Side stories

Кровь на склоне горы, Письмена на стене. Тени наши все еще пляшут В каждой комнате и в каждом зале. На город падает снег, Ты думал, что он сотрет Горький вкус моей ярости И беспорядки, что ты устроил. Да, ты думаешь, что тебе удалось сбежать. Но я среди деревьев, я на ветру, Следы мои на земле. Ты увидишь меня в любом месте, Но тебе теперь меня не поймать. В густой траве пройдут месяцы, Ты почувствуешь везде вокруг, Я здесь, я там, я повсюду, Но тебе теперь меня не поймать. Держу пари, ты думал, что я не сделаю этого. Думал, это вылетит у меня из головы. Держу пари, ты думал, что с зимой уйду и я, Что меня будет легко забыть. О, ты думаешь, что меня больше нет, ведь я ушла. Ты не сможешь, не сможешь поймать меня теперь, Я прихожу, как буря в твой город. Ты не сможешь, не сможешь поймать меня теперь, Я выше тех надежд, что ты разрушил. Ты не сможешь, не сможешь поймать меня теперь, Я прихожу, как буря в твой город. Ты не сможешь, не сможешь поймать меня теперь, Я выше тех надежд, что ты разрушил. Кровь на склоне горы Краснеет новым оттенком. Да, иногда огонь, что ты разжигаешь, Горит не так, как ожидаешь. Да, ты думал, что это конец… © Olivia Rodrigo, Can`t catch me now. Сначала он принимал Нану Миямуру всего лишь за бледную тень былого величия Масуйо, которая проявилась спустя века хоть в каком-то из даже не прямых потомков близкой ей генетической линии. Затем, когда девчонка показала ему «зубы» при их первом не самом теплом знакомстве через тело мальчишки Итадори со сжимающимися постепенно на её тонкой бледной хрупкой даже по человеческим меркам шее когтистыми огрубевшими от пережитых не им боёв пальцами, Сукуна осознал, что от неё можно будет ожидать хотя бы чего-то интересного в будущем. Победа, выигранная ею следом благодаря Мураками, сместившего Нану в одно из их повторных столкновений, не считалась в глазах Сукуны её собственной… Поэтому за это он мало чем мог похвалить и отметить конкретно её, кроме пока отсутствия объективно адекватного, изученного понимания своих сил и устойчивого результата в плане физической подготовки. И то, и другое у девчонки тогда западало, однако Мураками не дал и этому сосуду пострадать из-за манипуляций старого врага, с которым он не боролся даже сам, а только та, кто его внутри себя скрывала… Посему перевес по силе был в тот день на стороне аннигилятора. У Ремёна было собрано слишком мало пальцев, чтобы вечному существу что-то противопоставить. Даже действующему через щуплое тело 19-летней девчонки. Но своё полезное зерно он вынес в ту их непреднамеренную встречу, когда задал хранителю баланса прямой вопрос о той, кого среди них давно уже не было. «Где они её похоронили, Мураками?» Уточнять, о ком шла речь, было бессмысленно. И он, и Мур, смотрящий изумрудными глазами с девичьего лица на его, побитое и истекавшее кровью мальчишки, знали, о какой персоне Сукуна мог спросить только его. «…если бы я мог ответить, Ремён… Из уважения к её чувствам, имевшимся, скорее всего, к тебе, я бы дал ответ… Как и подарил возможность вам попрощаться. Вот только…», — Мураками приподнял его от земли за ворот красного, потрепанного худи Итадори, заглядывая сверху вниз в глаза, поскольку он в теле Наны возвышался в то мгновение над Двуликим, когда как Сукуна валялся на земле. Взгляд его был печально обвиняющим, со старыми, почти полностью догоревшими углями гнева; два изумруда, обрамленных темно-каштановыми ресницами, в мгновение ока стали тяжелее и будто темнее на цвета два. — «…даже я не могу дать ответа на этот вопрос. Ведь после её обезглавливания я потерял связь с миром в ту же секунду, как голова Масуйо упала отдельно от её тела». Сказать, что Мураками узрел тогда прямое доказательство носимой Сукуной с той самой эпохи, когда они в последний раз