the starry night (1889).

***

      Тэхён с трудом разлепил веки, не сразу услышав трель входящего. Без пиздежа, уже минут двадцать била по ушам соседей. Мужчина, матерясь себе под нос, кое-как находит рукой затерявшийся в подушках телефон и, так и не открыв глаз, подносит его к уху, вымучено выдыхая:       — Слушаю.       — Ви, скажи, тебе нахуя вообще телефон? — ругается на другом конце провода Чимин. — Подгоняй к Наму. Живее только.       Тэхён не успевает набрать воздуха, чтобы послать его, как Пак сбрасывает.       Кое-как поднявшись, Ким какое-то время трёт отёкшее после бессонной ночи лицо, надеясь вернуть себе хотя бы небольшую ясность сознания и человеческий вид. Голова трещит так, словно он… А. Ну да. Он половину ночи-то не помнит. По иронии, совсем не ту, что хотел бы забыть.       Через тёмные шторы, которые пару часов назад были неряшливо задёрнуты, в комнату почти не пробивается утренний свет.       Сольхён просила остаться у неё, но спать вне дома Ви как-то уж совсем отвык — элементарная безопасность. Да и не особо-то он этого хотел. Секс с ней снова был таким, словно его и не было. Конечно, пить бы перед этим меньше, но Ким по этому поводу советов не просил. Ему плевать. И это… отвратное чувство. Немного даже стыдно за себя, такого вот кабеля неблагодарного. Как только встал — загадка.       Нарыв в прикроватной тумбе какие-то пилюли от головной боли, Ви направляется в кухню. Электрический чайник закипает довольно быстро. Выпив таблетки, мужчина на скорую руку делает себе кофе, закусывая остатками разогретой в микроволновке пиццы, которая уже дня два как скучала в его холодильнике, и быстро спускается вниз. «Хаммер» стоит на привычном месте. Припаркован, на удивление, ровнее, чем когда хозяин бывает абсолютно трезвым.       Прикурив, Ким здоровается с присоединившимся к нему соседом. Оба делят ненависть к утру, обсуждая холодную весеннюю погоду. Мужик скоро прощается и отчаливает на работу. Немного подышав утренней прохладой и тишиной, Ким тушит об урну окурок, выдыхая вместе с дымом горячий воздух, и плетётся к машине. Тоже на своего рода работу, пусть и по официальным бумагам он числится среди работников паба.       Приземлившись на своё место, мужчина сразу же заводит двигатель. В его руке довольно быстро оказывается телефон. Есть дело, о котором нельзя забыть. Вызов. По ту сторону берут не сразу, неумело, но с наивной серьёзностью:       — Аво, — пищит детский голосок.       Тэхён кладёт руку на руль и оглядывает подъезд, из которого выходят его знакомые. Кивают — кивает в ответ.       — Принцесса уже проснулась?       — Бватик!       — С днём рождения, малышка! — ещё совсем сиплым после недолгого сна голосом.       — Спасибо! — и девчушка радуется так заливисто, что невозможно сдержать улыбку. — Мама уже собивает меня в садик, — между делом сообщает та.       — Ты уже придумала, какой хочешь подарок?       Ви спрашивал её об этом уже довольно давно, но та всё никак не могла точно определиться. Вчера, когда Тэхён приезжал проведать её и накормить мороженым, обещала придумать к утру.       — Да! Вошадку! Хочу вошадку! — радостно кричит та.       Мужчина смеётся:       — Лошадку?       — Да! Моим барби нужна вошадка.       Ну и как ей можно отказать?       — Я постараюсь найти, малышка. А теперь передай, пожалуйста, трубочку маме.       — Хавашо! Мам…       Голос матери наигранно высокий, немного срывающийся из-за волнения:       — Слушаю, дорогой.       — Я надеюсь, в этот раз ты действительно постараешься не испортить дочери праздник. Забери её ровно в семь. Трезвая. Воспитательница будет держать меня в курсе.       — Такого ты мнения о матери? — расстроено и тихо, вероятно, чтобы Лисо не услышала.       Винсент трогается с места, выворачивая на своей громадине со дворов, и раздражённо произносит:       — А у меня есть варианты? Не разыгрывай только жертву. Тебе никто соджу насильно в глотку не льёт. И ёбыря своего, если бухать соберётся, держи подальше от Лисо. Нет — я её заберу. Ты меня услышала?       — Услышала, сын.       — Вот и хорошо.

