Белый кролик

Властным и одновременно изящным движением он убирает белую прядь волос с ее лица. Его пальцы касаются ее подбородка, нежно тянут вверх, требуя, чтобы ее взгляд был прикован исключительно к нему. Ей приходится запрокинуть голову. Она чувствует, как его присутствие окутывает. У него молодое, красивое лицо, тонкие правильные черты лица, бронзовая кожа и короткие, зачесанные назад черные волосы. Вот только глаза пустые. Темные, бездонные, притягательные и затягивающие, словно водоворот, но за ними — бездушная пустота, в которой можно утонуть без остатка. От этой мысли дрожь пробирает до костей. — Ты же понимаешь, что теперь служишь только мне, белый кролик? — его голос такой же, как и его взгляд: глубокий, насыщенный, тягучий, словно тёмный каштановый мед, но пронизанный холодом, какой бывает зимними безмолвными ночами в Ферелдене, в которые насмерть замерзают те, кто остался без домашнего тепла. — Да, хозяин, — отвечает она робким детским голосом. Разница в возрасте между ними невелика, едва ли больше десяти лет, но она все еще ребенок, раб, а он альтус и уже почти магистр. Это вселяет трепет. Она боится его, но не может избавиться от пронизывающего все ее существо обоготворения. Восторг и отвращение, почитание и презрение, любовь, что скользит на грани одержимости — любовь, вбитая в нее с самых малых лет, больная, неправильная и болезненная. Он улыбается своей не менее очаровательной улыбкой, от которой сводит внутренности, и нежно проводит большим пальцем по ее щеке, очерчивая ссадину. Ей не нужно выдумывать оправдания, хоть она и знает, как он не любит порченное имущество. Рана — эта рана — получена на устроенных им тренировках, и после смерти его отца они стали жестче, интенсивнее. Он гордится этой ссадиной, потому что знает — это ничто по сравнению с тем, чем отделался ее оппонент. Она победила. Победила того, кто был старше, сильнее и сражался за свою жизнь. Она не хочет об этом думать. Эту жизнь отнимут где-то в другом месте. Она этого не увидит. Это ее не касается. Ее касается лишь то, что ни ее, ни ее мать не накажут за ее проигрыш. Она вообще должна гордиться тем, что, когда вырастет, станет идеальным оружием в его руках, телохранителем, готовым отдать за него жизнь и готовым убить любого, на кого он укажет пальцем. Она должна желать этого, но с каждым прожитым годом, с каждой такой победой, в ее душе растет противоречие, которое изводит ее сильнее, чем любая тренировка. Изо всех сил она старается не думать об этом. Не думать. Главное, не думать. Положив руку на ее хрупкое плечо, он ведет ее в зал. Там должен быть праздник, но в глубине сознания она будто уже знает, что он оберется кошмаром. Они идут и идут, и идут. Каждый его шаг эхом отдается в этом давящем, будто растягивающемся коридоре, который все никак не заканчивается. Он кажется бесконечным. Колонны тонут в густом черном омуте, где должен быть потолок и один взгляд на него вызывает головокружение. Он шепчет. Тихо, почти неразличимо. Она не слушает, знает, что, если пойдет на поводу у этих голосов, это станет концом и для нее, и для всех, кто окажется рядом. Завеса здесь тонка. Амулет на шее хозяина блистает в магическом свете, освещающем пространство. Их защита. Его защита. Она зажмуривает глаза и резко встряхивает головой, будто пытаясь избавиться от назойливой мухи, и мгновение спустя оказывается в конце коридора. «Я не буду этого делать», — шепчет ее голосом омут-потолок еще не произнесенные слова. Она дергается и испуганно оглядывается на хозяина, но тот не слышит. Его взгляд устремлен вперед. Его взгляд всегда устремлен вперед и не приведи Создатель кому-либо встать между ним и его целью. Двери тяжело распахиваются. Яркий зеленый свет ослепляет девочку, и она вновь жмурится. Когда зрение восстанавливается, она видит, что вся гигантская зала озарена этим светом и заполнена людьми. Их лица искажены гримасами. Словно растопленное масло они медленно стекают на истлевшие платья и мантии, под которыми могильные черви поедают гниющую плоть. Глаза их — черные бездонные дыры, обращенные только к ним двоим. Хозяин делает шаг вперед, уверенно и размеренно. Не замечая ничего странного. Ничто не способно пошатнуть мир под его ногами, но девочка, наоборот, чувствует, как воздух становится вязким, он буквально липнет к ее коже, отчего животный ужас поднимается откуда-то изнутри. Она инстинктивно жмется к хозяину, ища защиты, словно позабыв, что главный хищник в этом месте — он сам. Толпа мертвецов послушно расступается, открывая пьедестал из белого мрамора. На нём лежит девушка. Первые несколько секунд ей кажется, что это скульптура, но затем она понимает — это эльфийка. Полностью обнаженная. Бледная кожа сливается с камнем, а кости проступают так сильно, что кажутся высеченными. Кандалы крепко сжимают тонкие запястья и щиколотки. Дыхание рваное, неглубокое, едва заметное. Ресницы чуть подрагивают, когда она приоткрывает глаза и смотрит на девочку прямым взглядом. Она истощена, но не голодом или пытками, а магией. Чтобы не сопротивлялась. — Сегодня мы проведем ритуал вместе, — произносит он с нескрываемым удовольствием, когда они подходят на расстояние руки. — Я хочу, чтобы они увидели тебя. Увидели, что даже сейчас им стоит начинать тебя бояться, чтобы потом они даже не допускали мысли о том, чтобы идти против нас. Против тебя. Не бойся, я тебя направлю. Ты должна завершить свое дело. Она слышит его. Понимает. И какая-то часть её рвётся исполнить приказ. Но тело не слушается, оно просто оцепенело. Это та эльфийка, которая проиграла ей. Та эльфийка, которую она собственноручно обрекла на смерть, затем отстранившись и уговаривая свою совесть, что если не станет свидетелем расправы над ней, то это и не ее дело. Ее дело выиграть, чтобы спасти себя и свою семью. Это жизнь раба в Тевинтере: ты либо смиряешься с правилами, либо умираешь. Но она не может пошевелиться. Она ещё не убивала. Не убивала своими руками. Не убивала… своих. — Я не могу, — едва шепчет она, но хозяин слышит. — Ты должна, — его голос в мгновение становится ледяным. Она обязана повиноваться. Дрожащими руками она принимает ритуальный нож из его рук, и он весит, как все корзины с едой, которые когда-либо на своей спине ее мать таскала с рынка для хозяина, не беря себе ни крошки. Как галлоны воды, которые Марика поднимает на седьмой этаж без магии, чтобы он мог принять ванну, когда она сама и все остальные рабы моются в остывшем сливе. Как все трупы жертв, которые Саден и Летан выносят из поместья после крупных праздников. Как ее вина за жизнь всех, кого она победила на арене. Как мольба, что она видит в глазах этой эльфийки, в этих ярких голубых глазах, лежащей здесь из-за нее. Как вся боль и несправедливость этого мира. И что-то в ней ломается. Окончательно. Она больше не боится. Ее больше не волнует, сколько высокородных тевинтерцев сейчас смотрят на нее. Ее не волнует, что об этом подумает он и что сделает за неповиновение. — Я не буду этого делать, — твердо заявляет она. Глаза гостей, кажется, становятся еще более бездонными. Она чувствует каждый взгляд, прикованный к ней. Она чувствует их осуждение. Она слышит, как их голоса сливаются с шепотом, как он становится все громче и громче, перетекая в крик сотен голосов, истошно вопящих на нее. Ей хочется закрыть уши, но она знает, что это не поможет, ведь они звучат в ее голове. — Ты же сказала, что служишь мне, кролик, — угрожающе произносит он, и его голос другой. Утробный. Низкий. Перекрывающий всю эту какофонию. Девочка поднимает глаза и вздрагивает. Его лицо больше не молодо. Не красиво. Оно тает, как и все остальные, и в этой массе копошатся черви. Гости окружают ее. Становится нечем дышать, она задыхается. — Только мне. Исполняй приказ! — Я не буду этого делать! — раздается ее истошный вопль, и закрыв глаза, она сжимает в ладони лезвие кинжала, резко дергая его, чтобы в мгновение почувствовать острую боль и вместе с ней огромную силу. Волна, исходящая от ее тела, отбрасывает ходячие трупы на несколько метров. Наконец-то ей удается сделать спасительный вдох. Облегчение накатывает на нее, но лишь на миг. Этой крови оказывается достаточно. Завеса рвется. Их тела, их изуродованные гниением тела, преобразуются еще больше. Они раздуваются, ломаются, плоть пульсирует и буквально кипит. Они кричат неестественными голосами, и паника охватывает зал. Кто-то пытается убежать, но падает, встречая свой конец. Девочка стоит в центре этого кошмара, будто в эпицентре шторма, и шепот затопляет ее сознание. Все внутри хочет сдаться, не видя выхода. Она слышит шевеление за своей спиной и как звенят цепи, секунду назад сдерживавшие бессильную плоть. Ей страшно оборачиваться. Она чувствует, как волоски на загривке встают дыбом, а по коже бегут мурашки, когда она понимает, что рука, некогда принадлежавшая эльфийке, тянется к ней. Оно почти тут. Его хватка совсем рядом с ее шеей. Она почти падает в его объятья, чтобы