the starry night (1889).

***

      Раньше — лучше.       Иногда осознание, что ты совершенно не ценил то время, когда и трава была зеленее, и птицы за окном пели, приходит слишком поздно. Остаётся только вспоминать и горько сожалеть о том, что глупыми были, не ценили моменты, не ценили молодость и свободу. И кто же только знал, что на смену бесконечному лету рано или поздно придёт беспощадная зима.       Сегодня ты, полный сил, горы свернуть готов, а завтра руки опускаешь из-за неудачной шутки тех, коих в жизни твоей миллион, какие-то блеклые лица, да только вот все они проходные, все они заживут, на ноги встанут, а ты, если так и не подберёшь нюни, останешься прошлым. Забытым и ненужным. Не вспомнят, пока бабло рубить не начнёшь, не обручишься, ну или в тюрьму не присядешь. На крайняк — когда выпилишься. Да и то, оботрут, повздыхают, да и хрен с тобой. Покойся с миром, как тебя там…

***

      Финансовый кризис привёл к тому, что когда-то процветающая Южная Корея за считанные годы погрязла в коррупции и трущобах. Трудно и сказать, кто стал виновником такого итога. Власть? Народ? Внешнее влияние?       Обвинить других в своих бедах всегда было проще, нежели признать ошибки. Принимая такую позицию, власть, ещё вчера с дикой неприязнью наблюдавшая через мониторы дорогих компьютеров за неблагополучными районами стран третьего мира, уже сегодня прочувствовала на себе то самое осознание неизбежного падения с некогда покорённой вершины.       Сначала гражданские восстания против абсурдных правил от зажравшихся политиков, после — перевороты в армии, рассекречивание складов с оружием и самая настоящая война. К сожалению, восстание, унёсшее с собой тысячи жизней, очень скоро подавили. Кому-то это было выгодно. Как и всегда.       Черта проведена.       Соседствующий Китай не мог не воспользоваться возможностью нажиться на этом. Как, собственно, и Япония. Словно волки над раненой овечкой — урвать бы кусок, да побольше. В открытую идти с армией они не стали — велик риск получить осуждение со стороны мировых содружеств, потому действовали тихо, добровольно позволяя своим людям переправляться в бездонный криминальный омут. Это оказалось очень даже возможно сделать, воспользовавшись установившейся условной договорённостью между хранителями правопорядка и боевиками. Никто не будет браться за дела, совершённые за чертой Центрального района. Полиция здесь почти полностью потеряла всякий авторитет, уступая место покровителям. И, как итог, — некогда развитая страна перестала принадлежать самой себе. Массовые беспорядки, убийства, изнасилования, наркотики, оружие, рэкет… Каждый день что-то новое.       И в один момент все управление перешло в руки Национального собрания, где уже были поставлены свои люди.       Следует отдать должное, наконец-то прекратились воины и стычки, однако последующая тьма активизировавшейся преступности заполонила вены страны. Так плотно, что не вдохнуть. Да никто и не пытался. Верхушке было выгодно, чтобы связи устанавливались, а низы побирались. Так они получали ещё больше власти и ещё больше желанного контроля.       В этих чуждых цивилизации условиях Центральный район Сеула не переставал блистать. Такой же прекрасный, такой же богатый и такой же влиятельный. Оно и понятно, ведь для своих же тут всё, для лучших.       Действующие банды и только-только образовавшиеся группировки зацепились за определённые районы, всецело ставя их под свой контроль. Ныне их даже на картах печатают определённым цветом, почти точно выделяя территории обитания боевиков. Центральный район — красным, потому что крышуют его самые что ни на есть кровожадные твари. Южный район — жёлтый. Собственно, логично, ведь это южная часть столицы, только вот визуально — полуразваленные деревушки. Северный район, соответственно, синий. Самый отдалённый, тихий, но и самый удачный во многих аспектах теневого бизнеса.       В западных и восточных частях города многие кварталы помечены чёрным. Именно за эти земли стычки происходят чуть ли не каждый день. Разумные люди стараются обходить их стороной, однако карты, пусть и самые свежие, иногда подводят.