***

⠀⠀⠀Счастлив ли сейчас Винсент Ван Гог? Спорно.

А Ким Тэхён?

      Возвращаясь на лет двадцать назад, во времена, когда одиннадцатилетний мальчик только грезил о поступлении в университет искусств и благодаря поддержке, которую получал от семьи, он каждый день имел силы противостоять внешнему хаосу, имел фантазию творить и волю усердно учиться… Да… В те времена юноша действительно был счастлив. Кажется.       Но, как часто бывает, белые полосы сменяются чёрными.       Через три года поднялись протесты. Ещё через три развязалась гражданская война. Призыв в армию, отставка отца — образцового оперативника, участвовавшего в подавлении протестов и погибшего от рук своих же. Заметали следы. Он очень много знал. Утиль.       Ким Хёнсан долго держался, очень долго и стойко, всю свою сознательную жизнь боролся со злом, а оказалось… сплошь и рядом.       Внезапная авария была поставлена лучше любых фильмов — не придраться. Именно тогда Ким Тэхён понял, что чёрной краской, которую творцы так редко берут в расход, видя даже в бездне палитру из оттенков, иногда можно писать картины. Абсолютное зло, скрывавшееся за масками правосудия и закона; зло, вынудившее его стать свидетелем того, как быстро может сломаться человек.       Этим самым человеком стала его мать.       Из-за сильнейшего стресса, пережитого после утраты мужа, бедная женщина едва не потеряла ребёнка. Долгая борьба врачей, а после тяжёлое рождение младшей сестры. Для Тэхёна это стало настоящим чудом.       Многие беды, касаемые бумажной и физической части, были пережиты благодаря Ким Сокджину. Хирургу и другу детства, ныне часто выручающего людей Чона. Мужчина совершенно случайно узнал о проблемах Кима и потому, не спрашивая какого-либо разрешения, подключил к делу всех своих проверенных коллег.       Пережив в свои сорок семь лет беременность и явив на свет совершенно здоровую девочку, Ким Сочжон, похудевшая и осунувшаяся, получала много поддержки от старшего сына и друзей, да только вот взять себя в руки и направить весь свой смысл держаться и быть сильной в младшую дочь она не смогла. Послеродовая депрессия смешалась с проевшей всё сердце горечью утраты.       Друзья опускали руки, родственникам дела никакого не было, только старший сын не переставал бороться. Реабилитации в дорогих клиниках спасали только на некоторое время. После — всё по кругу.       Были периоды, когда ныне старший Ким забирал к себе Лисо, грозясь никогда не вернуть её матери-алкоголичке. Та приходила, падала на колени и унижалась под дверями его квартиры, умоляя вернуть дочь. Иные разы он верил, а иногда — слал.       Пару вызовов полиции то соседями, то самой Сочжон для Кима в то время могли плохо закончиться. Всё более-менее стабилизировалось только тогда, когда Тэхён подбил мать на очередную реабилитацию, после которой стал каждый день приезжать в её квартиру и проверять сестру. Неожиданно появившийся новый сожитель матери, какой-то механик из ближайшей стошки, тоже вызывал опасения, но пока Лисо отзывается о нём хорошо, Ким Тэхён был готов кое-как терпеть.       Так счастлив ли Ким Тэхён? Возможно, был.       Тогда, когда, провалив вступительные в академию искусств, попал под призыв с Чон Намджуном. Тот в шутку прозвал друга Винсентом Ван Гогом после минуты позора, именуемой «конкурсом талантов». Ким тогда представил всем идентичную копию картины «Звёздная ночь». Школа искусств хоть где-то подсобила. Юный Винсент заслужил дополнительный выходной, чем быстро стёр насмешки сослуживцев с их ехидных рож. Уже после прозвище приелось и стало чем-то родным, чем-то привычным. Закрепилось и корни пустило.       В армии, не испытывая должного патриотизма, и Намджун, и Тэхён пришли к выводу, что выживать и загибаться, как большинство жителей их страны, они не хотят. До службы Ким с Чоном особо не знались, разве что через друзей-подруг. Однако у жителей Северного района с рождения заложено своих не кидать, держаться вместе. Так и понеслось.       Начало положил мелкий рэкет, который практически ничего не приносил. Нужно было больше. Тэхён даже не пытается вспоминать, как полетел в преступный омут, из которого только два пути: вперёд ногами или с руками, перетянутыми за спиной наручниками. Было и было. Есть.       Сейчас и Намджун уже не тот служивый, с которым Ким в наряды залетал да сигарету на дежурстве делил. Между командой он босс, а между другими районами — голова. Теперь он тот, с кем советуются копы, прежде чем заявы принимать; тот, кто однажды поставил всё на кон и выиграл. Тэхён прошёл этот путь вместе с ним. Став иметь достаточно денег, чтобы жить и помогать сестре, он, словно верный пёс, готов идти за ним хоть на край света. Любое поручение, любой заказ, любое дело. ⠀⠀⠀В одном только Винсент проебался. Да конкретно так... В том, что на младшенького Чон Намджуна позарился. Совсем по-глупому как-то вышло. Случайно. Кто Ким Тэхён, с руками по локоть в крови, а кто Чон Чонгук, закрепивший за собой статус национальной гордости? Смешно даже.       Вот и первый секрет, который, кажется, придётся унести с собой в могилу.

