Пусто, тихо и почти светло

      В зале включили свет, сообщая публике, что группа больше не выйдет к ним. Через час-два здание комплекса будут закрывать. За это время команда должна собраться, упаковать концертную технику, инструменты и уехать. Но первые пару десятков минут после окончания мероприятия организаторы давали ребятам отдых: восстановиться физически и эмоционально. Кто-то из парней принёс с собой тортик. Закинуться сахарком никогда не будет лишним, особенно, когда все устали. А ещё с горячим чаёчком… Загляденье! Но не для Глеба. У него не было сил даже смотреть на еду, тем более, на сильно калорийную. Он лучше ментально понаслаждается вместе с ребятами, попивая водичку.       — Брат, шоколадку будешь? — сквозь разговор предложил солисту Даня узорчатое глянцевое украшение с верхушки. Тот согласился лишь ради приличия. — Мы, если что, оставим тебе твой кусочек.       — Спасибо, — устало улыбнулся парень. — Я вернусь скоро.       Никто не посмел сказать слова против. Все понимали, что ему нужно пару минут побыть одному. Он поднялся с места, хватая с собой пачку сигарет, зажигалку, купленный до концерта в ближайшем магазине энергетик и уже уложенную в чехол укулеле. Глеб вышел за дверь гримёрки и медленно вышагивал по пустым коридорам с полувыключенным светом, считая по пути множество чёрных дверей и слушая периодически доносившийся смех парней, тихо посмеиваясь вместе с ними.       Дойдя до кулис, он облегчённо вздохнул. Пару часов назад они выходили отсюда в тёмное пространство, освещённое яркими прожекторами, к нестерпимо ожидающим группу тысяче громких человек. Теперь здесь было пусто, тихо и почти светло. Викторов прошёлся по сцене от одной её стороны до другой и оглядел всё пространство впереди, отмечая про себя точечно места, на которых недавно ушедшие отсюда люди с восторгом пели вместе с ним его тексты. Визуально всплывали моментами картинки с яркими частями мероприятия. Всем же всё понравилось?       Он вернулся к середине сцены и присел на её край, свесив ноги, бережно достал укулеле, вытащил сигарету из пачки, поджёг её и, ощущая спокойствие, закурил. Усталость постепенно покидала его. Смысл жить, наверное, всё же есть. Докурив, Глеб, не торопясь, звонко открыл банку с энергетиком и сделал пару глотков, запивая горький никотин. После этого выждал ещё пару минут и вспомнил о лежащем рядом инструменте. Немного поднастроив струны, парень, словно проверяя исправность, провёл по ним пальцами, извлекая негромкий звук, разносящийся по одинокому пространству акустикой.       В голову ничего не приходило, кроме первых строчек второго куплета «Выхода нет» и, соответственно, припева. Уверенно ударив по струнам, он невесомо, почти беззвучно, исключительно для себя, уже не для людей, спел о том, что расстались и не помнят, в каких городах, и что это было словно в похмелье. Выдержав лирические пару секунд, он начал строчку припева, которая затем была как ни в чём не бывало подхвачена вторым голосом. Он прекратил играть, поворачивая голову в сторону нарушителя нирваны.       — Ой, извини, я хотел тихо. Песня хорошая больно, особенно, в твоём исполнении, — не нарушая сильно тишину просил прощения Гриша, заметив недовольную мордашку солиста.       — Я подожду, — показательно вздохнул парень и сделал ещё один глоток энергетика, провожая взглядом Смирницкого, как он шёл с одного конца сцены до другого.       — Да я бы и не мешал, но ты телефон не взял. А я вспомнил, что медиатор тут оставил, — продемонстрировал он свою только что найденную потеряшку. — Продолжай, — и ушёл обратно.       Глеб начал припев заново, убедившись, что никого больше здесь нет. Но уже выходя из-за кулис в коридор, Гриша внезапно остановился, стараясь уловить вайб, окружавший сейчас солиста. Как же у Глеба шикарно в эти минуты, оказывается… Он тихо развернулся и, вновь выйдя к началу сцены после кулис, наклонился головой к стене, с упоением слушая голос и немым шёпотом подпевая ему. Закончив наконец строчки, солист проиграл ещё половину припева одним лишь инструментом, завершая песню простым аккордом.       — Больше так не делай, — сказал он вдруг, заставляя басиста смутиться по причине, что всё это время Глеб был в курсе о его нахождении здесь.       — Прости. Очень хотелось дослушать тебя.       Мило.       — Можешь идти, я тоже скоро буду, — ответил парень, не поворачиваясь и складывая укулеле обратно.       — Ладно, — но уходить он никуда не хотел, осознав, почему Глеб вообще иногда вот так покидал гримёрку и возвращался вновь на сцену.       Почуяв, что его просьбу не послушали, Викторов обернулся.       — Гриш, блять, пожалуйста. Я скоро вернусь, — повторил он нервно, закуривая ещё одну сигарету.       Басист ничего не ответил, а лишь подошёл к нему и присел рядом.       — Пиздато здесь у тебя, — произнёс Смирницкий, крутя в руках медиатор и осматривая зал.       — Одному, особенно, — съязвил он намёком, выдохнув серый дым.       — Можно? — спросил Гриша, имея в виду инструмент. Глеб пожал плечами, вроде разрешая. Наверное, стоит смириться с тем, что ему хотят составить компанию.       Басист аккуратно взял укулеле и впервые попробовал её струны, сыграв что-то максимально простое по типу «Батарейки».       — Я думал, пою у нас я, — отметил не менее славный голос Глеб, не говоря об этом напрямую.       — Ты, конечно, — сложив укулеле, усмехнулся Гриша, не желая принижать способности и самооценку солиста. — Поделишься сигареткой?       — Решил все вещи у меня заюзать? — с сарказмом подал парень пачку и зажигалку.       Они сидели в тишине ещё с целую минуту, пока Глеб не добил вторую сигарету. Хотелось спать. Нахуя он пил энергетик, если его химия даже не постаралась? Вроде надо идти, а вроде и ноги не желали поднимать тело. Немного замешкавшись, Викторов неуверенно положил голову на плечо Грише, а затем, поняв, что сопротивление оказано не будет, расслабился и прикрыл глаза. Можно же так сделать?       — Не усни только, нам ещё ехать, — сказал Смирницкий, выпуская никотиновое облачко.       — Очень хочется. Но я постараюсь, — ответил солист, ощущая, как по его кудрям тихонько проводят ладонью. — Да мне заебись, — произнёс он, думая, что его жалеют, раз он изначально оказался здесь один среди огромного пространства. Всё же, немного не окей это.       — Тебе всегда заебись, как мы поглядим.       Глеб промолчал, зная, что все за него и так всегда переживают не без повода.       — Тортик остался ещё? — поинтересовался стеснительно он, будто кто-то его винил за то, что не стал сидеть с ребятами.       — Конечно, солнце, — непринуждённо ответил Гриша, поддерживающе поглаживая по плечу друга и спуская затем руку на его талию, приобнимая.       Солнце. Басисту позволялось использовать «не пацанские» обращения, просто потому что это было его амплуа. Он так говорил только в компании среди своих. Сейчас же они были один на один, без ребят, и вроде было неуместно? Однако Глеба такое повеселило, что он чуть улыбнулся.       — Шея затекла, — поднял голову Викторов, немного размялся, потягиваясь с лёгким хрустом в позвонках, и вернулся в положение, как сидел с самого начала.       — Ты там не поломался? — усмехнулся басист и, что-то помыслив, молча похлопал по своим коленям, предлагая Глебу прилечь.       — Да ну как-то это по-... — не договорил парень, поймав на себе возмущённый взгляд. — Ну типа… — соображал он другие слова, но ничего не придумал. — Ладно, хуй с ним, — всё же согласился и положил голову на бёдра Гриши, согнув поудобнее свои ноги в коленях и кладя одну на другую. Так уже легче, но сам факт, что они находились настолько рядом, заставлял не расслабляться полностью.       В последний раз выдохнув дым и потушив сигарету, Смирницкий взглянул на уставшего солиста, который равнодушно смотрел куда-то в несуществующую даль, явно гоняя самые разные мысли. Рука басиста потянулась поправить кудрявую чёлку, от чего Викторов вдруг вернулся в реальность, изучающе смотря теперь глаза в глаза. Слишком долго. Он перевёл взгляд на распущенные фиолетовые локоны и, легонько накрутив один на свой палец, сказал какую-то чушь типа: «Подстричься не хочешь?», получая в ответ: «Пока нет», а затем с выдохом опустил руку и вновь вернул взгляд в пустоту, создавая новую тишину.       — Почему у тебя нет никого? — с искренним интересом спросил Глеб, придумав себе, возможно, неверные выводы.       — Извини? — не понимал тот.       — Девушка, — уточнил солист.       — А надо? У меня жена — это работа, — отшутился он. — А у тебя почему? — заведомо зная ответ спросил парень, делая ответочку в том плане, что у них обоих эта тема побаливает.       — Потому что отдыхаю от этого всего. Чего-то нового охота. Посвятить себя творчеству, например. В городах побывать… — рассуждал он.       — Тебе комфортно? — поинтересовался Гриша, имея в виду то ли положение тела, то ли вообще существующую ситуацию в жизни. В зависимости от того, на какой вопрос ответит солист.       — Главное, что ребята рядом, — сказал он, всё же отвечая на второй смысл вопроса. — А так, да, мягонько, — улыбнулся Глеб, соображая, что может предполагаться и другой ответ, и лёг удобнее.       — Ну ты и кот, — протянул Смирницкий с ответной улыбкой, шутливо погладив парня по животу, словно тот действительно был упомянутым животным.       — Мур-мур-мур, — заёрзал он в ответ, не сдерживая смешок.       — Не собираешься ещё возвращаться? — вдруг вспомнил Смирницкий о времени.       — Ещё пять минуточек.       Повисла тишина. С появлением здесь Гриши пустота стала уже не чем-то самим собой разумеющимся. С ним хотелось говорить, и неважно, какую хуйню нести. Просто, чтобы тебя слушали, и слушал ты.       — Глеб, я, в общем, давно хотел уже вот так вместе посидеть после наших концертов. С тобой хорошо и свободно как-то, — признался серьёзно Смирницкий.       — Так приходил бы.       — А то что ты нахуй, обычно, всех посылаешь, когда тебе мешают?       — Ну, с тобой-то прикольно вроде. Тебя не пошлю.       — Спасибо. Собираемся?       — Да, пойдём.       Они поднялись с пола сцены, взяли в руки разложенные по ней вещи и пошли к выходу за кулисы. Но память вдруг заставила Глеба вернуться.       — Гриш, медиатор, — поднял он вновь забытый здесь инструмент. — Ну ты как будто специально его оставляешь тут.       «Второй раз, по крайней мере, точно не был специально», — не стал выдавать себя басист.