***

      — В пять приезжает мой малой. Отметим. Чтобы ни слова про наши дела. Особенно про колёса — вырву язык.       Чон Хосок в ответ на слова босса нервно улыбнулся:       — Ты что, набрехал ему, что завязал?       Мужчина шутку не оценил и посмотрел на него с укором. Чон тут же прикрыл улыбку рукой и отвёл взгляд к окну, за которым светило весеннее солнце.       — Чонгук готовится к турниру. Я лично поставил и обустроил здесь для него конюшню, подальше от границ, чтобы меньше видели и знали. Сейчас всё серьёзно, потому что зрители — политики. Каждый, блять, его шаг проверяют. Ищут, где можно переломать. Делайте свою работу и помалкивайте. Мы перевозим только оружие. Я ему обещал. Дури у нас нет. Меня услышали?       Все присутствующие потупили взгляды в пол, будто бы их, словно школьников, отчитывал директор. Впрочем, личный кабинет Чон Намджуна от директорского мало чем отличался.       Помимо главных доверенных в комнате присутствовали непосредственные исполнители. Отличались они бритыми головами, туповатыми заточками и шрамами, которые постоянно находились на стадии заживления, ведь не успевали они зализать старые ранения, как получали новые.       — За «щенка» сегодня я? — решила разбавить напряжение Мун Бёльи, заправляя осветлённые волосы за уши.       Намджун откинулся в кресле назад:       — Только в «Элтоне». Централы перенесли встречу на завтра, поэтому сегодня отдыхаем. Никаких вылазок. Только на точках.       Лица присутствующих оживились. Многие сразу же откланялись боссу и поспешили покинуть его кабинет. Остались только непосредственные приближенные или — как иногда подмечает босс — семья.       Чон Хосок и Мун Бёльи, получив свою долю внимания, отошли в сторону. Показавшийся из-за их спин Мин Юнги, постукивая пальцами по подлокотнику, безучастно сидел в кресле и скрывал своё лицо за чёрным козырьком бейсболки, тогда как Пак Чимин, раскинувшись на диванчике, забросил руки за голову и пропел:       — С кайфом…       Ким Тэхён, в своих кругах и за их пределами известный по прозвищу Винсент Ван Гог, весь разговор держался особняком. И только в конце:       — Я сегодня к Донхёку наведаюсь. Уже месяц ныкается.       — Не перебарщивай. Мёртвым он долг точно не вернёт.

***

      Район, из которого Чон Чонгук вышел, совсем не изменился со времён его прошлогоднего визита сюда. Разве что круглосуточный магазинчик напротив бывшей родительской квартиры раз двадцать сменил своего владельца, а вместе с ним и название.       Идеально чёрный глянец «Ауди» смотрелся слегка инородно, отражая грязные стены заброшенных девятиэтажек. Так же инородно смотрелся ухоженный особняк старшего брата, неприлично возвышающийся над другими домами полузаброшенной улицы частного сектора. Намджун построил его около трёх лет назад, продав всё, что напоминало ему о родителях.

