Im Licht eines neuen Tages

Чувствует ли он себя счастливым?        Просыпаясь отчего-то на рассвете и потирая прохладное лицо шероховатыми ладонями, дыша лавандовым цветом, достающим до него от узкой полки над дверью спальни. Мелкие цветки понемногу иссыхаются и крошатся, собираясь крошкой на деревянной поверхности, но отнюдь не теряя своего полезного свойства: чего-то там умиротворяющего, распространяющего по углам сознания спокойствие и ласково взывающего к тому, чтобы с наслаждением делать каждый новый вздох, полный жизни.        Жан приподнимается в постели и опирается на локти, утопая позвонками в измятую подушку. Поворачивает голову вправо и оглаживает взглядом контур плеча, показавшегося из-за сползшего одеяла. С каждым следующим мерным вдохом светлой кожи становится видно всё больше. Он смотрит на слегка растрёпанные тёмные волосы, что с вечера были заплетены в не очень аккуратную косу, — ему следует ещё потренироваться, чтобы в следующий раз пряди уже не распадались за ночь.        Нехотя отводит взгляд, встаёт с кровати и разминает шею круговыми движениями головы; натягивает брюки, зевая и щурясь от сизого света, проникающего в окна вместе с прилипшими к стёклам касаниями тумана.        Вода из кувшина кажется ему до одури сладкой, будто напитанной красками вчерашнего малинового заката, хотя казалось бы — какая к чёрту сладкая вода вдали от города? Вдали от улиц, где тесно друг к другу стоят кондитерские и бакалейные лавки, буржуазные кафе, когда-то давно огороженные стеной Сина, где подают приторное парфе и лимонад, в котором от лимона не чувствуется ни кислинки. Там, где военная полиция уже знает, что такое ведение порядка, что такое помощь гражданам и что к выпивке они имеют право прикасаться лишь в собственных жилищах.        Там, где он далёкие лет восемь назад хотел очутиться и наладить, чëрт подери, сладкую жизнь с красавицей женой и тремя детьми. Ладно, может только двумя, и чтобы обязательно мальчик и девочка. Да так, чтобы с тёмными волосами и ореховыми глазами. Идеально красивые дети у идеально красивых, сильных и обеспеченных родителей. Ха. Дважды ха-ха. Или даже трижды. И фырканье в конце.        В это в теории существующее место он давно не заглядывал, затолкав его воображаемыми ударами ног на дальние полки извилин, да так глубоко, что они там, скорее всего усохли превратились в жалкую пыль, что слетела после первого же взмаха ресниц Микасы в его сторону. Ресниц, что слегка подрагивали, пока девушка видела седьмой сон. В то время, как Жан тащил очередное ведро с водой из колодца к крыльцу дома. Один из минусов жизни в горах — никакого водопровода.        Он выдохнул и оттянул начинающийся от уровня ключиц ворот майки, чтобы ещё не померкшее утро обдало тело прохладой. Ему не было тяжело, мышцы нуждались в том, чтобы их держали в тонусе, хотя вряд ли они куда-то денутся до конца их жизни, даже если он проведут её в кресле-качалке — тренировки со времён службы в разведке, кажется, вылепили из них целые крепости в человеческих обличьях.        Звук распахнутых ставен привлёк внимание Кирштейна и он обернулся в сторону окна кухни, в котором мелькнул силуэт Микасы в призрачно белом одеянии, повисшем на худом теле, из-за чего она и впрямь казалась ненастоящей. Неживой.        И иногда Жан пугался. Пугался, что выдумал себе и то, что точно было реальностью. Потому каждый такой раз он нуждался в подтверждении своей адекватности.        Узкая ручка звякнула о металлическое ведро, когда Жан отставил его справа от ступенек и быстро поднялся по ним в дом. Не рассчитал силы и хлопнул дверью, смазанные петли которой уже пару недель не раздражали их своим противным скрежетом.        — Что-то случилось? — поинтересовалась девушка, выставляя на стол две чашки и тарелку с нарезанным хлебом. Не глядя на Жана, отошла к печи и вынула оттуда маленькую кастрюльку с их завтраком — кашей, запах которой заполнил весь дом.        — Нет, — тихо ответил Кирштейн и откашлялся. Положил руки на пояс и тут же опустил, когда девушка всё же взглянула на него, немного нахмурившись. — Просто... — выдохнул, сам не понимая, за что уцепиться. Подошёл, пока с каждым его шагом Микаса всё выше задирала подбородок и расправляла плечи. Будто готовая отбить атаку в любой момент. Гребанные привычки солдата искоренить не так то просто.        Кирштейн посмотрел на женские руки, держащие кастрюлю, и протянул свои, как бы предлагая помощь.        — Давай я, — кивнул на ёмкость, избегая смотреть в лицо, чтобы не почувствовать себя дураком под давлением приподнятых в удивлённо-снисходительном выражении бровей. — Я сам поставлю.        — Ну, попробуй, — спокойно произнесла Аккерман, маскируя что-то вроде насмешки в голосе, боковым зрением оценивая расстояние от них до стола, равное полутора шагам. Чудной Жанчик.        Глухой стук о дерево, пальцы, сжавшиеся на удивительно тонких ручках, будто кастрюля была составляющей детского игрушечного набора. Ну и чушь.        Жан чуть не засмеялся от своих нелепых мыслей, напряжённо застыв с опущенными плечами над низким столом, в надежде разогнать тревожные образы, что транслировались из мозга в роговицу.        Он обернулся, видя как девушка методично покачивает чайничек с заваркой, где были собраны ароматные травы, что их она сама насушила за зиму, которая, впрочем, снова подступает. Как и год назад, и два.        Парень подошёл к ней со спины, усмиряя рвущееся из лёгких сбитое дыхание. Упёрся ладонями о столешницу по обеим сторонам от Микасы и коснулся носом её виска, прикрыв глаза. Вдыхая и выдыхая, уловив, как руки, держащие чайник, замерли, а голова совсем на чуть-чуть повернулась, отчего губы парня мазнули Аккерман по скуле.        — Ты чего? — прошептала девушка вопрос, который таковым не звучал. Словно произнесено это было просто потому, что... Да просто так.        — Ничего, — в тон ей сказал Жан, почти не разлепляя губ, а руки отпустили столешницу и обвились вокруг талии, прижав к своему телу, дабы почувствовать тепло.        Почувствовать её настоящую.        Она настоящая, видишь? Она здесь. И ты тоже, Жанчик. Вы оба здесь. Вместе. Видишь ли ты? Нет? Тогда почувствуй.        И он хватается за эту мысль — чувствовать. Сминает ткань своей белой рубашки, что висит на Микасе, как то платье утопленницы — сам же, дурак, позволяет брать свои вещи, — прижимает её ещё ближе, дышит глубже и резче, будто выполз из водоёма, в котором грëб месяц, и наконец добрался до суши, перетирая окоченевшими пальцами комки влажной земли. Он радуется, совершенно по-детски, что смог отскочить от поднимающейся волны, которая чудом его не зацепила.        — Жан, — в какой-то момент выдыхает Микаса, хватая его за предплечье, уже прижатое к её груди, и он застывает, шевеля дыханием кончики её волос, упавшие вперёд на лицо. — Стой.        В её просьбе приказе нет смысла, ведь он как дрессированный пёс всё понимает лишь слыша своё имя. Ещё бы «фу» добавить для полного комплекта, но не сегодня.        — Я... — начал было Жан, но запнулся, когда девушка извернулась и положила ладонь ему на щеку, подавляя — действительно подавляя, непонятно откуда взявшийся в нём страх.        — Чай скоро остынет, — произнесла всё так же спокойно, хоть на её собственных щеках и заиграл вполне объяснимый близостью румянец. Она притянула лицо парня ближе и коснулась его губ своими. Мягко, целомудренно, будто прикладывая прохладную примочку к пустяковой ране.        Но Жану мало. Жан запускает свою руку в волосы Микасы, натягивает у корней и прикусывает её нижнюю губу, словно прося большего. И сам же отстраняется, едва ли не хлопая себя ладонью по лицу за резкость, несдержанность, которой девушка не потерпит... Или?..        — Прости, — бормочет, облизнув губы, и отходит на два шага. Плюхается, не глядя, на замученный долгой службой табурет и хватается за столовую ложку.        — Ничего, — немного помедлив, проговаривает Аккерман, будто только-только закончившейся сцены разгорающейся страсти не было. Будто такое поведение в порядке вещей. Но... если бы.        Она садится рядом за стол, разливая ароматный напиток по чашкам, и отставляет чайник на подоконник, чтобы не загромождать пространство. Тонкий тюль слегка вздрагивает от совсем кроткого сквозняка, серая каша расплывается по тарелкам, как те самые реки огня, которыми грезил Армин Арлерт.        — Надо бы...        — М? — положив ложку каши в рот, тут же отзывается Жан, смотря на Аккерман, задумчиво всматривающуюся в ткань расстегнутого манжета рубашки, что доходит ей до середины ладони.        — Говорю: надо бы покосить траву во дворе, пока она не ссохлась от жары, — тон отстранённый, не по душе такое Жану.        Ему совсем не по душе такая Микаса. Он знает, что это не надолго. Что это как небольшой скачок артериального давления — нужно просто немного отдохнуть, может, поспать и подышать сухоцветом из лаванды. Просто не попадаться зря на глаза. Просто не лапать её, блять, в неожиданном порыве.        