***

      Знакомство Ви и Чонгука произошло ещё во времена, когда Чоны жили под одной крышей, даже в армии, когда младший приезжал навестить брата, они пару раз пересекались, однако более личное, когда Нам строго распорядился «присматривать», около года назад.       Тогда только-только покинувший конюшню Чонгук останавливается на обочине, чтобы наконец-то побыть в приятной компании со своим подиком и телефоном, разрывающемся от уведомлений, но стоит ему только сделать затяжку сладкого дыма, как рядом заворачивает громадный «Хаммер», едва не проезжаясь ему по ногам. Окно опускается, и наездник видит «правую руку» своего брата — Ван Гога. Значит, по его душу. Братик няньку нашёл. Прекрасно.       Спустив солнцезащитные очки на самый край идеального носа, мужчина оглядывает уже набухшего от недовольства Чонгука. Чего ждём?       — Только не говори, что ты теперь каждый день за мной следом будешь ездить... — не выдерживает Чон, вцепляясь свободной рукой в лямку сумки с униформой и нервно затягиваясь мятным паром.       — Спроси это у брата своего, — Ви хмыкнул и отвернулся. — Он мне дел поручение, так что будь добр сесть в машину и завалиться.       — Чего, блять? — едва не трескаясь по швам, Чонгук уже не сдерживает присущий их району говор, подходит ближе: — А ты, родной, ничего не попутал?       Тэхён усмехнулся, возвращая всё своё внимание парню. Не отрывая от него взгляда, он подбирает свой телефон. Вызов. Громкая связь.       — Да, — голос Джуна, честно сказать, рубит всю уверенность Чонгука на корню. — Ви?       — Тут твой мелкий в себя поверил. Ехать не хочет, — и улыбается, снимая очки и поднимая глаза на заметно краснеющего от негодования наездника. — Мне его вырубить и привезти? Или вырубить и оставить в лесу, чтобы думал в следующий раз?       Чонгук едва не шипит от того, как быстро оказывается подставленным.       — Мы на громкой? — спрашивает Джун.       — Да.       — Чонгук. Я тебе прошу, сядь к Винсу в машину. Сейчас опасное время, не усложняй.       Отрицание. Принятие. Смирение.       Ничего не остаётся, как проматериться, стараясь не смотреть на веселящегося мужчину, и, обойдя машину, закинить на заднее вещи, а потом рухнуть рядом, злостно дёргая шлейкой ремня, чтобы пристегнуться.       — Пошёл ты.       — Бу-бу-бу, — кривляет его Тэхён, и, улыбаясь, выруливает на шоссе.       Чонгук показательно отворачивается к боковому окну. Он не столько злой, сколько боится быть пойманным с поличным. У Ви, как на зло, очень приятный парфюм. Вдыхая его так близко, парень едва справляется тем, что внутри него всё жалобно скулит. Только бы глупостей не наделать.