опосредованно встречались, застарелой вины, ветвистым, проросшим давно внутри него и захватившего его всего корнем, значит, было не притронуться к этой теме вовсе. Был ли Мур поражен, что даже проклятое создание, сотканное с самого начала из тьмы, являвшееся буквально разрушением и хаосом, обернутым в плотскую оболочку, было способно на подобные чувства? Нет. Ведь он, как никто другой, ведал, что искра света может, порой, зажечься даже в самой тёмной душе. Пускай и слабая. И недостаточная, чтобы эту самую внутреннюю тьму субъекта перебороть полностью. Будь иначе, Сукуна бы не позволил себе сдать Масуйо тем, кто, он не мог не знать, безусловно бы её убили, узнай они, каким магом она на самом деле является. Третьим силовым столкновением становится их встреча в Сибуе. До этого момента Сукуна наблюдал больше за развитием девчонки через глаза своего слабого, жалкого сосуда, в котором периодически удавалось захватывать контроль, пускай, по неизвестной Ремёну причине, не всегда и не полностью. В мгновения их внезапных пересечений он и Нана могли даже завязать беседу: что более всего было удивительным, это отсутствие попыток устроить новую резню при подобных появлениях с его стороны… Сукуна аргументировал это тем, что знал теперь достаточно о её запасных силовых «штучках» в виде бдящего её защиту Мура, посему испытывать ещё раз судьбу из-за повторного столкновения с ним Ремён без излишней надобности не горел желанием. Однако ему было до тоскливого скучно отсиживаться полностью в стороне внутри Юджи, покуда тот на дружелюбный манер общался с аннигилятором, в упор не замечая в ней возможный объект для более глубоких симпатий. Вот дурак, как можно было упускать из виду все достоинства этой маленькой уже женщины? Если и раньше Двуликий оценивал ум своего сосуда не слишком высоко, то из-за его дружеско-братского отношения с девчонкой и вовсе стал нередко напрямую называть Итадори не иначе как «идиотом». Юджи поначалу обижался, а потом в один момент понял, что тому, кому Нана нравится сама, было не объяснить, как к ней вообще было возможно относиться, словно к старшей сестре и хорошему другу. Он периодически мог на их прогулках вылезать и подсаживаться девчонке на уши. Сначала Ремён это делал для получения понимания, насколько она была похожа на Масу и насколько не похожа: он мог общаться со старым любимым врагом часами, не прерывая при том боя… Может, и эта окажется словоохотной и способной на вдумчивые долгие глубокие беседы, скрашивающие протекающее мимо них и через них время? Она и оказалась. Но в ином смысле, нежели Масу. Каждая из них была в своём роде… И Сукуна всё более ясно это видел, перестав их со временем абсолютно полностью сравнивать. Ведь в Сибуе он окончательно выделил Нану Миямуру, как отдельную личность и своего перспективного, возрастающего для более долгой и уже финальной битвы врага. Когда сам Сукуна будет во все оружия и при почти всех восстановившихся пальцах. Один из них был запечатан Наной после того, как Двуликий захватил контроль над Итадори во время той самой знаменательной мясорубки и скармливания ему десяти пальцев со стороны Дзёго. Миямура умудрилась даже после боя с сильным лоскутным проклятием особого ранга до него справиться с ним, только восстановив наполовину силы, что не могло не восхитить Короля Проклятий в ней… И пускай она не победила его прямолинейно, но нашла способ, как выиграть в обход нехватки её же нейтральной особой энергии — пробудив Юджи после изъятия части Двуликого из него и снижения внутреннего давления Короля Проклятий на мальчишку. Всё дальше, чем двигалась их история взаимодействий, тем более её внутренний стержень формировался в похожий по крепости на тот, что был в предшествующем ей аннигиляторе. В последний раз былой отблеск Масу он увидел в