию прямо на бледной коже самой Наны…как второй шрам с разошедшимися швами, идентичный его собственному. Кровь при совершении подобного действа забежала по изгибам её носа вниз, достигая его раскрывшихся при противоборствующем шумном длинном выдохе крыльев…и Нана, вдохнув следом обратно, запомнила, какой у той был запах. И как он ударил ей с размаху в ноздри. Въедливый, металлический…словно бы ставящий на ней дополнительную метку немой принадлежности ему, даже если она его не была от слова совсем (а если и была...то совсем отдалённой и активно противящейся ему частью). Учитывая, что тайные техники клана Камо включали манипуляции кровью… У этого сна и вправду имелся под собой до пугающего будоражащий подтекст. В любом случае, всё было не так плохо, как Нана думала. Ведь с годами образ Кендзяку в теле Гето и вправду стал постепенно уходить из её головы. День за днём стираясь и обращаясь в пепел, как и должен был. И пускай влияние древнего шамана на неё было бесспорно…Он был уже давно мёртв. И его призраку донимать себя Нана не имела никакого желания давать ни единой возможности. Когда её дух стал крепче и заматерел окончательно, Наначи о нём осталось только два тоскливых напоминания в новом времени: шрам, который никогда уже не сойдёт с её кожи без вмешательства хирурга…и случившийся в её учительском кабинете их второй поцелуй, только уже в теле Буру, когда Кендз себя ей случайно в вечер дополнительных занятий раскрыл, неосмотрительно наперев на «семпая»…и смазав тем самым грим на своём лбу. Нана Сатору так и не рассказала о том случае, не желая его дергать излишне, ведь из-за следом устроенных древним шаманов терактов в разных точках Токио у Годжо работы было не меньше, чем у его супруги… Однако же это было почти забавно, как её голова упорно отвергала Кендзяку в новом виде, несмотря на яркость произошедшего между ними действия накануне его гибели, приводя после неё из раза в раз древнего шамана в том образе, в котором он изначально в голову Наны и заронился когда-то. Ярым подтверждением тому было, что и в последний раз он тоже пришёл с лицом Сугуру. Оно напоминало ей застывшую маску улыбчивого почитателя Бога Инари, за которой решительнейшим образом ничего нельзя было точно прочесть. — Знаешь, почему ты столь сильно привлекла моё внимание когда-то давно, Нана?.. — Он сел на край её кровати, взяв с почти бесхитростной нежностью за руки, водрузив те себе на колени, скрытые за тканью кашаи. Спокойные, чуть сощуренные глаза смотрели не моргая в её, глядящие без прежнего явного противоборства и попыток скрыть запретную симпатию, с которой ничего не выходило сделать. Большой палец Кендзяку провел по её костяшкам вверх вниз… параллельно чему его взгляд взялся следить за данной манипуляцией с её чуть розовеющей от сбитости из-за тренировок кожей. — …тебя привлекло не моё новое тело…а те древние знания, сама старина, поющая в моих венах и пропечатавшаяся, носимая из века в век в моём мозгу. И я знал, — он высвободил аккуратно одну из своих ладоней и протянул тонкие сильные пальцы к темно-каштановой пряди, ставшей более сглаженной с годами…заправляя ту уже госпоже Годжо за ухо, — …что в чьем бы теле я ни появился... Он позволил губам растянуться в плавной, неторопливой улыбке, завораживающей её совершенно по-глупому даже сейчас, щурясь чуть лукаво. Словно разделяя с нею один на двоих постыдный, но такой яркий и прекрасный…пряный и опьяняющий в связывающем их свойстве секрет. — …ты всегда будешь привлекаться и дальше мной самим…и тем, что я в себе скапливал. Нана молчала. Она не любила отрицать очевидное…даже если разговор сейчас проводился с её воспалённым воображением и внутри её отдыхающей головы на плече спящего рядом супруга. Рамки её сознания снимали какие-либо ограничения… И здесь, наконец, можно было быть максимально честной и с ним…и даже с самой собой. Кендзяку, взявшись изучать по-змеиному внимательным взглядом её глаза… и отыскав в тех всё то, что ему нужно было для подтверждения своих слов, после протянулся к её губам, коснувших их напористо напоследок. В смешавшемся на двоих дыхании было выдохнуто страстно, хрипло и сдавленно… — …долгое же время ты носила меня в себе, маленький маг. — Он отпрянул от её губ, заглядывая в глаза цвета фуксии вновь не своими. —…это доказывает, что, быть может, ты и не любила меня…но я залез всё-таки маленькой червоточиной в самое твоё… Указательный палец изящно проскользил от самого её низа живота к левой груди Наны, надавливая на ту часть, что была обнажена над кружевной черной верхней отделкой её светло-розовой спальной майки. — …сердце. — Он мгновением позже убрал свою холодную руку от неё, добавив следом обнажающе: — …ведь будь иначе, ты бы давно уже забыла меня. И подарив ей одну из своих самых манящих улыбок, он наконец-то подарил ей освобождение от груза своего призрачного присутствия. Стоило Нане наконец-то признать через много лет, что, пускай их нездоровая, тёмная, тягучая и притягательная связь не могла быть названа любовью, но всё её естество трепетало перед ним и очень тянулось к нему...Так Кендзяку сразу же её оставил после этого. Нана не обманывалась в своих чувствах и раньше, но едва ли она смела заявить открыто, что древний шаман смог задеть её сердце…а не только зацепить её сознание. А это было уже нечто очень по-страшному близкое к любви, но любовью так и не ставшее. Однако риск того, что это могло чем-то подобным закончиться…исключать было нельзя, повернись события иначе. Из чего Нана сделала один единственно утешительный вывод: в новом будущем всё сложилось, как должно было. И постепенное избавление от старой привычки думать о нём и прокручивать в голове, что он мог ещё против них всех готовить (отчего эффект закреплялся, шёл на новый круг и повторялся, лишь усиливая его теневое присутствие там, где Кендзяку быть было не должно), вместе с его смертью принесло ей лишь только свободу. Без щемящей грусти, из-за которой бы… Нана нередко оборачивалась назад, в поисках чего-то, что оставила далеко и уже давно позади себя. Так было нужно. И это было правильно. Он мечтал узнать, чем закончится неконтролируемый хаос, произведенный его действиями, к чему это всё приведёт. И теория падения одного домино за другим привело его по итогу к ней. К его влюбленности в неё, — или чем было то, что он испытывал к ней? Пылкий исследовательский интерес? Сородство натур? Отзеркаленная тяга одного умного человека, зацепившегося другим? И тем, что они видели друг в друге? Желание получить недостающие ответы на мучающие вопросы: «Если я попробую тебя, узнаем ли мы, делает ли любовь тебя более цельным, либо разрывает тебя? Раскрывает тебя широко, нараспашку или возвращает домой?». Как ни назови, это была связь, не принёсшая им обоим ничего хорошего, — и к его жадному желанию даже в новом времени прильнуть к появившемуся источнику недоступного ему знания о том, что он уже когда-то делал...Что, в своей сущности, Кендзяку и убило. На пару с самой Наной. Правило баланса сработало даже здесь. В чем Нана его проявления ожидала, честно говоря, меньше всего.