стать частью кишащей массы одержимых, как кто-то крепко хватает ее за запястье и с силой вырывает из этого кошмара. Рук резко дернулась и открыла глаза, осознав, что с силой сжимает клинок. Сердце гулко билось в груди, словно набат. Окинув взглядом комнату и убедившись, что она по-прежнему там, где засыпала, Рук шумно выдохнула и уронила голову обратно на подушку. Пальцы сами скользнули по спиралям, опоясывающим рукоятку клинка: один, два, три, четыре… тринадцать… двадцать пять. Посчитать их все — незамысловатый ритуал, который помогал сосредоточиться и вернуться в реальность. Этот кинжал, естественно, не был тем, что она держала в руках одиннадцать лет назад. Это был подарок Вьяго на пятнадцатилетие, ставший знаком доверия, символом, что отныне она будет отнимать жизнь осознанно, просчитано и беспристрастно. Не так, как тогда. Сорок два. Посчитаны. Солнце еще не встало, а ночь выдалась безлунной, отчего тьма, окутавшая комнату, висела неподвижно. Она тревожно поглощала детали окружения, размывая их очертания, но даже она была спокойнее того яркого зеленого света, который до сих пор стоял у Рук перед глазами. Оставив кинжал под подушкой, она перевернулась на спину и провела ладонями по лицу, с силой надавив на закрытые веки в попытке выдавить застывший в сознании образ, отчего перед глазами поплыли цветные пятна. Она открыла их. Над ней был утонувший во мраке потолок — совершенно обычный потолок какой-то таверны на Имперском тракте, в которой она, Варрик и Нитка остановились на ночлег. Никакого шепота. Все хорошо, пока она различает иллюзии Тени и реальность. Рук глубоко вдохнула и медленно выдохнула. До рассвета оставалось, вероятно, не больше двух часов, которые разумнее было бы потратить на отдых, учитывая, что их ждет впереди, но мысль о том, чтобы снова попытаться уснуть, её не привлекала. Аккуратно сев на кровати, она тихо вылезла из-под одеяла, опустив босые ступни на холодный пол. Лежавшая рядом Нитка шумно выдохнула и перевернулась на другой бок, но не проснулась. Рук покачала головой и еле слышно усмехнулась: для разведчицы Инквизиции она излишне крепко спала. Стараясь избегать скрипящих половиц, Рук пробралась к небольшому балкончику. Хозяйка была так восхищена тем, что «сам Варрик Тетрас» заглянул в ее таверну, что отдала им одну из своих лучших комнат, даже не взглянув на эльфийку в его компании. Будь Рук одна, ее наверняка выгнали бы спать со свиньями или с лошадьми, а так им достался балкон и целых две кровати — одна для Варрика и одна для них с Ниткой. Варрик даже пошутил, что от его славы был хоть какой-то прок. Выйдя на балкон, она оперлась локтями о деревянные перила и глубоко вдохнула пока еще прохладный воздух. Ночь была ясной. Небо усеяли звезды, чье полотно рассекалось лишь темными силуэтами пиков Высоких пределов на востоке, а затем утопало в покрывале Валарианских полей, раскинувшихся до самого горизонта. Обняв себя руками, Рук взглянула вдаль, туда, где небо сливалось с землей. Там, в полудне пути, сияли огни Минратоса. Она не могла сказать, что видела много городов за свой двадцать один год, но тевинтерские города всегда безошибочно можно было определить даже издалека. Их магические огни горели так ярко, а Завеса в их окрестностях едва заметно вибрировала от напряжения — в каждом городе по-особенному. Рук закрыла глаза и прислушалась. Минратос был шумным. Беспокойным. Нестабильным. Ей казалось, что даже отсюда она могла почувствовать магию, держащую дворец Архонта в воздухе, что, скорее всего, было лишь самовнушением. Но там, среди всех этих излишних огней и беспорядочной магии, был и второй слой. Более спокойный. Древний. Почти неощутимый. Эльфийский. Рук открыла глаза. Что-то было не так. Что-то происходило и с самим Минратосом, и с Завесой. Тень будто становилась ближе. Доступнее. Солас уже начал что-то делать с ритуалом. Времени почти не осталось, а они еще даже не дошли до города. Рук от досады закусила щеку. Если бы они могли перемещаться быстрее. Половицы за ее спиной скрипнули. Она повернула голову, заметив Варрика. Он старался выглядеть спокойным, но Рук видела за этой маской нешуточную встревоженность. Каждый раз, когда ее что-то беспокоило, он это замечал и прислушивался. Это было для Рук в новинку. Она не знала, чем заслужила такой уровень доверия к себе, особенно, когда он начал называть ее, а не Нитку, своим заместителем, однако молча дорожила этим отношением. Не так много людей, гномов или