***

      Буцефал был назван в честь любимого коня Александра Македонского. Банально? Было бы, не будь история Чонгука и его любимца так похожа на первоисточник.       Девять лет назад, когда Чонгуку было только семнадцать, он переходил в категорию взрослых наездников. Уровень выше, конкуренты известнее и призы, разумеется, существеннее.       Самый первый конь, американский пейнтхорс Чоко, который принёс Чону известность среди юниоров, нуждался в покое. Возраст и проблемы с суставами. Отдав его на ранчо одного из работников конюшни, Со Чжи, Чонгук периодически ездил навещать бывшую звезду. Однажды его визит пришёлся на довольно позднее время. Чонгук застал хозяина и напарников в конюшне. Окружив со всех сторон кобылу, которая никак не могла разродиться, пятеро рослых мужиков только матерились и курили, ожидая ветеринара.       Чонгук тогда не выдержал болезненного лошадиного рогота, упал рядом с быстро дышащей кобылой и, положив её голову себе на колени, стал гладить, чтобы хоть как-то помочь, отвлечь от мук.       Когда появился медик с напарником, все только и скрещивали пальцы, пока те проводили над бедным животным свои манипуляции.       Довольно скоро послышалось похрипывание чёрного, словно повисшая ночь над крышей ранчо, жеребёнка. Кобыле нужно было время отдохнуть и восстановиться, а вот её детёнышу сразу дали оценку: «Слабый совсем, проку от него нет».       У Чонгука, который в это время наглаживал морду взволнованного Чоко, заболело сердце. И, видя, как Сон Чжи раздумывает, он подбежал к нему, чтобы не дать вынести малышу приговор.       С того дня Чонгук и стал хозяином коня, которого мог усмирить только он.

***

      Следующий вечер после первой совместной поездки с младшим Намджуна, когда Винсент приехал раньше назначенного и остановился поближе к открытому манежу, тоже спокойным не выдался.       Чонгук тогда только завершал прокат, такой весь грациозный, подтянутый, в этих его высоких сапогах и натянутых на спортивные бёдра чёрных бриджах. Он без труда управлял своим вороным мустангом, преодолевая все имеющиеся на арене препятствия.       Ви тогда знатно подзавис, а в себя пришёл, когда Чонгук постучал в боковое окно, непривычно счастливо улыбаясь и снимая с себя матовый чёрный шлем. Точно он? Может, подменили?       Обошлись без каких-либо условностей. Ван Гог приезжает — Чонгук едет. Молча, ворчливо, с музыкой или всё вместе. Другого не дано.       Одно только не уточнили, о чём Ви уже в процессе пожалел, — состояние, в котором иногда не Чонгука, а его тушку приходилось запихивать в автомобиль.       Ладно уж, житейское.       Дорога до особняка Намджуна, если у его младшего было сознание и настроение, бывала глотком свежего воздуха: музыка во все колонки и бешеная скорость. Ван Гогу казалось, что именно в такие моменты мир сужался до двоих, проблемы становились неважными на фоне Вселенной, которая заполняла своим светом каждый миллиметр, а дела — ждали, как и всегда. Пребывая в добром расположении духа, они много говорили между делом, обсуждая то тренировки Чонгука, то работу Винсента. Второй старался не вдаваться в подробности второй стороны жизни его старшего брата, больше шутил, подбирая какие-то забавные ситуации из жизни их общих знакомых. Чонгук ухахатывался, парил свой под и фотографировал вид из окна. Закаты, проведённые вместе, были особенные. Каждый.       Кажется, глотком свежего воздуха для Ви была не только дорога, но и сам Чонгук. Заносчивый, надменный, местами милый, весёлый, бесспорно красивый, а ещё абсолютно не умеющий пить, нормально базарить и… совершенный.       Внутренности сводило от того, какой он порой бывал нереальный… Не только там, в седле и образе, но и в своей этой простоте. Тогда, когда, как он думал, Ви совсем не наблюдал за ним.       Наблюдал. Глаз оторвать не мог.