девчонке уже в период участия Итадори в «игре на выбраковку»…Воздух буквально гудел нейтральной отталкивающей энергией, когда Миямура вошла в одну из колоний, не распознанная ею, как какой-то знакомый или возможный для «обработки информации» элемент. Ведь аннигиляторы не могли заключать магических сделок, соответственно, по данной причине девчонка являлась единственным шаманом, перемещающимся по местам боёв, но не являющимся при том их прямым участником. Для Кендзяку это выступило неприятной новостью… И лицо этого мерзавца нужно было просто видеть в моменте, когда он её разглядел среди других бойцов «смертельной миграции магов». Однако в то же время Сукуна уловил тогда хорошо знакомое ему самому чувство, выписавшееся в карих глазах не-Гето: триумф от прихода достойного противника; если не совсем равного тебе самому, то хотя бы близко к этой черте подошедшему. Она сражалась в тот день абсолютно иначе, нежели с ним до этого: яростно, безжалостно даже, с большим вкладыванием контроля в свои техники, но при том умно не тратя время на тех противников, которых можно было просто вырубить, оставив без проклятой энергии, и для увеличения скорости пробиваемости к главному врагу, ожидавшему в отдалении. Он являлся её главной добычей и, Боги, Сукуна был бы даже рад увидеть, как эта маленькая волчица Кендзяку бы разорвала. Жаль, что у неё тогда этого так и не вышло сделать. Ураумэ потом рассказал, как он убил её родителей..и главное зачем. Он сделал это для господина, аргументируя своё решение тем, что «дичь» должна была быть вымочена в страхе за других, потерях и отчаянии, чтобы быть вкусно поданной к столу, когда Миямура окажется лицом к лицу с уже возродившимся Сукуной в теле другого сосуда. Когда загоняешь зверя в угол, говорят, страх, напротив, отравляет ему кровь, проникая следом и в само мясо, отчего то есть становится вредно и не столь вкусно, сколько оно могло бы быть при более благородном способе устранения. Не то чтобы Двуликий своего повара стал бы за такой выбор и подобные методы ругать…Но можно было смело обойтись и без них. «Более ничего подобного не выкидывай», — предупредил его Сукуна уже в теле отпрыска Зенинской крови. — «Она — мой враг. Моя жертва. Мне с ней и разбираться. И какими способами, тоже выбирать только мне». Но чёртов Годжо не допустил её до боя с ним. Это было…умно. Часть техник Наны Сукуна уже успел узнать через бой в Сибуе, и даже если она успела за столь короткий период раскрыть в себе что-то новое ещё, едва ли это помогло бы ей в одиночку его полностью одолеть. Возможно, он бы убил её, встреться они лицом к лицу…Или он и она друг друга, что тоже немаловероятно. В конце концов, сама же Нана говорила ему когда-то, что Масуйо, как оказалось, и половины сил не использовала против него в эпоху своего и его последнего существования, хотя могла запечатать его в некий «Средний мир» ещё тогда…в первую же встречу. Почему она того не сделала? Ну, во-первых, потому что тащила на себе бремя сокрытия аннигиляторской тайны. И слишком лёгкое устранение его персоны вызвало бы слишком много вопросов со стороны главенствовавших в те годы семей… Во-вторых, как сама же Нана потом верно отметила, если поначалу в действиях Масу лежал прагматичный и рациональный расчёт, то потом…к её попусканию, применяемому в его сторону, добавились прозаичные, но единственно зацепившие и его самого за все годы его долгой жизни…чувства. Миямура была уверена в этом, потому что иначе бы её дальняя родственница не оттягивала до победного запечатывание Короля Проклятий даже при помощи не своей техники, а через руки иных магов. Она пошла на данный рискованный шаг, лишь когда Сукуна не оставил случившимися происшествиями накануне знаменательной ночи его и её казней Масуйо выбора: он наслал сильнейшие наводнения