Надо переждать, не расспрашивая, не ковыряя мысли, в которых она вертится, параллельно помешивая обед в котелке и кормя кур во дворе. Надо помочь убрать со стола и вытащить лохань с водой на улицу, чтобы та прогрелась под лучами сентябрьского солнца, греющего по-июльски. Надо бы...        — Да, хорошо, — кивнул Жан, проглотив вязкую солëную смесь и схватил ломоть хлеба, что немного хрустнул от давления. — Я займусь, — добавил, заглянув в глаза девушке, что отпила чай. К каше она притрагиваться не торопилась.        — Спасибо, Эрен, — мягко улыбнулась она, наблюдая за тем, как кусок хлеба в руках Кирштейна разошёлся пополам. Как парень замер, не донеся часть до приоткрытого рта, моргнул, будто смахивая наваждение.        Но сделать вид, что не услышал оговорки, не получилось. Брови сошлись на переносице, а мышцы на плечах напряглись.        Надо бы оставить её ненадолго.        Они продолжили завтракать в тишине. Точнее, Жан заталкивал в себя порцию каши чисто по инерции, по вбитой в голову мысли не обидеть Микасу, которая налила себе вторую чашку чая и цедила её, скребя ногтем тонкие линии ниток на всё том же манжете; пребывала далеко отсюда.        Задвинув за собой стул, Кирштейн убрал со стола крошки, вымыл чайник и поставил кастрюлю с остатками каши на полку в нишу в соседней от кухни комнате, где было относительно прохладно и блюдо бы там не испортилось. Привычка экономить на продуктах не позволяла выбросить даже такую пресную пищу.        У выхода из дома он вновь посмотрел на Микасу, которая всё же начала помешивать комки каши по тарелке, что стала парню поперёк горла.        Спасибо, Эрен. О, Мария, помоги ему вынести это.        Жан взял за углом косу, снял с крюка поношенные перчатки, чтобы на замозоленных ладонях не появлялись лишние следы, и пошёл в сторону курятника, на участок, где трава и впрямь стремилась к тому, чтобы загореться, не прикрытая никакой тенью.        Ему было тяжело, и вовсе не от предстоящего физического труда. Ему тяжело все эти три года, на которые он добровольно подписался после первой встречи с Микасой, случившейся через каких-то неполных полгода после окончания Гула Земли.        `        Тогда белое покрывало снега хрустело под ногами, противным треском отдавая в уши. Казалось бы, несколько дней на корабле должны были позволить ему привести себя в норму, упорядочить кусючие обрывки фраз в голове в достойные полноценные предложения, которые он скажет старым знакомым, оставшимся на острове: Армину, посещающему званые ужины при Королевском дворе и пребывающему на хорошем счету у Хистории; Конни, женившемуся на простой девушке ему под стать и обустраивающему тихую семейную жизнь, вернувшись в родную деревню Рагако, заведя собаку и открыв пивоварню.        Он мог бы радоваться, пожимая им руки и смущённо посмеиваясь на шутки из разряда «пропадал в поисках своей кобылицы». Но правда в том, что шуток не было, как и рукопожатий. Пара часов в поезде до границы бывших стен, потом лошадь, которую Жан на время взял у какого-то старика, отказавшись от тряски в повозке, обменяв её на ветер в лицо и хлопья снега за шиворот, не спасённый тёплым чёрным шарфом и узкими полами шляпы.        Его ждала только неловкая тихая беседа в сигаретном дыму, заполнившем бар в одном из районов Стохеса, до падения стен славившегося своими злачными заведениями. Всего лишь крепкие объятия со Спрингером, как в день, когда они уставшие и разъебанные сражением с титанами, вылезающими из костей Прародителя, замечали силуэты бывших товарищей; всё такой же хруст костей Арлерта, который всё ещё казался пацифистом и после всего, что... В общем, после всего.        Пара слов о письме, в котором Кирштейн сообщал о приезде, чтобы никого не испугать внезапностью, ведь кто знает — может, он никому не обосрался, всякое случается. И впрочем, такое ощущение было, но благо, давно уже на подобное плевать... Все они, к сожалению, повзрослели слишком рано, и научились скрывать правду за избитыми фразами и гранеными стаканами с крепким алкоголем.        Пара слов о делах насущных, печальная пауза при упоминание Эрена, завершённая глотками янтарного виски, от которого сводило скулы, но никто не подал виду, и Кирштейн раскурил сигарету, привезённую с собой из городка, название которого позабыл. Пожал плечами на вопросительный взгляд Конни и натужный вздох Армина.        «Не ломайте комедию», хотелось ему хохотнуть, подначивая тем сознаться друзей касательно того, что же они клеят вместо пластыря на рану, что никогда не затянется: налёты на бордели, азартные игры, подпольные бойцовские клубы или?... Ещё множество чёртовых «или», до которых может дойти фантазия. Его дошла только до обжигающей лëгкие и оседающей едким послевкусием на дëсна потравы.        — Знаешь, а с отросшими волосами ты выглядишь солиднее, — произнёс Жан, потирая щетину на своём лице, склонив голову набок и кивнув в сторону Конни. — Выглядишь солиднее и...        — Да? — фыркнул Спрингер и рефлекторно взъерошил мышиного оттенка шевелюру. — Вот спасибо.        — И так ты не похож на недопеченный картофель, — добавил Кирштейн, усмехаясь.        — Да ну тебя, — несерьёзно замахнулся рукой Спрингер, едва не роняя стакан, который не донёс до покрытого лаком стола. — Чья бы корова мычала... — пробубнил. — Или скорее коза, а? Теперь будем звать тебя Козлиная бородка, вот так!        Парень победно откинулся на стуле и сложил руки на груди, в ожидании поддержки взглянул на Армина.        — Что? — вяло отозвался блондин, перебирая солёные орешки в сомнительно хрустальной вазочке. — Я не буду участвовать в ваших детских забавах.        — А в забавах со зверушками? — хмыкнул Кирштейн и, переглянувшись с Конни, они оба не сдержались и прыснули. Будто им и впрямь лет по двенадцать от силы. О стены!..        Арлерт покачал головой, ежась от холода, когда в очередной раз дверь бара распахнулась, впуская крошки снега на влажные половицы с отпечатками грязи в форме подошв ботинок. М-да уж, технический персонал определённо ни разу не чувствовал на себе нагоняй от капитана Аккермана.        Жан перевëл взгляд в сторону вошедшей пары — женщина с гладко причесанными и собранными в низкий пучок волосами как раз весело взвизгнула, пока спускала с плеч тяжёлую шубу и, неудачно ступив, поскользнулась на размазанном следе, хватаясь за рукав пальто мужчины, чтобы сохранить равновесие.        И, вместе с Армином, который также заметил всю ситуацию и даже немного приподнялся на месте в неконтролируемом порыве помочь, мысленно пришёл к человеку, чье имя навсегда из уст бывших подчинённых будет звучать с приставкой «капитан».        — Кстати говоря, — начал Кирштейн, склоняя голову по направлению к Арлерту, словно собираясь продлить тему о... о чëм там было? О привлекательности животных? Иначе почему он так болезненно скривился, нервно поправляя лацкан синего пиджака, выразительно подчеркивающего цвет глаз? — Часто пересекаетесь с капитаном Леви?        Лицо Армина разгладилось, а сам он немного поменял позу, сменив закинутые друг на друга ноги.        — Ну, — начал он, видимо, пытаясь подобрать слова. Откашлялся и пробежался взглядом от стены, на поверхность стола и к Конни.        — Да его редко где увидеть можно, — невозмутимо ляпнул Спрингер, забросив руку на спинку стула, свесив кисть с края. Весьма элегантно, под стать новой причёске. — Я, если его и встречаю, то просто здороваюсь, да и то — капитан так смотрит... — он приподнял брови, как бы намекая, что и без объяснений всё должно быть ясно. — ... ну, в общем, живёт он...        — Хорошо, что живёт, — хмыкнул Кирштейн, делая очередной глоток и ощущая, как невесомо, но странно приятно пачка сигарет оттягивает внутренний карман пиджака, висящего, впрочем, в сложенном виде на спинке стула.        — Да, но я бы не рекомендовал к нему соваться, — всё же собрался с мыслями Армин, гипнотизируя взглядом мерцающие в свете фонаря снежинки за небольшим окном. — Капитан Леви, откровенно говоря, очень устал, и в основном остаётся в своём доме в Митре, — он вздохнул и перевёл взгляд на Жана. — Читает книги, пьёт чай и...        — Шлёт всех нахер? — закончил за него Кирштейн. «Капитан откровенно заебался, а не устал», поправил он мысленно.        — Что-то вроде того, — поджал губы Арлерт и, встряхнув рукой, взглянул на левое запястье, украшенное посеребренными часами. Ух ты, какой деловой. — Но Жан, ты ведь не о капитане хотел узнать, правда?        Кирштейн приподнял подбородок, сглотнул слюну, накопившуюся от желания поскорее спасительно затянуться никотином, и молчаливо уставился на бывшего боевого товарища. Думал, есть ли смысл юлить? Или лучше вывалить всё как есть, кому нужен этот спектакль?        — Правда, — поведя плечом, но не отвернувшись, односложно ответил парень, придя к выводу, что всё, сказанное ранее, было слишком уж топорным. До ноющей боли в зубах обязательным. Правильным. Обязывающим по долгу службы и старой дружбы. Не настоящим.        — А ты всё не сдаешься, я смотрю, — подначил Конни, склоняясь к столу и складывая пальцы в замок. — Совсем не перед кем выпендриваться?        — Ну, я же всё таки был в десятке лучших, — ребячески заметил Кирштейн.        