***

      Алкоголизм стал губить неудавшийся брак тогда, когда Чонгук только перешёл в среднюю школу. Намджун в то время уже подрабатывал везде, где только можно было, чтобы по максимуму заработать: стройки, мак-драйв, автомойка и мелкие дела от друзей-знакомых. Дома он бывал редко, а если и бывал, то чисто чтобы поспать. Совсем мало.       Если у Чонгука спросят, что он помнит из детства, то, кажется, это будет его брат, который, приходя уставшим под утро, днём находил в себе силы приезжать за ним в школу, чтобы отвезти на занятия по верховой езде, очень уж приглянувшейся его младшенькому; находил в себе силы гулять с ним по парку, заменять родителей на школьных собраниях; находил силы покупать почти любые его хотелки и иногда даже чрезмерно баловать не привыкшего к такому снисхождению Чонгука.       Мать покинула семью раньше всех. Её пассивность никогда не приводила к хорошим итогам, а алкоголь только лишь усугубил.       Что удивительно, Чонгук почти не помнит, как это произошло. Ему тогда было семнадцать. Намджун заехал за ним в школу на своём первом автомобиле, стареньком «Рендж Ровере», который выкупил у соседа и около месяца доводил до рабочего состояния в гараже со своими корешами.       Похороны прошли тихо. Отец был трезвым ровно до вечера. Потом, махнув на всё рукой, ушёл из дома на дня три. Как выяснилось: забухал у друга на лодочной станции.       Разница у братьев Чон была почти в семь лет, потому, сразу после выпускного Чонгука, когда всё, казалось, было позади, Намджуна забрали в армию. Пусть и ожидаемо, но для младшего брата это не переставало быть трагедией. Для обоих это было невыносимо, но отсрочку получить уже не удалось. Радовало, что Чонгук на тот момент уже поступил в Академию спорта, получил общежитие и через несколько недель мог со спокойной душой съехать, чтобы жить нормальную жизнь. Для Намджуна это была лучшая награда после стольких лет борьбы.       После этого младший из братьев Чон, полностью погрязший в учёбе и тренировках, возвращался домой только на каникулы, тогда же старший выбивал себе отпуск и приезжал его проведать.       Обычно они много гуляли, встречались с друзьями, выпивали в баре и строили планы на будущее. Точнее, Намджун строил те для внимательно слушающего его Чонгука. Так и сидели в сумерках на летке, окружённые тихим джазом местного паба. До утра. Их район был относительно тихим, потому проблем не возникало. Добирались домой молча, задумчивые и окрылённые.       И именно тогда, когда Намджуну оставалось отслужить всего пару месяцев, когда он, уже приславший брату варианты съёмного жилья, собирался съехать туда сразу после дембеля, Чонгук, не сговариваясь, снова приехал в отцовский дом, чтобы увидеть брата. Хозяина дома не оказалось, что уже совершенно не удивляло. Хорошо, что под белкой замки ещё не сменил.       Нам вышел с братом на связь вечером. Как оказалось, его отпустили позже обещанного. Ближайшая электричка была поздно ночью, поэтому Чонгук решил, что дождётся Джуна дома. Хорошо, что взял с собой ноутбук. Позубрив парочку конспектов, тот и не заметил, как уснул.

***

      Ожидаемого пробуждения от тихого шёпота брата, который по привычке погладил бы его по волосам и позвал на кухню, не случилось. Чонгук оцепенел от ужаса, когда услышал едва разборчивое «ты так похож на неё». Он было подорвался, стоило только ощутить холодное касание к своей спине, как его схватили за шею и пригвоздили к постели. Щеки коснулось пропитанное алкоголем дыхание.       — П-папа! Ты с ума сошёл?! Пусти меня!       Чонгук попытался ринуться, но отец с какой-то животной силой снова вжал его в матрас. На брыкания сына он мерзко засмеялся, грубо огладив его лицо, и сразу же схватил за колено, до боли его сжимая.       — Чему ты там у централов учился? Лошадей или мужиков объезжать? Будешь кричать, я тебе шею сверну! — грубо прорычав, мужчина хотел, как обычно бывало, если Намджуна не было рядом, ударить его, чтобы добиться нужной покорности, и Чонгук даже успел зажмуриться, готовясь к этому, как вдруг перестал ощущать тяжесть чужого тела на себе.       Открыв глаза, парень зацепился взглядом за камуфляжную форму своего брата. Глаза ослепил свет от еле-еле работающей лампочки над постелью.       Чонгук, едва дышащий из-за нахлынувшей панической атаки, помнит лишь то, как Намджун выволок отца из его комнаты. Крики, звуки ударов и то, как его за руку выводят из квартиры, сажают в машину и оставляют ждать, сгорая от неизвестности и страха.       Той ночью они с братом ночевали в каком-то мотеле прямо на выезде из Северного района. Их района.       Чонгук обрабатывал Намджуну сбитые на руках костяшки, ругал его и долго плакал после, утешаемый крепкими объятьями.       Позже парень узнал, что отца ещё ночью повязали полицейские. За что — Намджун не ответил. Не сразу тот сообщил и о том, что батю на зоне в первую же неделю порешали. Кажется, тот кому-то там был должен. Мало волновало.       Если после смерти матери Намджун какое-то время вытирал пальцами редкие слёзы своего брата, то после кончины отца младший не обронил ни одной. У обоих было стойкое ощущение пустоты. А, может, это и была долгожданная свобода.       Именно тогда Чонгук, наконец-то, смог дышать. Без страха. Именно тогда он смог жить. Наконец-то.