и землетрясения на все те места, которые до недавнего времени были спасены от него же…ею. Не проходяще, стоявшее между ними третьим участником их странных взаимоотношений понимание игнорировать более было нельзя: покуда он будет жив, не было смысла продолжать спасать и защищать кого-то…ведь Сукуна снова бы потом напал…и снова бы попытался, — возможно, успешно, как в тот раз, — отнять всё это, низвергнув старания Масуйо в ничто. Страдания, которые он приносил другим, увеличивались в своём списке и росли в своей продолжительности. И Масуйо, скорее всего, глодаемая изводившим её чувством вины, рождённым нежеланием запечатывать его уже в последние годы её жизни вовсе не из-за бдения аннигиляторской тайны, а из-за своей хранимой любви к нему, подставилась под удар более чем сознательно. И когда соблазнила его, и когда заблокировала его силы в момент начавшихся силовых тяжб между ним и иными, присутствовавшими при его разделе магами. Она знала…что могла в ту ночь умереть, если что-то раскроется. И была готова к этому, решив заплатить по всем счетам за то, что дала ему прожить дольше…чем должна была. Но это не отменяло того, что конечно её судьбу решило его слово. Всего одно слово…аннигилятор. И они, как коршуны, уволокли её от него, заставив смотреть, как её голова летит из-под крупного, остро заточенного лезвия проклятого оружия главы дома Сугавара… Даже вопреки тому, что именно она помогла остановить главное чудовище эпохи Хэйан. Они всё равно её убили. Паразиты. Чёртовы жуки. Они никогда не были достойны её защиты… Но разве она не понимала того? Из них двоих он, как казалось ему, осознавал это куда лучше неё… И потому никогда не понимал носимого ею бремени защиты других, у кого силы, как у неё, не было. Масуйо считала это своим долгом. И Сукуна, смотрящий потом на ретроспективу своего взаимодействия с ней, готовый встретиться с Наной уже в Синдзюку… Много вспоминал, что уже было… И что когда-то безвозвратно ушло от него. Как он узнавал всю имевшуюся редкую информацию о войне, появившемся будто из ниоткуда, а потом, как оказалось, уже много лет бродившем по всей Японии и избавлявшем город за городом от проклятий… Как в детстве Масуйо лишилась своих родителей именно из-за подобного нападения, какие пресекала сама, и как она много лет, поговаривали, в одиночестве тренировалась, даже не заявляя о себе как-либо среди великих, стоявших тогда слабой оппозицией против него кланов Фудзивара, Сугавара и Миёси, пускай те и имели, в особенности первый, большое влияние на императора и при его дворе. Она пришла незаметно вместе с началом зимы… Единственной по-настоящему снежной зимы в Хэйан-кё, когда снег скрыл под собой тогда всё. Он, будто являвшийся её сторонником, словно старался выбелить, замести всю имевшуюся в префектурах и столице грязь, создаваемую проклятиями и последователями самого Сукуны… И в их первую встречу, в самое первое столкновение…в печально известном городе Нагаокакё в провинции Ямасиро, так и не ставшем столицей, на который он решил устроить налёт лично, чтобы забрать себе на съедение не ушедших после остановки строительства мужчин, женщин увести в свой и без того уже цветущий даже на тот момент гарем, а детей оставить на будущее со стариками, чтобы было на кого нападать потом, снежное покрывало пришло вместе с бурей. И с бурей пришла тогда и она. Это было точно и быстро. Масуйо отрубила своей катаной ему руки и изгнала, оставив Сукуне его презренную жизнь, исходя из того, что в природе любых вещей должен прослеживаться баланс. И когда в лесу волки начинали перегрызать зайцев в большом количестве, популяцию хищников устаканивала либо мать-природа…либо человек, видящий возникновение нужды в помощи. И имеющий возможность подобную помощь оказать. Таковым нельзя было оставаться