А они всё ещё не называли её имени. Незачем. Будто выжидали, когда Жан наконец психанет и попросит замолвить за себя словечко. Или же вовсе начнёт вопить не к месту, что она должна была выбрать его. Как какую-то свиную вырезку.        Честное слово, ему что — снова шестнадцать и амбиции так и норовят показаться в виде рога на эмблеме с силуэтом зелёной лошади? Морду то бить больше некому. Нет головы, на которой бы та держалась.        — Мне кажется, ей это ни о чём не говорит, — отрезал Армин. — Ни тогда, ни сейчас. Но раз тебе так тяжело, то... — он снова поправил ремешок часов и беззвучно проговорил что-то сам себе, проследив за секундной стрелкой. Ну какой деловой, умереть не встать. Ещё и пытается в подколы. Жан точно всего полгода отсутствовал? — Микаса вернулась в свой старый дом.        — Что? — вырвалось непроизвольно. — Туда, где жили Йегеры? От него же груда камней осталась, нет?        Он старался не обращать внимания на то, как его резко бросило в жар и заскребла висок мысль, что не стоило надевать такой тёплый свитер.        Грязно-бежевая салфетка превратилась в печальный комок в сжатом кулаке, но лучше уж салфетка, чем чья-то шея.        — Нет, — от внимания Арлерта не ускользнула такая нервная реакция с примесью тихой агрессии. На призраков, что ли? — В дом в горах на территории Марии, где провела раннее детство.        Внезапно горечь выпитого виски ощутилась липкостью на нëбе; под прилипшим к лопаткам свитере. Что значит вернулась туда, где провела детство? Память не могла изменять, он выведал об этом ещё до того, как они узнали о чёртовых секретах подвала в Сигансине.        Память не изменяла и настоящее отражало прошлое — Микаса снова там, где её растоптали впервые. И это была не ебучая нога гиганта.        — То есть, ты хочешь сказать, — начал Жан, глядя в стол, где отброшенный комок салфетки стал впитывать несколько капель пролитого спиртного. Он заметил, как Армин кивнул, словно заранее зная, что тот собирается проговорить, — что она реально... — Ещё один кивок, — живёт там, где убили... — Краткое «угу» и напрягший плечи Конни. — ... её родителей?        — Вот так, — выдохнул Арлерт и провёл рукой по шее сзади, будто ему резко стало неловко. Будто: «Ой, а что такого? Нам всем грех жаловаться. Каждый вертится как может».        В том то и дело, что нет. Не каждый.        У Жана начинает тянуть в груди и сохнет в горле, когда он вспоминает о матери, что не выдержала давних событий в Тросте, датированных 850 годом. Матери, которая умерла так неестественно для экстремальных условий, в которых существовало человечество, но так же естественно, как случается с людьми старше среднего возраста. Не выдержало сердце. Ударило оглушительно в момент превращения Бертольда. Дернулось второй раз, когда женщина подумала о том, что её сын будет привлечён к операции освобождения. Грохотало третий, четвёртый и ещё множество раз, пока проходила эвакуация. И в момент, когда последняя повозка добралась до места, куда группами определяли беженцев, сердце отдало свой последний удар.        И в это же время Жан затупил клинок о первого титана, до которого добрался. Или которому не позволил добраться до себя.        Жан был занят. Счищая остатки крови сослуживцев и грязи с пропитавшейся потом одежды. Раздавая отрезвляющие пощëчины тем, кого внезапно настиг нервный срыв от перенапряжения. Собирал с улиц ошмëтки тел и держался, чтобы не выблевать ошмётки своих же органов от вида блевотины титанов, которые лишены были даже простого человеческого — просраться.        Он был до охуения занят, чтобы справиться о здоровье матери, о том, остался ли в живых соседский мальчишка, который дразнил его в детстве, но не смог вынести и первого дня в рядах курсантов, оплеванный посвящением изо рта Шадиса.        А узнав через месяц, что на его родной улице лишились блекло-желтого свечения окна лишь его дома, тогда как остальные вернулись к привычной жизни, то он...        Жан просто выдохнул. Да, скорбно. Да, ухватившись за собственное сердце, стоя на пороге, о который частенько спотыкался из-за детской нескладности, и осматривая помертвевшее убранство дома, где никогда не было покоцанной мебели и на широком обеденном столе всегда стояла ваза со свежими цветами. Он скорбно выдохнул, наконец ощутив себя обедневшим и — поразительно, больше не бракованным. Таким же сиротой, как и большинство его сокурсников из сто четвёртого. Было больно, колюще, пусто. Но правильно, нужно, даже... справедливо? Да, наверное.        И Жан долго бродил между комнат, прекрасно осознавая, что он слишком обнаглел, выпросив отгул, не пробыв на официальной службе и пары недель; сжимая в руках разрешение с печатью «Крыльев» и не снимая плащ, открывал ящики с инструментами, используемыми для швейного дела, проводил ладонями по тканям, из которых мать не успела сотворить шедевр по заказу богатенькой дамы из столицы.        Он отвык от громкого шороха часов в гостиной, от западающей половицы в своей комнате, под которой прятал свёрнутые в трубочку листы с корявыми, порывисто исполненными рисунками с сохранившимися на них пятнами от потных пальцев времён пубертата; он отвык от этого жилища, где когда-то объедался сладким и лез на верхние полки шкафа, чтобы достать книжку, что была ему не по зубам, во всех смыслах. И ему нечего было отсюда забирать: любая памятная вещь изнашивается, теряет презентабельный вид и это способствует искривлению приятных воспоминаний — они становятся такими же жалкими и потрепанными. Как шарф кое-кого...        Кирштейн находит документы на дом, складывает их в отцовскую кожанную папку, перевязывает бечевкой и, задержав на мгновение взгляд на фартуке матери, так и повисшем на сидении кухонного табурета, захлопывает дверь и проворачивает ключ.        Ему некогда распродавать вещи, некогда даже об этом думать. Он связывается с нотариусом, кивает головой и задаёт вопросы. Выставляет на продажу отчий дом и возвращается в штаб, уговорив себя, что вырученные деньги пожертвует на детей, вытащенных из Подземного города; пусть только трое, а то и двое малышей получат шанс на выздоровление.        Вот такой он бескорыстный молодец. Да, Жанчик? Бескорыстный же? И отдающий сердце во славу человечества.        Ему некуда больше возвращаться. У разведчиков не бывает иного пути, кроме как бросаться в бездну титанского брюха и рвать то на части. А если путь и находится, то хреновый из тебя разведчик, желающий спрятаться обратно за мамкину юбку.        Теперь уж ни мамки, ни юбки. Только казарма, лошадиный навоз и склизкая каша, из-за которой не грех и пробить себе глотку острым клинком.        Жану возвращаться некуда, а Микаса... Микаса, видимо, мазохистка.        — Ну, мы с ней видимся иногда, — Спрингер почесал щëку, — когда проведываем Эрена.        Кирштейн сжал зубы, примерно представляя то, как часто девушка туда приходит и по сколько часов под деревом просиживает. Так можно с корнями и срастись. Но добираться туда каждый день... проще уже разбить палаточный городок, состоящий из одного жителя.        — Но... — после паузы, продолжил Конни и, так же, как и пару минут назад сделал тот, с сомнением бросил взгляд на Армина, якобы прося помощи.        Что они там о детском саде бормотали?        — У нас не так много свободного времени, — вздохнул Армин, беспардонно поднявшись со стула и медленно натянув на себя пальто. — Сам понимаешь.        — Понимаю что? — поднял брови Жан, лишь догадываясь, что получит в ответ.        — Конни, я или Хистория тем более, не катаемся в Сигансину в каждые свободные выходные. Эрен... — он зажмурился, откашлявшись, но казалось, что Армин хотел дать себе оплеуху. Вместо этого лишь стал застёгивать пуговицы пальто. — Эрен навсегда мой лучший друг и я люблю его, но... Не для того он подарил нам годы жизни такой ценой, чтобы мы убивали своё время на скорбь. Поэтому...        Поэтому он в душе не ебет, что там с Микасой в подгорном лесу. Жан понял. И, перехватив взгляд Арлерта, произнёс:        — Поэтому просто скажите мне, как туда добраться, — голос был твёрдым, зубы скрипнули звонче бокала, по которому прошлась тряпка в руках засыпающего на рабочем месте бармена.        Метель на улице становилась всё развязнее, звонкий смех в углах бара всё громче, а трое молодых мужчин смотрели друг на друга как несмышленые дети, которых просят досчитать до ста, не используя пальцев.        — Господи, да не сожру я её! — рявкнул Жан и вскочил со стула, хлопнув раскрытыми ладонями по столу. И на мгновение испуганный взгляд Арлерта сменился на смирение. Мол, да, Жан резковат, но в титана же не превратится. И к тому же он не ровня силе Аккерманов. Всё будет хорошо, конечно. В крайнем случае, они будут знать, чей труп всплывёт в реке через пару дней.        А далее последовало скурпулëзное разъяснение от товарища командора о верном маршруте, кривых развилках и дорожных ухабах, которые следует преодолеть, чтобы Кирштейн добрался до желанного пункта назначения.        