***

      Всё последующее время Ван Гог и Чонгук видятся только два раза в день. Утром и вечером. Совсем скоро гран-при, поэтому Чон больше не грешит на посиделки в клубе, так как не вылезает из конюшни, работая как с основным конём, так и с запасом. Он мало спит, что становится всё заметнее внешне: кожа тусклая, а под глазами отчётливые тени.       Утром Ви предусмотрительно выезжает пораньше, чтобы купить кофе для него, за что Чонгук тихо благодарит мягкой, но совсем уж тусклой улыбкой.       Изменения (не самые лучшие) происходят довольно скоро.       В последнюю ночь Чонгук сел в машину Винса с банкой энергетика в руке. Явно не первой. Мужчине это совсем не понравилось, но кто он такой, чтобы своё мнение высказывать тут. Хотя, нужно отдать должное, в какой-то момент Ким всё-таки не сдержал поток мыслей, чувствуя себя папкой двадцатипятилетнего невдуплёныша, честное слово. В ответ на пятиминутную лекцию о вреде энергетиков Чон промолчал. Может, и не слушал вообще, но смотрел внимательно.       И чёрт Винсента дёрнул тогда задержаться у арены.       Переодевшись, Чонгук выходит на площадку вместе с тренером, одним из, женщиной лет сорока пяти. Яркой и совсем уж… искусственной. Было очевидно, что Чонгук будет заниматься с профи, но у Винса чуйка звериная. Если ему не нравится что-то или кто-то без причины — подвох есть. Именно поэтому мужчина не спешит уезжать, продолжая наблюдать за Чонгуком, которого только лишь приобнимают, похлопывая по спине, и ничего такого, если бы только тот скоро не опустился в седло. Ви, конечно, буквально на пороге споткнулся и про свою миссию забыл. Поверьте, причина веская.       Но картину разом испортили.       Взгляд резанул красный маникюр на пальцах женщины, что вдруг уложила свою ладонь на острое колено Чонгука и огладила его едва заметно, но достаточно, чтобы Ви сощурился, опираясь на ограду, дабы убедиться, что он не словил на фоне слегка приоткрывшегося интереса ревностную шизу и не додумал картину происходящего. Желваки на сжатой челюсти заиграли. Всё, тушите свет.       Женщина, не обращая на единственного зрителя никакого внимания, параллельно с необъяснимым наглаживанием что-то рассказывала своему ученику, а тот, совсем уж напряжённый, молчал. Только кивал изредка и пытался скорее занять позицию, дёргая поводья своего тракененского вороного красавца.       Сука.       Винс себя успокаивал, пока это вообще было реально. Игра воображения, не более. А, может, и ебучая паранойя. Нужно выдохнуть, просто выдохнуть! Чонгук перепил энергетиков, отсюда такая реакция. Всё просто. Всё…       Мужчина встряхнул головой и со злобой, которую не знал, куда деть, зачесал короткие волосы назад. Чуть подумав, выровнялся. Он не уедет до конца проката.

***

      Тренировка длится вечность.       Арену уже подсвечивают яркие прожектора, когда Чонгук, заставив Буцефала перейти на рысь и поработать в таком темпе пару кругов, возвращается к началу. Тренер спешит подойти, однако Тэхён, израсходовав всё терпение, её опережает, как-то даже по-рыцарски помогая ошарашенному Чонгуку спуститься на землю. Да, парень и без него это прекрасно мог сделать, но когда Ви вообще зацикливался? Хочет — делает.       — Ты уже всё?       Чонгук в ответ только согласно мычит и, едва улыбнувшись, уводит за собой Буцефала.       Ви заворожённо наблюдает за ним, пока рядом не начинает пасти дорогим парфюмом. Дорогим, но до удушения отвратным. Он озирается, улавливая на себе оценивающий женский взгляд.       — Кем вы приходитесь Чонгуку? — Тэхён молчит и устало смотрит прямо ей в глаза. От раздражения ему слегка скашивает челюсть, поэтому он тут же находит в кармане кожаного пальто пачку сигарет, зажимая меж губ толстый фильтр. Если сейчас не отвлечётся — пиздец придёт даже охраннику, что уже заинтересованно выглядывает из-за конюшни. Женщина, совсем не привыкшая к подобному, сразу же загорается: — На арену нельзя заявляться тогда, когда вам вздумается. Это частная территория.       Винсент с явной надменностью разглядывает её с ног до головы.       — Я здесь на правах Чон Намджуна. Тренировка уже подошла к концу, — дым долетает до лица стушевавшейся женщины, и Ви резко хватает её за запястье: — Если я ещё раз замечу их на нём — сломаю.