равнодушными, ибо иначе люди, имевшие свои превосходящие чужие силы, становились не достойными её. Но даже при подобном избыточном рождении клыкастых зверей те в последующие «чистки» лесов вырезались далеко не все. Он впервые встретил женщину, ради взмаха ресниц которой Сукуна был готов пасть на колени ниц перед ней…а не ожидать подобного отношения к себе. Он ощущал себя рядом с Масу, как огонь рядом со льдом… Но при долгом и длительном, тесном контакте даже лёд начинал плавиться, насколько бы ни была толста его корка. Его наложницы не могли утолить тот голод, который она распалила в нем своим появлением. Который всевозрастал, поднимался всё выше, достигая небывалых высот, подобных горе Фудзи, от одного сражения, перетекавшего в другое… Он желал её сделать своей, несмотря ни на что, и многие шаманы довольно быстро догадались, что обычные нападения ради пропитания, запугивания, контроля населения и проклинания земель перешли в какой-то момент будто в изощренные ритуалы ухаживания, проводившиеся со стороны сильнейшего проклятия в истории мира магии в отношение Масу. Каждая новая встреча, каждое новое убийство, во всем это сквозило про неё и ради неё. Он с этой мыслью засыпал и просыпался. С её именем на устах и её сине-голубыми глазами в сознании, глядевшими на него спокойно, мудро и, как всегда, проницательно из-под темно-синих ресниц… Один единственный раз он смог добиться её поцелуя до того, как она его соблазнила уже сама. Когда ей удалось его без боя увести из частных владений близ реки Камо, расположившихся под горой Садзикигадаке, к северу от столицы, одной лишь только беседой, насытившей его ничуть не хуже возможного сражения с нею же. Он пришёл в дом возле замерзшей части реки, что хозяин сёэн выделил Масуйо за помощь на ночь, прежде чем та бы пустилась следующим утром снова в свой нескончаемый путь… Она никогда не оставалась долго на одном месте. Вечно в движении, но знающая, когда нужно было взять минуту покоя для себя, чтобы раньше времени не сломаться под грузом ответственности, возложенной ею же на свои плечи. …в ту ночь Сукуна принёс ей подарки. И попросился к ней на разговор. Не вторгся, как мог, и не пробился в её уединение грубой силой. Он впервые на себе испытал тогда муки смирения и ожидания, показавшиеся ему сладострастными, ведь итог стоил того, когда Сугимото согласилась его впустить…и впустила по своему желанию. Пускай они и жили в век каймами, когда юноши нередко не могли даже увидеть своих будущих благоверных преждевременно в лицо, привыкший брать здесь и сейчас своё Сукуна подобного ранее не знал. И лишь после появления Масуйо в его жизни он начал понимать всё то, о чём писали казавшиеся ему раньше смешными поэты-людишки. Он пытался до неё донести простую истину, что в ней, как и в нем, всегда будут видеть опасный элемент: в этом они были похожи…только не принимаемые обществом вокруг, гонимые и нежеланные по разным причинам. Он был проклятым ребёнком с самого своего рождения, нежеланный даже собственной матерью…сожравший для выживания своего же брата-близнеца ещё в утробе… Что знал Сукуна, кроме людской окружающей ненависти, презрения и эгоизма? Ничего. Он боролся за выживание с самого детства, и сражения для него были способом узнавания, сближения и коммуникации в том числе. Через них он раскрывал и раскрывался сам. Через них…он смог полюбить и её саму, хотя никогда ранее не испытывал подобного чувства. Ведь он всегда был один. Он не умел и не знал, как можно было желать заботиться о ком-то другом, кроме себя самого, как и печься о чьих-либо интересах вместо собственных, либо вкупе с ними… Ему было непонятно, откуда в ней было столько этого человеколюбия, и какая-то его часть даже завидовала ей — во всех парах его глаз Сугимото обладала этим тайным