Конечно, Армин понимал, что его предостережение о том, что погода дрянь, и лучше перенести так называемую встречу на завтра, не произведёт на решительно настроенного Жана никакого эффекта. Конечно, Жан понимал, что был бы он благоразумнее, то остался сидеть где сидел и внимательно выслушивал речь Спрингера об особенностях начатого им бизнеса. Хотя тот уже нашёл свободные уши и пихал в занятые замызганной тряпкой руки бармена бутылку без этикетки. То-то догадки Криштейна оправдались, когда обнимая друга он случайно пнул холщовую торбу под столом и услышал стеклянный перезвон.        Дверца повозки хлопнула, пряча за собой серую ткань пальто Арлерта, и эхо от хлыста погнало пару лошадей по брусчатке, присыпанной снегом, что не торопился таять. Цокот копыт становился всё дальше, а редкие прохожие быстро исчезали в закоулках, не обращая внимания на застывшего Жана, сунувшего между губ сигарету и поднявшего воротник, прикрывая шею.        Крепкое рукопожатие со Спрингером отдавало покалыванием на ладони, прикрывающей загоревшуюся спичку от ветра. Тот остался доканывать пивными байками мужчину с проплешиной, что отблескивала от кристаллов в помещении, создавая идеальную атмосферу для пьянеющих глаз. Жан не удивится, если вскоре вывеска над дверью заведения сменится на что-нибудь повеселее «У старика Дольфа».        Мучительно сладкая затяжка распространила простецкую дурь по организму, посылая импульсы в мозг. Он докурит и отправится к ней. Пошаркает ногами по тающему снегу, рассмотрит звёздное небо над головой даже сквозь темно-серые слои облаков, одаривающих снегопадом. Пришпорит коня и наглотается морозного воздуха. Докурит и, стряхнув наваждение с лица, поедет к ней. Увидит своё настоящее.        `        Снег стал хрустеть громче, на уровень выше костей, покрытых мясом и слоем кожи, являющихся пальцами Жана, сжимающими поводья запыхавшегося жеребца. Он вёл его, периодически поглаживая по темно-рыжей колючей короткой гриве, вверх по склону, где виднелся дом, который искать не пришлось. Точнее, другие постройки были в приличном километраже отсюда, оттого и спутать было сложно, даже в тёмное время суток.        А в паре метров от дома деревянное сооружение, наверняка являющееся амбаром, внутри которого ковёр из примятого многолетнего сена и загородки с хозяйственными инструментами. А также — Жан надеялся — исполинских размеров ёмкость, откуда Бухвальд смог бы утолить жажду. Не может быть, чтобы у Микасы не было своей лошади, о которой она бы заботилась со всей отдачей.        Покосившаяся от возраста дверь ожидаемо скрипнула, неокрашенная диагональная перекладина блеснула кривоватым гвоздëм, в амбаре было тихо, только в окошке под скатным потолком виднелись две маленькие фигуры прижавшихся к друг другу голубей, что старались согреть тельца, покрытые обычно прохладными фиолетово-серыми перьями.        Бухвальд мягкой поступью направился к поильнику, по поверхности воды в котором проплывали пëрышки и мелкий мусор, скорее всего опилки от креплений сооружения. Неужели помещение не используется? Ладно, это потом.        Понадеявшись, что конь не нацепляет на язык заноз, Жан закрепил поводья на небольшом надтреснутом столбце, и сам, стараясь не поскользнуться на обледенелой земле, пошёл к дому, в одном из окон которого дребезжал свет от керосиновой лампы. На крыльце под навесом стояла пара валенок и лопата, видимо, для уборки снега.        Ступени безжалостно скрипели и парню захотелось прямо сейчас вырвать трухлые доски, да только замены у него с собой не было. Окно, покрытое морозными узорами, не позволяло рассмотреть обитель изнутри, да и Кирштейн не такой уж ублюдок, чтобы заниматься подглядыванием — мало ли, может Микаса там...? Она там что, Жанчик? Утихомирься, пока ладошки не вспотели от предвкушения.        Он стряхнул белоснежные хлопья с лацканов пальто, выровнял шарф, что выполз из-под ворота, поправил шляпу и, кашлянув, постучал в дверь.        Глухо. Никаких признаков движения. Только отдалённое поскрипывание сосновых ветвей в лесной глуши да хлопанье крыльев воронов, что игнорируют указку ночи отойти ко сну.        Минута, облачко пара, вышедшее вместе с выдохом парня и наклон его корпуса вперёд, поворот головы да ухо, прислоненное к створке. Стакана не хватает, верно?        Глаза медленно закрылись от осознания тупости совершаемого действия, а после сильный грохот распахнул их обратно, чудом позволяя Жану узреть кулак, летящий прямо ему в нос.        Боль в переносице и брызнувшая кровь на женское лицо, обрамленное тёмными волосами. Замах ногой и немного припозднившаяся реакция, что остановила следующий удар, который должен был оглушить Кирштейна.        Он поймал девушку под коленом и дёрнул на себя, отчего та стала заваливаться набок, но крепкие руки не дали этому случиться. Микаса оказалась повёрнута к парню спиной, а его правое предплечье прижало её к себе, не давая шелохнуться, и лишь лёгкие трепыхались в желании сделать вдох поглубже.        — Теряешь сноровку? — то ли вопрос, то ли утверждение прозвучало возле уха почему-то вполне нормальным голосом, не искривлённом из-за повреждённого носа. Неужели промахнулась?        Раскладной нож разочарованно остался на своём месте, закреплённый на поясе брюк по левую руку. Всего лишь одно маленькое, но резвое движение должно позволить вытащить его и воткнуть в глаз... кому?        — А, Микаса? Не узнаешь? — выдох с ноткой растерянности вынудил сердце застучать ещё быстрее, чем до этой схватки. И артикулированное «м» запустило в голове процесс, который нельзя было сдержать облизыванием губ с привкусом чужой крови. Так её имя проговаривал только один человек... Нет. Нет-нет. Невозможно.        — Э... — задохнулась она на первой же букве, позабыв о том, что ладони то у неё свободны, и она легко может вцепиться ими в мужскую руку и отбросить от себя.        — Я Жан, — два слова. Не то имя, но такая же железная хватка. Пара секунд на осознание и...        Тело вздрогнуло, руки повисли плетьми. Аккерман проморгалась, чтобы солёные капли не смели появляться, втянула воздух носом и ответила:        — Что ты здесь забыл?        Жан напрягся, но хватку не ослабил. А вдруг сбежит? Но толку? Узнала, уже хорошо. Но что делать дальше? Что говорить? Не будут же они так всю ночь стоять, хоть мягкие полушария и ощущались приятно под рукой.        — Уснул что ли? — нахмурилась девушка, медленно поворачивая голову, чтобы рассмотреть мужское лицо не впопыхах.        — Нет, я... — прохрипел Жан, всё же отпустив тёплое тело и отступив на шаг, утыкаясь спиной в столб, подпирающий навес. От исходящего из дома света, отразившегося на секунду в карих радужках, Микаса вздрогнула снова. Померещилось. Ей точно померещилось, ведь его глаза не могли внезапно начать отливать зеленцой. Точно не такой яркой. — Ты чего набросилась то?        Единственное, на что хватило Кирштейна — бросить упрёк. Браво. Несите ордена, справа на груди ещё полно места.        Микаса мотнула головой и сложила руки на груди, прикрываясь от порыва ветра, которого до этого не ощущала, пока парень небрежно вытер кровь под носом на манер Эре... Нет же. Его нет здесь.        — А как ещё поступать с теми, кто вламывается посреди ночи? — огрызнулась она, поворачиваясь спиной к открытой двери, чтобы тепло от печи не выходило попусту.        — Я постучал, — парировал Жан, запуская руку во внутренний карман в поисках спасительной пачки. Слишком уж он напрягся, толком не начав разговор.        Аккерман же по своему восприняла этот жест и выхватила нож, тут же приставляя тот к горлу парня, который вытянул шею и приподнял другую руку, а-ля сдаваясь.        — Что там?! — рявкнула девушка не своим голосом и проследила за тем, как дёрнулся кадык Жана.        — Тише, — поморщился он и удивился тому, как это ему не сорвало шляпу с головы потоком воздуха от этого вскрика. — Просто пачка сигарет, — он стал тянуть за край уголок плотной бумаги, но опять замер, когда нож в руке Микасы повернулся остриём и почти ткнулся в кожу, покрытую мелкой щетиной.        — Я сама, — на полтона ниже произнесла девушка и откинула лацкан свободной рукой, замечая оттянутую ткань кармана, вшитого в подкладку. Чуть не вырвала злосчастную пачку оттуда и всмотрелась в надпись. Но ничего не смогла прочесть — язык был ей незнаком.        — Ты подумала, что я пришёл к тебе с оружием? — неверяще хмыкнул Жан, опуская руки по швам и косясь на лезвие, до сих пор устрашающе утыкающееся под подбородком. Он мог бы с лёгкостью выбить его из сжатой ладони девушки, но тогда это точно будет походить на нападение.        — Я вообще не думала, что сюда кто-то заявится, — отрезала Микаса, убрала оружие на прежнее место и поднесла к лицу пачку с вскрытой обёрткой. Принюхалась и скривилась, стрельнув взглядом в Кирштейна. — Ну и дрянь.        Сразу трудно было понять, говорит она о сигаретах, о появлении нежеланного гостя или ситуации в целом. Но Жану захотелось рассмеяться.        — Нечасто кто-то приходит тебя навестить, да? — непроизвольно растянув губы в улыбке, спросил Кирштейн, внутренне ликуя — она перед ним, живая и разогретая непонятной злостью. Вся такая в тёмных брюках и тонком зелёном свитере под горло, держащая его сигареты и его собственной персоной на прицеле. Вот уж правда, умереть не встать.        — А я никого и не зову. На, — она ткнула упаковку обратно, быстро убирая руку, когда Жан ухватился за вещь. — Может, ты удивишься, но человеку свойственно забывать о ком-то, если этот кто-то о себе не напоминает. Только не дыми при мне, — добавила, нахмурившись, когда Жан уже чиркнул спичкой, коробок с которыми вытянул из кармана брюк. На последнее действие резкой реакции не последовало. Уже лучше.        — Но меня же ты не забыла, — отметил Кирштейн, не теряя мягкой улыбки и встряхивая рукой, туша спичку о холод, опоясывающий крыльцо. Отметил также и то, какими впалыми стали щëки Микасы, а глаза поблекли до цвета сереющего зимнего утра, утратив оттенок грозовых облаков.        — Тебя просто много, — безэмоционально ответила она, убрав от лица прядь волос, на котором всё сохли капли его крови. Со стороны они наверняка выглядели до истеричного смеха забавно — как после семейного скандала. Но смешно прежде всего то, что семьёй они не были. — И ты не ответил.        — М? На что? — спохватился Жан от разглядывания узких колен напротив, сомкнутых друг с другом. Завороженный ничего не значащими словами: «тебя много». В её памяти? На территории крыльца? Или он банально много говорит? Последнее вычеркнуть.        — Что ты здесь забыл? — вздохнула Микаса, хватаясь за ручку двери в намерении поскорее захлопнуть её перед фигурой Кирштейна.        — Пришёл навестить? — ответный вопрос, копирующий предыдущее ребячество.        — Понятно, — девушка отступила спиной вглубь дома, потянув за собой дверь.        — Стой! — Жан быстро втиснулся в проём, оказываясь сжатым косяком и частично прикрытой створкой. Девушка вздернула бровь, ожидая аргументов, чтобы впустить его. — А что, если бы вместо меня здесь был Армин? Или нет! Несчастная заплутавшая старушка, ищущая кров на ночь? Ты бы и её прогнала?        — Это ты сейчас манипулировать пытаешься, Кирштейн? — насупилась Микаса, недоумевая от его напористости. — Разве не ясно, что раз я живу в доме в горах, то явно не собираюсь принимать посетителей, а? Чего тебе?!.. — Она умолкла, не договорив.        И чего вообще завелась? Раз ему так неймётся, то помучается с часик от его компании. Конни тоже пытался общаться, и Хистория... Один лишь Армин благоразумен, оставил её в покое, хотя... Она не удивилась бы, если виновником знания Кирштайна о её местожительстве являлся именно Арлерт. Да к чёрту!        — Чай будешь? — сдалась девушка, разворачиваясь на пятках и проходя в дом, надеясь, что Жан не останется стоять столбом. Или не останется здесь и свалит поскорее.        — Чай? — непонимающе повторил парень. Да блять, он издевается!?        — Да, чай. Мятный, — нервы, говорят, успокаивает. Ага, как же.        — Буду, — ответил Жан, стоя как истукан на пороге, но сняв шляпу с растаявшим снегом. Поглядел в сторону приоткрытой двери справа, откуда доносился чудаковатый скрежет. Мыши? Не помня себя, он сделал пару шагов и заглянул в — так и знал, — спальню, где над застеленной кроватью виднелась щель в потолке, сквозь которую завывал ветер и несколько снежинок упало на светлое покрывало.        — Эмн... Микаса? — обратился к девушке Жан, отходя от дверной арки и оборачиваясь как раз тогда, когда Микаса разогнулась возле печи, вынимая чайник, из носика которого выходил пар.        Она стрельнула глазами от комнаты до Жана, который оттуда отступил, и переменила спокойное выражение лица на подозрительное.        — Уже подобрал место для ночлега? — поинтересовалась она и грюкнула чайником о стол, что тот, казалось, пошатнулся. — О моей кровати можешь не мечтать. Вон, — взмахнула рукой к входной двери, — там коврик себе постелешь. Выделю один, так уж и быть.        Жан опешил, удивлённо приоткрыв рот. Ну что за мысли, Боже? Какая спальня? Ему бы хоть пообщаться без напряжения.        — Я всего лишь хотел сказать, что у тебя крыша протекает, — произнёс обречённо, а потом замер, смотря на выражение лица Микасы. Блять. Она не так поняла. — Снег с дыры в потолке сыплется прямо на постель. Там! — вскинул указательный палец в сторону спальни.        Аккерман опустила напряжённые плечи и голову, свесив длинные пряди на лицо. Выдохнула, поражаясь своей мнительности. Не стоило его сюда впускать.        — Снимай пальто, разувайся и садись, — отчеканила она, убирая пряди за уши, выравниваясь и хватая одну чашку с полки рядом с печью. Стукнула её о стол, чуть не создавая трещину — да и плевать, — и стала наливать туда горячую жидкость, распространяющую упоительный аромат.        — А что насчёт поломки? — спросил Кирштейн, опускаясь на стул и параллельно закатывая рукава чёрного свитера. — Я мог бы...        — Пусть, — сказала Микаса, пододвинув чашку ближе к парню и отступив обратно к пылающей жаром печке. Прекрасно. Теперь ей будет так же жарко как и Жану. Он надеялся, что тоже от неловкости.        — Что значит пусть? — упрямился Кирштейн, снова напоминая манеру...        — То и значит: мне плевать, — сложенные на груди руки, позаимствованный у гостя упрямый взгляд. — Раз суждено провалиться, то пускай ломается. Я всё смогу без проблем починить сама. Пей свой чай.        И улепëтывай к херам.        Жан буравил взглядом её непривычно сутулые плечи, пальцы, сжимающие их над локтями до побелевших костяшек. И отблескивающие от света огня тёмные — такие длинные, по сравнению с прошедшими годами — волосы, которых хотелось коснуться, словно идеально изготовленной шёлковой ткани.        Ладонь сжалась в кулак, мышцы на спине напряглись, а пачка, запихнутая в карман пальто, висевшего в прихожей, молила о том, чтобы Кирштейн вынул из неё хотя бы одну сигаретку. А он хотел... хотел вынуть из осипшего горла что-то более стоящее, что-то взамен бессмысленных упрёков. Непонятно в чëм.        — А ты не будешь? — поинтересовался, делая глоток, ласкающий гортань теплом. Сегодня он только то и делает, что пьёт. Так и кровь разжижить недолго.        — Я не хочу, — повела плечом Микаса, обернувшись: на левой щеке красовались два крохотных пятна засохшей крови. — У тебя под носом...        — Кровь.        Произнесли они с разницей в полсекунды, отчего реплики слились и оба нахмурились. Жан застыл с полусогнутым пальцем, направленным в сторону Аккерман, она же тупо пялилась куда-то на уровень его губ — над верхней, видимо, засох сгусток эритроцитов.        — Сейчас принесу полотенце, — пробормотала Микаса и скрылась в спальне, откуда пронзительный вопль ветра доносился всё громче. На потолке разрасталась кротовина похлеще проломленных ворот в 845 году.        Вкус чая толком не ощущался и Жан не заметил, как прикончил несчастную чашку в три глотка, когда девушка уже вновь появилась перед ним с глиняной миской воды и вышитым белым полотенцем — слишком роскошным для стирания кровавых соплей.        Всколыхнувшиеся волосы принесли на себе запах лавандового цвета и воска, отчего Жан приподнялся в желании оказаться ближе к источнику, но Микаса твёрдо надавила на его плечо, вынуждая грохнуться обратно и приподнять голову, чтобы заглянуть ей в глаза. Но Аккерман избегала этого, смотря чётко на зону, которую сама же поразила.        — Зеркало разбилось, — сказала и мокнула краешек полотенца в прохладную воду.        Отрешенно-механически схватила парня за колючий подбородок и стала протирать над губой, осветляя бурые разводы.        — Ничего страшного, — зачем-то ответил Жан, затыкая вертящиеся мысли.        Я мог бы увидеть своё отражение в воде.        Какой смысл смотреть на себя, просто вытирая грязь?        Я же не прихорашиваюсь как уважаемая дама для вечера в театре.        Неважно, пусть просто продолжает меня касаться.        — У тебя тоже... — очередная попытка дотянутся до лица Микасы, оборванная шлепком ладони.        — Неважно, — всё тот же сраный безразличный тон, а скрип досок, на которых держится потолок спальни, всё противнее...        Миска с пожелтевшей водой движением руки Микасы отодвинута в сторону, красно-чёрные узоры на складках полотенца свисают с края стола. Жан глядит, как девушка относит посуду на тумбу возле большой бочки и подвешенного на гвозде стены ковшика.        Его руки безвольно лежат на коленях, а сам он совсем растерялся и не в состоянии придумать ни одного адекватного вопроса. Стоит ли спрашивать, как у неё дела? Ну что за дурость.        — Ты не пользуешься амбаром? — хоть что-то, только бы прервать тишину в царящем полумраке, разбавленным светом лампы и огоньком, трепещущим в квадратном проёме печи. В спальне вроде бы был камин, но толку — что он согреет, когда над головой зияет яма?        — А зачем? — пожала плечами Аккерман, вытирая насухо руки после мытья скудного чайного набора. — Скот не развожу, растения в саду справляются без меня.        Ещё один скрежет прогибающейся крыши привлёк её внимание, и Микаса меланхолично взглянула в сторону открытой комнаты. Закусила изнутри щеку и открыла дверцы подвесного шкафчика: выровняла мешочки с, похоже, мукой; отодвинула пару жестяных банок в угол. Казалось, она создавала видимость деятельности, тем самым намекая, что дел у неё невпроворот, а Кирштейн только сбивает её с графика своим присутствием.        — Что же тогда?.. — чуть не запнувшись, начал Жан, но заткнулся на миг и, кашлянув, исправился: — Чем обычно занимаешься? — дверца хлопнула, Микаса развернулась, посмотрев на ступни парня, что из-за большого размера выглядели комично в серых носках. — Имею ввиду, нужно же как-то дни проводить. Не сидишь ведь на одном месте, попивая чай, — он стал хмуриться, пытаясь представить, чем в такой глуши можно заняться. Кроме описанного, ничего на ум не приходило. Разве что ещё пара кадров, где они вдвоём греются у камина после купания в речке до темноты. Голые и утомлённые солнцем, смеющиеся над тем, что их вещи промокли насквозь и сохнут на тонкой верёвке, свисающей над решёткой, прикрывающей огонь.        — Хожу убивать, — невозмутимо ответила Микаса, натянув рукава свитера на ладони и сев на стул напротив Жана. Далеко.        — Охотишься, значит, — не повёлся Кирштейн и немного оттянул ворот свитера. Снять бы, да под ним голый торс, нечего смущать хозяйку. — Слушай, а ты надолго здесь?        — Где?        — В этом доме.        — Навсегда.        — Навсегда?        — Навсегда, Жан, — пригвоздила девушка, сверкнув молнией во взгляде. Отлично, гроза вернулась. — Не надо затягивать песню о социализации и мирной семейной жизни, ладно? Я сама себе семья и тихая гавань.        — А если начнёт штормить? — поинтересовался Жан, провожая взглядом волосы, отлетевшие за спину от взмаха головы девушки. И под сильными ветрами, будоражащими море он имел ввиду страх одиночества, какофонию звуков и образов, рушащих нормальное восприятие себя и мира. Страх, что Микаса сойдёт с ума, если уже не начала. Страх, что он свой разум уже потерял и сидит здесь сам, выдумывая этот разговор. — Крыша, например, может завалиться. Или пол сгниет, лесной пожар настигнет...        Раз он сумасшедший, то пусть это с ним разделят. Пусть она посмеётся над его предположениями. Пусть позволит себя оживить.        — Вот и хорошо, — печально улыбнулась Аккерман, и эта улыбка, это... искажение на её лице не было радостным. Это грёбанная обречённость. — Не нужно будет меня потом кому-то хоронить. Вот тебе и доски для гроба, и сырая земля, пропитанная снегом. А цветы уж по весне сами расцветут. Думаю, моё тело не настолько паршивое, чтобы не сойти за удобрение.        Если бы могли, то глаза Жана выкатились сейчас на пол и пропали где-то в щели между стеной и полом, а челюсть раскрошилась, не успевшая быть пойманной повисшими руками. Такие насыщенные, длинные фразы от Микасы. И о чём? Конечно же о смерти. Снова о смерти.        — Замолчи, — сквозь зубы процедил Кирштейн, сжав кулак. Она словно оскорбляла его этим. Словно та лопата на крыльце нужна для того, чтобы проломить ему череп, а после закопать его сильное и уже ненужное тело за таким же ненужным амбаром. Он непроизвольно прыснул. — Замолчи, слышишь? Микаса, не смей этого говорить.        Его голос срывался от смешков, грудь вибрировала, а пот на спине становился холодным.        — В своëм доме я буду говорить что хочу, — огрызнулась девушка, медленно поднимаясь, чтобы придать словам увесистости. Но — смех да и только, — Жан сделал так же. Упёрся ладонями о стол, сжал челюсть, дабы успокоить истерические смешки, и стал пялиться в лицо напротив, угадывая момент, чтобы... чтобы извернуться и прижать её к себе снова. Обнять, даже если будет вырываться. Ведь он мог поклясться: несмотря на суровый тон, Микаса вот-вот заплачет. — Потому напоминаю о том, что я никого сюда не приглашала. Дверь прямо у тебя за спиной.        Она несерьёзно. Жан убедил себя. Жан точно знает, что ей нужно, чтобы он остался.        — Ты не хочешь умереть, — просто выдаёт он, склоняя голову набок и замечая, как зрачки начинают пожирать серую радужку.        — Хочу, — голос не дрожит, да и никогда такого не было. Лишь раз, один единственный. Когда Жан сказал, что Эрена нужно убить. И тогда это был он, хоть на старуху с косой и не похож.        — Не-а, — едва-едва покачал головой, вздыхая так, будто повторял ребёнку в сотый раз, что спички в рот совать не стоит. — Не хочешь.        Широкие злые шаги и несоответствующий им тихий звук. Микаса пошла в спальню, обутая в вязаные самодельные тапки, напоминающие нарисованную варежку из какой-то детской сказки. О чем же там было?..        Жан, чувствуя недоброе, направился за ней и не зря. Аккерман стояла посреди комнаты, прямо под проломом, из которого резкими потоками сыпался снег, покрывая растрёпанные волосы влагой. В одной руке она держала раскрытый нож, другой оттягивала свёрнутый вдвое ворот свитера. Ну что за?..        — Не хочу, говоришь? — отрешенно произнесла, поднося металл к горлу. Жан держался изо всех сил, чтобы не заржать воистину как лошадь. Она играла с ним. Микаса-черт-возьми-Аккерман. Играла. С. Ним. Пусть игра и была извращённой.        — Не хочешь, — покривил губами. — Но вот что интересно: если бы от нас не потребовали сдать все оставшиеся клинки в штаб, то ты бы сейчас его приставляла к шее?        Он сделал полтора шага вперёд, слушая грохочущее в горле сердце, но вида не подавал. Ещё немного и он выбьет из её руки этот смехотворный нож.        Обвёл глазами по кругу помещение, сводя брови на переносице от волчьего воя ветра, запускающего очередную лавину снега, что прокатилась к открытой решётке незажженного камина.        — Я бы поре... — вот сейчас! Вместе с грохотом свалившегося вниз гнилья досок с растрощенными кусками черепицы, Жан толкнул Микасу в сторону, вдавив в подоконник; смял тяжёлые шторы продрогшим женским телом, уперев её торчащие позвонки в крючок, что на добром слове держал сомкнутые ставни. Блять, здесь и стекла в окнах нет.        Складной нож утонул в сугробе, расплывшемся по светлому покрывалу и паре подушек, холодные пальцы впились в вязку свитера на спине Кирштейна. Взгляд у него злобный, повторенный за тем, как смотрела Микаса с минуту назад. А сейчас бегала им от зрачка к зрачку напротив; на тёмные ресницы с налипшим снегом, или что бы за влага это не была. Он дышал загнанным зверем, похоже на то, как Йегер сдерживал гнев в лёгких, клянясь, что уничтожит всех врагов до единого.        Одной рукой держал её за плечи, ощущая торчащую косточку, другую запустил в волосы у корней, надавливая пальцами на затылок, будто стараясь отыскать кончиками пальцев точки, после нажатия на которые дурные помыслы покинут голову девушки.        Какой-то там пролом в крыше. Тю. Было в их жизни и многое другое, на порядок выше такого пустяка. Но в моменте казалось, что они пробежали целый кросс, убегая от аномального титана. И едва успели проскочить под ударившими металлом о рыхлую землю воротами.              Микаса разлепила пересохшие губы, дотянулась кончиками пальцев до оголенного участка шеи Кирштейна, почувствовала, как по нему побежали мурашки. Вряд ли от холода, ведь он пылал здесь и сейчас вместо нечищеного камина.        Парень медленно покачал головой, не позволяя ей говорить. Хватит этих пустых слов. Он мягко склонился и приложил губы к её щеке, прямо на место пятна, что она отказалась стереть. Легонько втянул прохладную кожу и проехался правее, задевая кончик носа девушки.        Микаса тихо вздохнула, вздрогнув от колющей щетины — вот для чего лезвие ножа бы пригодилось. Обвила руками его шею, отстранилась и мазнула кончиком своего языка по приоткрытым губам Кирштейна. Его уговаривать не пришлось: властная ладонь отпустила плечи и опустилась ниже, сжимая талию, язык проник в чужой рот, исследуя, проходясь по ряду зубов, что в любой момент могли его прикусить. Микаса прогнулась в спине, смакуя вкус мяты вместе с чужой слюной и вздрагивая от мужской руки, которая огладила её поясницу под поясом брюк.        Второй поцелуй после того прощального касания.        Она не знала, как это делать верно. Не знала, верно ли делает всё сейчас Жан, но ей хотелось ещё. Признаваться в том, что ей до ужаса одиноко вслух она не собиралась. Но не было никаких сил сдерживаться и не отвечать на получаемые ласки.        Карниз накренился, сбрасывая им на головы материю штор болотного оттенка. Жан злостно отбросил ту в сторону, кажется, надрывая у основания — этой комнате не грозит бедлам больше того, что уже царил. В частности царил в головах двух слившихся в одно фигур.        Кирштейн оглаживал девичье лицо, сминал кожу под тонким свитером, едва согревающуюся от действий шершавых рук. Ему было сладко, и отвар из мяты не при чëм.        Он обязан быть здесь, пусть сам на себя повесит цепь и построит собачью конуру во дворе, раз Микаса ценит одиночество. Хорошего понемножку, значит, он выделит ей время для самобичевания. Но от него она уже не избавится. Не после того, как стискивает его плечи в данный момент.        — Тебя трясëт, — пробормотал он в её губы, параллельно разделяя пряди её волос, чтобы начать плести косу.        — Э-это от злости, — заикнувшись, ответила Аккерман, непроизвольно вытягивая шею от приятных тянущих ощущений в затылке, отчего чмокнула Жана ещё раз. А он и рад облизать её губы, прикусывая нижнюю. — Что ты здесь забыл?        — Заладила, — цокнул он языком на манер капитана Леви и вытащил из кармана тонкую резинку для волос, которую носил по привычке, пока не подстриг недавно отросшие за пару месяцев волосы. Не шло ему совсем такое, в отличии от Микасы.        Обвязал косу, что не претендовала на звание обворожительной красотки, убрал непокорную прядь девушке за ухо.        — Коня привёл воды напиться, такой ответ подходит? — наконец придумал оригинальный ответ.        — Ты о себе что ли? — поинтересовалась Аккерман, прикусывая губу, чтобы сдержать усмешку, пока Жан мягко опустил её на мокрый пол с подоконника, повторно возмущённо цыкая от того, что им впору простудиться с намокшими по дурости ногами.        — Я тебе не морда лошадиная. И не пëс, не надо заставлять меня рычать! — стал нудеть Кирштейн, пока вёл девушку за руку обратно на кухню, скользя в мокрых носках по древесному полу и рыская по углам взглядом в поисках таза, куда можно налить горячую воду и прогреть коченеющие конечности. Он надеялся, что Микасе хватит ума не лечь в кровать в раздолбанной комнате.        Я тебе ребёнок! И не младший брат. Хватит со мной няньчиться!        Злые, надрывные слова из уст Йегера набатом звучали в голове, а сжимающая её руку ладонь была много больше той, что держала её подобным хватом больше восьми лет назад.        Стул около печи, полосатый ковëр, который Аккерман нашла под кроватью — единственная вещь из того времени, на коей не было оставлено разлетающейся во все стороны крови с разбитой головы её матери.        Поджатые пальцы на ногах, мелькнувшие перед лицом предплечья с узелками вен и тёплая ткань, что грузом свалилась на плечи, обдавая резким запахом сигарет. Она рефлекторно ухватилась за одну из широких деталей воротника и взглянула на Жана, который уже стаскивал с неё скрюченные блекло-синие тапки и начинал растирать озябшие ступни, пока котелок с водой торопился нагреться в печи.        — Мне не так уж и холодно, — пробубнела Микаса, намекая на укрывшее её мужское пальто; потеревшись как раз таки холодным носом о своё плечо и поежившись, когда Кирштейн провёл руками от её щиколоток до бëдер, обдавая теплом сквозь брюки.        — Я помню, что это твой дом, но говорить в нём что тебе хочется и без толку врать — это не одно и тоже, — ухмыльнулся Кирштейн, блеснув светло-карими глазами и поднялся с корточек, чтобы забрать таз.        — Тогда я оставлю твоё пальто себе, — буркнула, охнув, когда ступни опустились в горячую воду.        — Без проблем, — кивнул Жан и добавил: — Только оно идёт в комплекте со мной, договорились? Мне же нужно проследить, чтобы ты не пошла нырять в прорубь.        Микаса хмурилась и рассматривала золотые вкрапления в глазах парня — никаких зелёных отблесков, ореховая крошка и ни следа сочной майской травы. Откуда бы им там взяться?        — Я и пойду топиться только в случае, если ты останешься здесь, — съязвила Аккерман, но эффекта это не произвело.        Кирштейн демонстративно вздохнул, подобрал с пола свой шарф, вывалившийся из рукава верхней одежды и отправил тот на одинокий крюк вешалки, скромно стоящей в углу рядом с дверью. Сам небрежно навалился спиной на стену, вытягивая ноги так, чтобы те загораживали проход к двери, и уставился на Микасу из-под полуприкрытых век.        — Может по-другому попробуем? — понизив голос, серьёзно спросил он.        У Аккерман перед глазами плыло: то ли от пара, поднимающегося над тазом, то ли снежная погода навевала сон, напоминая о себе завыванием из спальни, а может так действовала эмоциональная многослойность, от которой девушка отвыкла.        — Что попробуем? — ей и впрямь было любопытно, в какую обёртку Жан завернет самое банальное предложение.        — Ну, скажем... — Он сложил руки на груди и задумчиво поглядел на потолок, где тоже пересекались трещины. Черти что, а не жилое помещение. — Я починю тебе крышу, а ты ещё раз угостишь меня чаем. Я отдам тебе своё пальто, а ты позволишь мне обнять тебя. Ещё раз, — Кирштейн улыбнулся своим мыслям и перевёл взгляд на Микасу: её криво заплетенные волосы на удивление гармонично сочетались с его, наверняка взъерошенными, пепельными прядями, которые сохранили в себе её касания. — Хочешь, я буду заплетать тебе волосы каждый вечер, а ты покажешь, как подстреливаешь дичь? Привести ещё парочку примеров или на сегодня хватит?        Девушка искала варианты, что смогут отвадить от неё Жана, и не находила. Взбалтывала в напитанных лёгких аромат мороза, табака и какой-то сдобы, которую почувствовала на линии подбородка Кирштейна.        Он был ей чужим, но поразительно быстро превращался в родного, когда смотрел на неё вот так — как на ребёнка, увидевшего дурной сон и примчавшегося в родительскую спальню за утешением. Как на девушку, которая бежит в темноте от самой себя, не надеясь на свет, но на то... на то, чтобы её тьму с ней разделили.        — И что, ты сможешь отказаться от красот большого мира и жизни в комфорте? — произнесла наконец Микаса и сунула руки в карманы пальто, нащупывая в левом бесспорно дорогие сигареты. — Я не врала, когда сказала, что остаюсь здесь навсегда. Условия не блещут, ты сам это отметил. Жан.        Кирштейн оттолкнулся от стены и направился к девушке, ступая заледеневшими босыми ступнями по не менее холодному полу. Подошёл и склонился, ныряя рукой в тот же карман, где лежала ладонь девушки. Потянул вместе с её находкой, отбирая пачку.        — Жизнь со мной — не королевский фуршет, ты понимаешь, Кирштейн? — надавила Микаса, схватив его за предплечье и заглянув в лицо.        — Понимаю, — он сглотнул подступившую от предвкушения затяжки слюну и выравнялся, откидывая картонную крышечку. — Вот и хочу насладиться прелестями, — театрально акцентировал Жан последнее слово, — буржуазной жизни напоследок.        Он зажал фильтр зубами и пошёл в сторону печки, чтобы... Нет, ну он приду...        — Я не дам тебе поцеловать себя после этого... — вскинула руку Аккерман, злобно стреляя глазами в злосчастную упаковку.        — Обещаю, после каждого перекура чистить зубы и сладко оповещать тебя об этом, — он подмигнул, отчего Микаса задохнулась, чуть не роняя увесистое пальто с плеч.        — Не посмеешь, — огрызнулась для вида, на что Жан снисходительно хмыкнул и наклонился к источнику огня, поджигая сигарету. — Придурок.        `        Тогда существование Жана Кирштейна стало обретать чёткие границы, правильно подобранные цвета вокруг и полниться нужными людьми нужным человеком рядом.        Он сделал обещанный ремонт, обустроил уголок Бухвальда в амбаре и научился уходить на час в лес, чтобы выкурить одну сигарету и вернуться обратно к Микасе, выветренный от табачного дыма (по крайней мере он убеждал себя в том, что она не чувствует, наивный).        Он был заворожен тем, что видел Аккерман каждый день и ночь: как она расчесывает волосы, печёт хлеб и лепит из снега шарики, замораживая руки, а после греет их об его тело, ныряя ладонями под его одежду.        Он наслаждался временной ролью соседа, который рубит дрова, чистит уличный туалет и гоняет вездесущих голубей, из-за которых невозможно привести в порядок амбар. И с каждым его бытовым поступком границы дозволенного расширялись: вот он целует Микасу в шею, оставляя багровый след, вот она тянет его за свитер, привлекая в неожиданное объятие.        Со временем он стал осознавать, что девушка находит в нём черты того, от кого у Кирштейна скулы сводило судорогой: то похож заливистый смех, то нелепая злость, когда попытка сварить кашу заканчивается сгоревшей кастрюлей. Его коробит от ощущения, что он снова на операции по подмене Йегера, когда раскрыли лже-короля.        Он злится, и в своей злости до зуда под кожей напоминает Микасе его. И когда она сама ловит себя на этом, то уходит далеко в подсознание, закрываясь в комнате и отрешенно пялясь в стену; бродит по окрестностям, а Жан в нескольких метрах за ней репит снегом, погружая тяжёлые ботинки её отца в сугробы, ведь кроме пары вещей в небольшой сумке и того, что было на нём в тот вечер, у Жана ничего нет.        Она задыхается слезами, произнося «Эрен», обращаясь этим именем к другому, да так, что Жану хочется волосы на голове рвать, и орать, взбегая к вершине горы до кровавых мозолей на пятках.        Со временем он привыкает: вытирать большим пальцем слезы с бледно-розовых щёк, отвлекать её любыми разговорами, когда слышит не три буквы своего имени, игнорировать утверждения, что он скоро сдастся и сбежит в одних рваных портках подальше от неё, в городской шум и прелести развязной ночной жизни.        Жан искренне удивляется, когда замечает, что Микаса не так уж сильна: не поднимает тяжёлую бочку с овсом; устаёт, донося лишь одно ведро с водой от колодца к дому; даже на то, чтобы сбросить снег с крыши, ей приходится прикладывать немалые усилия. Может, всё дело в том, что она так и остаётся морально раздавленной, и что-то изнутри приказывает её мышцам оставаться угнетенными. А может сила Аккерманов поникла после исчезновения избранного...        Жан упорно не собирался об этом думать и докапываться до истины. Он ей нужен, это следует обвести в рамку ярко-красной краской.        