***

      Ван Гог прибыл к особняку около двенадцати ночи. Массивный тёмно-серый «Хаммер» заехал за высокие ворота прямо в гараж и остановился у новейшей «Ауди». Этот автомобиль Ким видел не впервые, прекрасно знал, кому тот принадлежит, оттого сразу как-то растерял всю свою уверенность.       На нервах прикурив, мужчина обмотал кровоточащие ладони бинтом, который нашёл в аптечке гаража, накинул на себя пропахший сигаретами бомпер и вышел во двор.       Музыка оглушала, а диджей всеми возможными силами раскручивал толпу на безумства. В бассейн, подсвеченный ярко-красным, снимая с себя всю одежду, прыгали уже достаточно прогретые люди. На баре мерцали шоты и коктейли, которые периодически обновлялись.       Намджун упоминал, что после «семейной» посиделки с барбекю будет полноценная вечеринка, поэтому Ви, не первый раз наблюдающий масштабы движа от своего босса-друга, не удивляется, идёт в самый эпицентр, подхватив с бара пиво. По пути ему кивают знакомые, пожимают руку и хлопают в приветствии по плечу. На районе почти все между собой знакомы, хоть и косвенно. Винсу это не особо интересно даже тогда, когда его кто-то обнимает. Кажется, Сольхён. Он и перепихон-то с ней особо не помнит, а девушка всё равно в экстазе, хочет танцевать, намекая на то, что кому-то пора сбросить пар. Обаяния хватает, чтобы та извивалась перед ним, словно кобра под мелодию пунги, вызывая дикую зависть у засмотревшихся на это шоу мужчин.       — Детка, мне нужно найти босса. Повеселись пока с подружками, хорошо?       — Вечно ты в своих делах, — по-детски дуется Сольхён.       Девушки, с которыми она здесь, танцуют рядом и тихо хихикают, с явным интересом оглядывая мужчину.       Тэхён двигается в сторону дома, за пару глотков опустошая нольпятку пива. Диджей ему кивает, и он поднимется на подиум у бассейна, чтобы пожать тому руку. Только тогда Ким видит рядом с ним его.       Чон Чонгука.       Прикрыв веки, парень счастливо подпевает и отрывается так, словно это было под запретом всю его предшедствующую жизнь. В руках Чона что-то похожее на бокал с виски-колой, а на плечах огромная джинсовка, явно Намджуна.       Когда Чонгук поворачивается к диджею, чтобы что-то сказать, его, словно гвоздями, большими и толстыми, прибивает к земле. Тэхён в ответ на потрясённый вид Чонгука лишь с вопросом поднимает одну бровь. На его предплечье почти сразу ложится чья-то крепкая ладонь, которая, собственно, и заставляет его буквально силой отодрать глаза от парня, который тоже обращает внимание на кого-то позади него, становясь ещё более напуганным.       Помнит, значит.       — Как всё прошло? — спрашивает Намджун, которому приходится повысить голос, чтобы его было слышно.       — Бабки у меня в машине.       — Оставь себе, — весело говорит старший Чон и смотрит на онемевшего Чонгука. — Много не пей. Буцефала уже перевезли в конюшню. Завтра тренировка, — серьёзно наказывает тот.       Ви снова закурил, оглядываясь на танцующую толпу снизу. Тогда-то Чонгук и заметил уже пропитавшиеся кровью бинты вокруг его пальцев. И, когда чужой тёмный взгляд вернулся к изучению его лица, Чон развернулся и поспешил скорее скрыться в особняке.       Ван Гог хмыкнул, сжав от нахлынувшей из ниоткуда злости челюсти, а глаза невольно нашли в толпе Сольхён.

***