знанием, люди, любившие своих чад и друг друга, тоже, а он по незнакомой ему причине был будто единственный…обделен им. Словно в него то просто забыли доложить, раздав при том всем остальным. Однако даже при наличии одного лишь только базового и не совсем крепкого присутствия подобного понимания Сукуна в один момент осознал, что то, что он испытывал к ней, было далеко по своей природе не желанием обладать, как вещью или женщиной для зачатия и последующего рождения сильного потомства… Ему хотелось видеть её, как равную себе, рядом. Хотелось встречать её твёрдый непоколебимый взгляд, её убеждения, идущие вразрез с его собственными…и иметь возможность касаться её, какой не имел почти никакой мужчина, учитывая, что он про неё слышал — в компании кого-либо Масуйо почти никто не видел, отчего расползлись быстро слухи, что она совершенно фригидна… Но когда Сукуна под конец своей долго тирады взял и порывисто, жадно, пылко, совершенно без предупреждения поцеловал её, он ощутил, что всё это оказалось грязной, налипшей на образ его возлюбленного врага из-за массового незнания ложью. И что она многое сдерживала и скрывала от глаз ради своей и чужой безопасности… Но это не значит, что того не существовало вовсе. «Ты и я…мы всегда будем монстрами в их глазах…» — На его лице, наполовину изуродованном проклятой сущностью, все пары глаз устремились жадно и с крупным оскалом прямо на неё, казавшуюся преступно хрупкой по сравнению с его величественными формами. Но её вид был крайне обманчив. Величественен, безусловно, но обманчив. У Наны Миямуры это тоже будет потом выступать в качестве её преимущества уже в будущем. Ведь кто будет сразу воспринимать внешне хрупкое создание за достойного врага? — «Масуйо Сугимото… Разве есть причины защищать тех, кто тебя не примечает? Тех, кто за твоей спиной разносят о тебе губительную молву, когда ты их всех защищаешь? Ты каждый раз рискуешь своей жизнью, сталкиваясь со мной и хоть близко подобными мне существами… Но не получаешь ни почёта, ни даже большей терпимости к себе, кроме народной любви простого люда. Но их любовь слепа — они склонны любить любого, кто приносит им свои дары, покуда те есть. Когда же тех не станет, и твои силы начнут иссякать… А в один день это произойдет, поверь, их след в твоей жизни простынет, будто того не было вовсе». Сукуна, помолчав какое-то время, после добавил низко и резко. Голос его звучал, как раскат молнии внутри облака. «…должно быть что-то ещё… Что-то ещё большее для тебя, чем они. Что-то…что с тобой останется, несмотря ни на что». Масуйо, посмотрев в его глаза долгим взглядом, произнесла глубоким заземляющим голосом. «Мне не нужны ни почёт, ни слава… Достаточно того, что многие хорошие люди и шаманы остаются в живых». Ему хотелось отыскать путь к тому, чтобы пробиться за её возведенный глухой купол одиночества вокруг себя, считавшей, по видимому, что тот защищал и её саму, и других… Тем более, когда Сукуна видел печальное понимание на дне её внимательных усталых глаз, что она ведала обо всем, о чем он говорил. Маги великих домов не воспринимали её до конца, как равную себе, потому что она была оторвана от императорского двора и не желала к тому полноценно присоединяться через возможный политически успешный брак с кем-то из представителей аристократии…и потому что она позиционировала себя не более чем воин. Выбивавшаяся из всех порядков того времени, она будто была белой цаплей среди чёрных, для которой искали финальный повод, чтобы наконец-то от неё избавиться. И он потом нашёлся. В лице связи с ним и раскрытия её сил. А ведь если бы в ту ночь она согласилась уйти с ним…а не попросила его уйти, оставив себе лишь его подарки из уважения к нему, как к своему врагу…и мужчине, к которому она была неравнодушна, всё могло закончиться иначе для