В первый весенний день Кирштейн ворочает дубовые поленья в камине, на его лицо и часть оголенной груди падают блики огня. В комнате достаточно тепло для Микасы, но жарковато для него, даже учитывая, что спит он второй месяц на тонкой перине на полу возле кровати. Верный пёс, ага. За ушком редко чешут.        Он уже собирается плюхнуться на мягкий материал, закончив с работой, как:        — Покажешь, как это делается? — оглушающе тонким голосом обращается к нему Микаса, сжимая ночную рубашку на своих коленях.        — Ты... — Жан проглатывает сердечный скачок, — ... про секс?        На тупую тягомотину времени нет, потому он спрашивает прямо, получая в ответ кивок и блеск влажных глаз, обрамленных дрожащими ресницами. Делает широкий шаг к девушке и плавно садится рядом на постель, кладёт одну руку поверх её костяшек и убирает пару локонов, предоставляя себе доступ к покрасневшему уху:        — Покажу, — шепчет, целуя мочку, — расскажу, — склоняет голову, ловя взгляд, убеждаясь, что не пугает её. — Можно мне снять твою рубашку?        Девушка повторно кивает и инстинктивно отстраняется, когда Жан расстегивает разом две единственные пуговицы у округлого ворота. Стаскивает широкую лямку и оставляет поцелуй на плече, тянется к губам, проникая в рот языком, пока вторая рука оглаживает шею Аккерман, перебираясь к выступающей ключице и ниже, откуда уже виднеется полная грудь.        Микаса издаёт тихий стон, когда парень спускает её одежду вниз рывком и толкает её на прохладную кровать с откинутым одеялом.        — Я буду очень благодарен, Микаса, — низко проговаривает Жан и обхватывает твёрдый сосок губами, вытягивая из девушки нежный всхлип, — если ты расслабишь ноги, чтобы я смог сделать тебе как можно приятнее. — Ну же, Микаса...        И это ударение на мягкой «м» управляет Аккерман, и она приподнимает бёдра как марионетка, чтобы легкая ткань спальной рубашки скатилась к ногам и дальше, на ворс ковра.        Кирштейн осматривает её белеющую кожу, местами под которой просвечивают голубые вены; его ладонь невесомо касается чувствительной внутренней стороны бедра, посылая ряды мурашек, расслабляя всё сильнее с каждой долей секунды. Он пересчитывает пухлыми губами выступающие рёбра, надеясь, что он сможет уговорить Микасу питаться лучше, дабы они не выглядели так болезненно.        — Спасибо, — шепчет он, целуя низ подрагивающего от предвкушения живота, обводит кончиками пальцев половые губы, неприкрытые бельём. Вновь склоняется к лицу и целует в уголок открытого припухлого рта. — Смотри на меня.        И, как только мутный серый взгляд фокусируется на нём, Жан проталкивает два пальца в жаркую влагу, ловит в поцелуе нежный стон. Шестерёнки вылетают из своих пазов в черепе и взрываются громовыми копьями, с каждым поступательным движением и ощущением тесноты. Грудь Микасы вздымается, дыхание рваное.        — Спасибо... спасибо... — хрипит Жан, собственное возбуждение оттягивает брюки и вытекает с капельками крови на мизинце девушки, который она прикусывает в исступлении, сжимая в себе мужские пальцы. Она мычит и тянет ступни чуть ли не до судороги, клитор пульсирует от давления большого пальца. По кисти Кирштейна стекает смазка, он натужно дышит в ухо Аккерман, пока она силится отпустить сжатую в кулак простынь.        — Это... — хрипит, будто наелась того снега, из которого лепила снежки обветренными ладонями. — Это всё?        Жан посмеивается, не раскрывая рта, целует Аккерман под ухом и твёрдо отвечает:        — Не дождёшься.        Кирштейн не мог похвастать огромным количеством женщин, побывавших в его постели, но голубоглазая Грета из соседнего дома, которую отчаянно навязывала ему мать, и пара девчонок из кадетского корпуса за пару несуразных раз помогли разобраться нерасторопному юноше в том, как получают удовольствие взрослые люди.        Пусть они сами особого опыта не имели, но жажда познания человеческого тела не давала шансов к отступлению, и Жан был благодарен трём стенам или какой другой высшей силе за его упорство в таком деликатном вопросе.        Но даже поднабрав навыков, совершая акты сексуального характера в спальнях нескольких женщин за пределами острова, Жан пришел к выводу, что ни одна из них не смотрела на него так, как Микаса: чувствовавшая, как он впервые входил в неё, зажимающая рот ребром ладони и впивающая короткие ногти в его плечи со старыми, затертыми белыми полосками шрамов.        Микаса, шепчущая что-то нечленораздельное в сгиб его шеи и обхватывающая пояс своими образцово красивыми длинными ногами. Микаса, которой он признался в любви в её первый раз, и в этих словах не было лжи, что могла прозвучать, будь на его месте кто-то другой.        Кирштейн дурел, когда Микаса отчитывала его за то, как он неправильно складывает дрова и в неположенном месте оставляет метлу. Скрипел зубами, слыша: «Твоя мама не будет вечно прощать тебя, Эрен», жмурил глаза, зная, что до девушки дойдёт позже то, что она сболтнула, а после, вечером, молча сядет к нему на колени, станет перебирать его волосы и проговаривать раз за разом «Жан, Жан, Жан», пока не начнёт засыпать.        Он дурел, когда Аккерман начинала играть в молчанку, игнорируя его адекватную просьбу съездить в город и привезти пару мешков круп, приговаривая, что он её всё таки бросает; игнорируя, что он предлагал отправиться вместе. Но всякий раз, когда она седлала лошадь в Сигансину, чтобы навестить могилу Йегера, ребячливо угрожала ножом, чтобы Жан отпускал её одну.        Жан дурел, когда Микаса смеялась над тем, что он умеет кроить вещи, когда он предложил сшить для них пару сорочек вручную. И по-доброму смеялся над ней в ответ, когда смотрел в растерянное девичье лицо, когда Аккерман мотала головой, отказываясь обратиться к портному.        Сердился, что куры, которых они завели в начале лета, не хотели клевать зерно из его ладоней, но слетались, сбиваясь в кучу, только завидев хозяйку в чёрном фартуке с невместительным бесполезным карманом посредине. Сердился и убирал птичий помëт, отчего потом мерещилось, что он никогда не сотрёт с себя этот запах.        Ему было хорошо... Нет. Ему было охуенно, когда Микаса внезапно подходила к нему в моменты, когда он занимался повседневными бытовыми вещами. Как в тот раз, когда он смазывал дверные петли, предварительно сняв их с креплений — руки были в едко пахнущей мазуте, майка тоже. Аккерман подошла молча, и молча стала поглаживать его через брюки, пока член не затвердел, а ладони не стали дрожать от накатившего возбуждения.        Она сняла с себя майку и, приспустив с парня брюки, села сверху с протяжным стоном, едва не свалившись из-за запутавшейся между бёдер длинной юбки. Но Жан, забив на грязные руки, обхватил её спину, льня лицом к груди, пахнущей разномастными горько-сладкими травами, которые девушка добавляла в ванну.        Микаса сдержанно двигалась на нём, закусив губу и откинув голову назад. Сокращалась вокруг его члена, как сердечная жила, и он кончал с упоением, выстанывая с хрипом пошлые признания, как будто ему в вены вводили адреналин и успокоительное одновременно, он чувствовал разрядку и колоссальный прилив сил.        В такие моменты Кирштейн любил её больше всего на свете, ведь знал, что тогда она ни за что не спутает его с Йегером, ведь не испытывала ничего подобного с ним.        Какой ты мерзкий. Какой ты мерзкий, Жанчик. Но ему было плевать на голос здравого смысла. Ему просто было охуенно.        Жан Кирштейн терял голову, когда по утрам его голую спину покрывали поцелуями и, только-только начиная пробуждаться, не разрывая нить с бессознательным, он думал, что ему всё мерещится. Что влажные, аккуратные губы это подарок судьбы после смерти и они являются единственным благом, которого он удостоился на том свете. Что его персональный ад это сочинять близость с Микасой Аккерман, тогда как он давно замёрз насмерть в метель по дороге к ней, в начале января 855 года.        Он терял голову, разлепляя глаза и видя, как его любимые блестящие чёрные волосы укрывают его балдахином, а всё те же мягкие губы проговаривают его имя — ЖанЖанЖан. Стискивал девушку из грëз в объятиях и широко раскрывал её рот своим, целуя жадно, с таким же рвением, как титан, пытающийся добраться до спинномозговой жидкости.        Каждый раз обнимал и жмурился, молясь, чтобы Микаса не увидела его слез от осознания, что она — не выдумка. Она настоящая. Она здесь. И он здесь. Они вместе.        Загнутое лезвие косы затупилось об удары о сухие, переломанные прутики, именовавшиеся когда-то стеблями травы. Солнце нещадно било по затылку, не скрытому шляпой — как же его бесило это соломенное нечто, валявшееся на шкафу в спальне.        Жан утëр капли пота со лба и упёрся раскрытыми ладонями о верхушку ручки инструмента. Обернулся на шелест приближающихся шагов, — как жаль, что в таких длинных просторных одеяниях трудно оценить красоту образцовых длинных ног с шрамами на коленках, — Микаса шла к нему с кувшином в руках, в котором наверняка плескалось молоко, и с серьёзным выражением лица. Но Жан всё равно читал на нём улыбку.        Вопрос всё же остается прежним. Чувствует ли он себя счастливым?