***

      Чонгук ворошит ещё влажные после быстрого душа волосы, пока Тэхён выруливает на трассу. Выудив из сумки под, наездник расслабленно вбирает побольше сладкого дыма, выдыхая в сторону приоткрытого окна. Он сначала хотел открыть его полностью, но Ви сразу же хлестнул по рукам. «Волосы ещё влажные, простудишься». У Чона не было сил спорить. И только тогда, когда молчание стало уж слишком говорящим, он поворачивается к заметно похмурневшему мужчине. Изучает масштаб беды.       — Что случилось? — вдруг тихо, даже как-то жалостливо спрашивает Чонгук.       У Винсента разом взгляд меняется, хоть с дороги он его и не сводит, с трудом. Да разве можно такому противостоять? Ви знает, что если посмотрит, то не сможет отказать, не сможет молчать, не сможет думать разумно, когда Чонгук, такой вот уставший и измученный долгими тренировками, но всё ещё безумно красивый, всё ещё безумно особенный для него, такой… его. Когда такой Чонгук смотрит на него. Тут Ким уязвим и безоружен. Несмотря на то, что рабочие стволы в данный момент согревает с двух сторон рёбра.       — И давно тебя эта мадам «тренирует»?       Ви старался звучать не так очевидно, но…       — Что?..       Терять нечего.       — Мне казалось, перед началом тренировок гладить нужно лошадь, а не колени своих учеников.       — А… ты об этом.       Чонгук совсем не удивлён. А это, блять, взбешивает ещё больше.       — Какой догадливый, — выходит даже слишком грубо.             — Послушай, госпожа Чхве со мной с самого начала. Она сделала меня. От и до. Как мать. Может, с возрастом она, конечно, и стала…       — Извращенкой?.. — с иронией.       — Ви! Она ничего не делала, боже… Да, у неё со свои причуды, но совершенно безобидные. Думаешь, я стал бы терпеть?       — Зная твою любовь оправдывать грязь своим долгом, ведь, как ты и сказал, она тебя «сделала», ты вполне себе можешь.       — Так вот каким ты меня видишь…       — Да блять, крол, не переворачивай мои слова! Я не говорил…       От неожиданного ласкового обращения Чонгук теряет дар речи. И, не найдя выхода из ситуации, он довольно красноречиво врубает на всю магнитолу, после чего отворачивается к окну.       Ван Гог снова хмурится. Едет быстро, изредка поглядывая на изящную спину парня. Тот листает новости в телефоне и говорить совершенно не собирается.       На подъезде к дому Чонов Ви всё-таки высказывается, потому что, блять, накипело:       — Я за тебя отвечаю! И я переживаю за тебя, понятно? Может, и перегибаю иногда, но я не слепой болван. Со стороны всяко больше вижу. Когда я, сука, не могу не то что коснуться тебя, даже рассмотреть нормально, чтобы это в глаза никому лишнему не кинулось, она просто делает это дерьмо, как будто оно совсем ничего не значит… — Тэхён вдруг со всей силы бьёт по рулю. — Блять! Меня подрывает, понимаешь?!       Чонгук медленно поворачивается к Винсенту. Смотрит так пытливо, удивлённо. А Ким, уже не справляясь с растущей со стремительной проекцией тревожностью, понимает, что попал. Лишнего спизданул. Нехорошо получилось. Отпугнул. Он успевает только вдохнуть для того, чтобы начать извиняться, как вдруг наездник наклоняется, чтобы коснуться губами его пальцев, крепко сжимающих руль.       Секунда — и Чонгука уже нет в салоне.       Ошарашенному мужчине не дают переварить произошедшее. И ответа не дают. Оставляют вот так, томиться в ожидании и быть верным. Словно пса. Снова.

***