них обоих. Он не единожды обдумывал это. Как и то, что стоило силком забрать Масуйо из того дома, уволочь в безопасное место и, переживя её постепенно бы стихшую ярость, зажить вдали ото всех, кто не были достойны ни её защиты, ни приносимого им мора. Нежеланные всеми, они бы закрыли одиночество друг друга, которое он испытывал почти на протяжении всех своих веков жизни, считая это чем-то вроде естественно вживленного ему под кожу чувства…пока в его праздно бесовском существовании не появилась она, доказавшая обратное. Что было что-то ещё. Желание иметь кого-то рядом с собой, а не только себя самого. Сама попытка их сближения убила по итогу их обоих. Даже если та была лживой и ради его запечатывания. Интересно…любовь всегда была похожа по итогу на смерть? Видя по примеру чувств её дальней родственницы, Сукуна делал выводы, что нет…не всегда. Просто ему и Масуйо, увы, так не повезло любить, как это делали Нана Миямура и Сатору Годжо, будь он не ладен. Порой… Сукуна завидовал ему. Как и тому, как сама Нана умела любить и получать любовь в ответ. И потому его особенно расстроила невозможность биться с ней. Когда Годжо заявился, Сукуна ждал не его…или его, но хотя бы вместе с ней. Неужто из-за всех попыток Ремёна поддевать Сатору на предмет того, что он избавится от «сильнейшего» при первой же возможности, а потом заберёт его девчонку себе, Годжо наконец воспринял это всерьёз, перестав отбиваться одними лишь только шутками и непроницаемостью острой насмешливой улыбки? «Что, приревновал свою девчонку ко мне, поэтому не пустил её сюда? Как лестно. Но я ждал здесь её…а не тебя». Сатору усмехнулся тогда и, заняв боевое положение, заметил достаточно ясно и доходчиво. «Я бы никогда не пустил её сражаться с тобой вместо себя, когда мог пойти сделать это самостоятельно». И этот крепкий, чёткий, безаппеляционно данный ответ вновь заставил взвиться внутри Сукуны…странный укол досады…и, возможно, почти ревности? Эти двое стояли друг за друга горой даже сейчас. Это была самая настоящая любовь, которой, увы, он не имел возможности познать в таком её виде. Возможно, поэтому он был близок к озлобленной радости, когда убил его. Это было сродни отнятию того, чего ты всегда будешь лишён сам, либо никогда сам это не заимеешь. Удовлетворение ревностного, глубоко завистливого чувства, оставляющее после себя ничего…кроме звенящей, выжженной пустоты. Возможно… Сукуна ожидал, что Нана его, стоявшего на последнем из дыханий, убьёт следом сама. Для их взаимоотношений и их окончания это было бы символично…и фаталистично, раз он не смог через её убийство доказать, что Масу так и не смогла до конца избавиться от него. Но когда в ином времени Нана это делает в том ключе, к которому Сукуна совершенно не был готов… И он в последний раз перед смертью видит призрак Масуйо, идущий позади запечатывающей его в 2006-м году Миямуры, в нем укрепляется утверждение, что лично ему была доступна любовь и близость к ней, по видимому, всё-таки только через смерть. И она для него той и являлась. Ведь в смерти, когда он обнаружил себя в неизвестном ему месте после запечатывания его сущности в «Среднем мире», по малоизвестной уже умершему Сукуне Ремёну причине Масуйо Сугимото стояла перед ним с тихим, спокойным, всё ещё сохранявшимся непоколебимо печальным взглядом…и протянула свою руку к его руке, наконец-то взяв ту в свою по-настоящему. –…Ну здравствуй… Ремён. После стольких веков она снова его пощадила, забрав раньше к себе, чем «Средний мир» успел переварить его. Не потому что он заслужил это, ох, нет-нет… А потому что она по правилам баланса хотя бы после смерти заслужила забрать к себе того единственного…кого она и вправду при жизни один раз любила. Как и Нана заслужила оставить такого же человека лично для себя в мире смертных.