эльфов относились к ней с той безусловной теплотой и уважением, с какими относился к ней Варрик. Это грело душу и пугало одновременно. Она старалась как можно чаще напоминать себе, что их сотрудничество было лишь частью контракта, из-за чего было бессмысленно подпускать его к себе и распахивать душу, но Варрик просто был… Варриком. Он располагал к себе. В обычной обстановке с ним легко было расслабиться, из-за чего надо было держать ухо востро с двойным усердием, чтобы случайно не сболтнуть лишнего. Болтливость, конечно, никогда не была проблемой у Воронов. Наоборот, заговорить кому-то зубы было даром, а вот искренность… искренность не с теми людьми, даже вызывающими бесконечное доверие, отправляла в могилы. Даже опосредованно. Привыкая быть искренним, Ворон терял бдительность. Подойдя к перилам, Варрик посмотрел на нее долгим выжидающим взглядом, будто она задолжала ему разговор. — Нам нужно спешить, — тихо произнесла она. — Можем выйти раньше, это не проблема. Что-то не так? — Все не так, — огрызнулась Рук, но затем ее лицо приобрело обеспокоенный и слегка виноватый вид. Варрик ничего не сказал, понимая, что это было нервное. — Мне кажется, началось. Надеюсь, твоя тевинтерка нам реально поможет, если уж ты утверждаешь, что без нее никак. Варрик глубоко вздохнул, горько посмотрев на Рук. Однажды он сказал, что прошлое нужно уметь отпускать, а иначе оно проглотит тебя, не оставив за собой ничего, кроме сожаления. Наверное, Варрик ей сочувствовал, потому что она не могла этого сделать. Это было неприятно. — Она лучший детектив, которого я когда-либо встречал. К тому же маг. Она знает Минратос как свои пять пальцев и с легкостью поможет нам найти Соласа, если он там. Рук недовольно скривилась. Она старалась сильно не демонстрировать свое отношение к данному знакомству и каждый раз ей это не удавалось. Возможно, не зря Вьяго считал ее открытой книгой в плане эмоций, неустанно порицая это качество. Варрик был другим. Он вытаскивал из нее все то, что Вьяго долгие годы загонял подальше, называя слабостью. — Ты ее не знаешь, Рук, — заметил Варрик с усталой улыбкой. — Я знаю тевинтерцев, — упрямо заявила она, проведя пальцами по длинному тонкому шраму на ладони. — Она работает с Теневыми Драконами. — Которые все еще тевинтерцы и их основная цель — это процветание Тевинтера. — А также борьба с работорговлей, обустройство жизни освобожденных эльфов, противостояние с венатори, реформы… — Ладно, Варрик, — прервала его Рук, отойдя от перил, — нам пора выходить. До Минратоса полдня пути, а там еще надо отыскать твою Нэв до того, как Солас разрушит мир. — Она тебе понравится. — Посмотрим, — с тяжелым вздохом отозвалась Рук, не желая продолжать этот бессмысленный спор. Она хотела верить, что не стоит загонять всех тевинтерцев под одну гребенку. Правда, хотела, но пока вся ее вера людям и в людей оборачивалась лишь трагедией и разочарованием в них или в себе. Зайдя обратно в комнату, она взмахом руки зажгла свечу в дальнем углу, и мягкий приглушенный свет расползся по стенам. Достаточно, чтобы собраться, но не привлечь излишнего внимания. Присев на край кровати, Рук осторожно потрясла Нитку за плечо. Та вздрогнула, открыв глаза и ответив Рук вопросительных взглядом. Он был сонным, но в нем не было и следа той пелены сновидений, из которой приходится вырываться, прежде чем вернуться в реальность. Иногда Рук завидовала гномам. — Пора? — лишь спросила Нитка, широко зевнув, на что Рук коротко кивнула. Та кивнула ей в ответ и тут же вылезла из кровати. Собирались они быстро и в тишине. Еще раз проверив все застежки и ремешки на незамысловатом простом доспехе, Рук прикрепила к вороту разодравшийся на подоле и выцветший под солнечными лучами плащ, аккуратно поправив его на плечах. Убедившись, что теперь он скрывал все оружие, она запустила руку под подушку, нащупав клинок. На пару секунд она залюбовалась тем, как слабое подрагивающее пламя свечи бликует на изысканном лезвии, после чего убрала его в ножны, прикрепленные к поясу на спине. С того самого дня, как Вьяго вручил ей этот клинок, Рук носила его с собой, однако его металл еще не знал крови. Возможно, он отведает ее сегодня. Возможно, сегодня она предаст доверие одного человека, единственного по-настоящему дорогого ей человека, если это поможет спасти мир. Бросив взгляд на спутников и убедившись, что те также собрались, Рук закинула на плечо походный рюкзак и, выйдя из комнаты последней, пальцами затушила свечу.