Словно... начать сначала

       Неизвестного парня у дверей, как оказалось, звали Дэн Рихтер, и был он кем-то вроде помощника и секретаря в одном лице. Позже Йоко сказала, что хотела вызвать из Нью-Йорка девушку, которая помогала им раньше, но затем решила, что чем меньше людей будет посвящено в тайну «особого состояния» Джона, тем лучше. Дэн оказался одним из посвященных, вместе с Йоко, Клейном и, конечно же, Ринго. Джон сомневался, что им удастся долго держать это в секрете – особенно если он так ничего и не вспомнит, однако с другой стороны ему было плевать. Если для Йоко так важно, чтобы никто не знал об этом – пусть будет так.       Джон порой ощущал какое-то подобие вины перед ней, за то, что забыл, что чувствовал к ней раньше. Он мог понять, чем она зацепила его, но не больше. Ни любви, ни даже желания он к ней не испытывал и надеялся, что теперь, когда они наконец вернулись «домой», она не потребует от него немедленного исполнения «супружеского долга». Почему-то мысль о том, чтобы лечь с ней в постель, наполняла его ужасом пополам с легким отвращением, словно это было то же самое, что переспать с сестрой или матерью. В свое время у него были немного странные чувства к Джулии, однако Йоко вызывала у него совершенно другие эмоции. Без своих воспоминаний он мог воспринимать ее разве что как друга или делового партнера, даже несмотря на то, что она была женщиной. В ней было очень мало и того, что раньше привлекало его в женщинах – она совсем не казалась ни очаровательной, ни чувственной. Ее внешняя холодность и излишняя сдержанность отпугивали Джона.       К его большому облегчению, по прибытию в Титенхерст Йоко сообщила, что так как из-за сломанной ноги Джон временно ограничен в передвижении, ему лучше расположиться на первом этаже, а не пытаться подняться в верхние комнаты по крутой винтовой лестнице. Его личные вещи, по ее словам, уже были перенесены в музыкальную гостиную, куда Джона тут же и сопроводили.       Музыкальная гостиная представляла собой огромный абсолютно белый зал с большими окнами от пола до потолка, которые сейчас были наполовину прикрыты деревянными ставнями. На полу лежал пушистый белый ковер, а в центре зала стоял шикарный белый рояль.       – Почему здесь все белое? – с легким удивлением спросил Джон. Он совсем не помнил, чтобы когда-нибудь любил этот цвет, наоборот предпочитая любым цветам черный – как в одежде, так и в остальных вещах.       – Мы с тобой решили, что белый цвет – цвет мира, лучше всего подходит для нашего самовыражения и идей, которыми мы хотим поделиться, – ответила Йоко, семеня по комнате. – Я приказала поставить здесь кровать и шкаф с одеждой, еще здесь есть твой проигрыватель и пластинки, твои гитары, а также телевизор…       Она продолжала еще что-то щебетать, однако Джон больше не слушал ее. Доковыляв до рояля, он опустился на стул, прислонил к стене костыли и осторожно открыл крышку, прикрывающую черно-белые клавиши. Его пальцы невесомо коснулись их, проводя по гладкой поверхности. Это навевало столько воспоминаний – например, как они вот так сидели с Полом в отеле в Париже, всего за месяц до их триумфального первого визита в США, и сочиняли «I Feel Fine». Несмотря на то, что в комнате были чужие люди, в том числе тот фотограф, Гарри Бенсон, рука Джона то и дело как бы ненароком соскальзывала в сторону, накрывая руку Пола. Пол смущенно хихикал, бросая на Джона страстные взгляды и слегка пиная его по лодыжке, чтобы заставить вести себя прилично. Однако Джон просто не мог вести себя прилично рядом с ним. Ему было плевать, если кто-нибудь узнает, иногда ему даже хотелось, чтобы все знали, как он обожает Пола и как сильно нуждается в нем. Ему всегда было сложно скрывать свои чувства, у Пола это получалось гораздо лучше.       В голове невольно возник вопрос – возможно, Пол так хорошо скрывал свои чувства к нему, потому что их на самом деле и не было? Поэтому он так легко отказался от него, разрушил все, что они успели построить? Или хотя бы не препятствовал этому разрушению. Нет, это просто не могло быть правдой. Пол ведь тоже так смотрел на него, так обнимал и целовал его в ответ… пусть он даже не произнес этого вслух, Джон знал, что он любит его. По крайней мере, надеялся на это. Это все не могло быть просто игрой, не так долго, они же знали друг друга практически всю жизнь. Не стоило делать поспешных выводов, пока он не узнает наверняка. Знать бы еще, как это узнать.       Джон непроизвольно прошелся пальцами по клавишам, наигрывая мелодию «I Feel Fine». Забавно, сейчас он совсем не чувствовал себя хорошо, хотя песня всегда была ироничной. Текст был откровенно дурацким, Джон написал песню вокруг одного риффа, так что текст не имел такого уж значения, хотя ему нравилось петь это «я влюблен в нее, и мне хорошо», глядя на Пола. Потому что тогда ему действительно было хорошо.       – Ты хочешь поработать? – оживилась Йоко, подходя к нему. – Появились новые идеи?       Господи, она даже не знала, что это за песня! Как у них вообще могло быть что-нибудь общее, если она даже не узнавала его музыку? Пол мог опознать любую его песню по первым двум нотам. Хотя, возможно, они так и не выпустили ее – Джон помнил, что они собирались записать ее, когда вернутся с гастролей… с которых он так и не вернулся, по крайней мере, у себя в голове.       – Это песня «Битлз», – негромко сказал Дэн, тоже подходя ближе.       Лицо Йоко разочарованно вытянулось. Джон посмотрел на нее с откровенным злорадством. Он не собирался писать с ней песни, что бы там ни говорил Клейн. Может, он теперь вообще больше не сможет писать, может быть, вместе с памятью он утратил и эту способность – по крайней мере, пока ничего нового так и не пришло ему в голову. Возможно, если он разучится писать и больше не будет зарабатывать, она все-таки от него уйдет? Джон не удивился бы, если бы она была с ним только из-за денег.       Он медленно закрыл крышку и еще раз оглядел рояль.       – Он уже был здесь, когда мы приобрели дом? Дорогая штука.       – Нет, ты подарил мне его на день рождения, – Йоко выглядела обиженной.       – Да неужели? – недоверчиво прищурился Джон.       Йоко снова подняла крышку рояля и молча указала на небольшую блестящую табличку с внутренней стороны. Джон не заметил ее сразу, что неудивительно – он никогда не был особо внимательным.       На табличке витиеватыми буквами была сделана надпись: «Этим утром, белый рояль для Йоко, с любовью от Джона 18.2.1971». Довольно лаконично, совсем не под стать страстным любовным посланиям, которые он когда-то писал на открытках для Син, и, конечно же, ни капли не сравнимо с той одержимостью, которую он вкладывал, когда писал песни для Пола. Джон нахмурился, снова задумавшись о том, что «прошлый» он, похоже, преследовал определенную цель, женившись на Йоко. Но какую? Вызвать ревность у Пола? Йоко сама сказала, что они поженились назло ему. Но ведь это было глупо – зачем снова связывать себя какими-то узами, которые только мешали бы им с Полом быть вместе? Гораздо проще было бы хотя бы одному из них оставаться свободным. Или в тот момент он уже окончательно разуверился в том, что они будут вместе? Это было невозможно, Джон знал точно – он никогда бы не отказался от этой идеи, что бы ни случилось. Значит, была еще какая-то причина.       Йоко продолжала выжидающе смотреть на него, и Джон моргнул, сосредотачиваясь на ее лице.       – Ты умеешь играть?       Она кивнула.       – Я иногда играю что-нибудь из классики. Но чаще на нем играешь ты.       Джон усмехнулся. Шикарная покупка для того, кто и играть толком не умел. Он вдруг представил за этим роялем Пола – тот смотрелся бы просто потрясающе, тоже весь в белом… или в черном, а лучше вообще без ничего. Его тонкие пальцы бегают по гладким клавишам, извлекая из дорогого инструмента волшебные звуки, в то время как Джон опускается перед ним на колени, собираясь извлечь не менее завораживающие звуки из самого Пола…       В штанах тут же стало тесно, и Джон прогнал соблазнительное видение. Вместе с тоской по прошлому (настоящему?) он явственно ощущал и нарастающий недотрах. В прошлом (как смешно) он не привык долго обходиться без секса, однако лучше сломал бы себе и вторую ногу, чем согласился лечь в постель со своей так называемой «женой».       Йоко уже отвернулась от него и снова подошла к тому месту, где стояла кровать – оно казалось единственным обжитым уголком в комнате, хотя вещи были свалены как попало.       – Вот здесь стоит внутренний телефон. Если тебе что-нибудь понадобится, ты можешь просто снять трубку и нажать на эту кнопку… – принялась объяснять она.       – А внешний телефон мне не полагается? – съязвил Джон.       Йоко вытаращила на него наполненные непониманием глаза.       – Ну, этот телефон работает только внутри дома, правильно? – объяснил Джон. – На нем даже цифр нет.       – А зачем тебе звонить еще куда-то? – безмятежно спросила Йоко.       «Интересно, она действительно дура или притворяется?» – скорее всего, она специально притворялась, так как Джон уже понял, что дурой она не была.       – Ты хочешь, чтобы я выздоровел, или чтобы повесился со скуки в этой башне из слоновой кости? – вопросом на вопрос ответил он. – Мне нужно звонить хоть кому-нибудь. Ричи, например.       – Я не думаю, что общение… с ними пойдет тебе на пользу.       – А я, кажется, и не спрашивал, что ты думаешь, – очаровательно улыбнулся ей Джон.       Йоко поджала губы, и он возликовал – этот раунд противостояния определенно остался за ним.       – Дэн, проследи, чтобы Джону подключили второй телефон, – холодно приказала Йоко, направляясь к двери. – Я буду в спальне, что-то не очень хорошо себя чувствую.       – Поправляйся, дорогая! – крикнул Джон ей вслед, но Йоко уже захлопнула дверь.       – Телефон получится поставить только завтра, – с легким сожалением произнес Дэн.       – Ничего, – отмахнулся Джон. – И спасибо. Прости, что я тебя не помню, но ты кажешься нормальным парнем.       – Все в порядке, Джон. Или ты хочешь, чтобы я называл тебя «мистер Леннон»?       – Ни в коем случае, – поморщился Джон. – Даже мой папаша не был «мистером Ленноном», куда уж мне.       Дэн неуверенно улыбнулся, похоже, не поняв его шутки. Господи, он точно сойдет с ума с этими людьми! Как он вообще умудрился окружить себя теми, кто не знал ни его песен, ни его манеры общения? Йоко говорила, что они вместе уже три года. За три года знакомства с Полом они узнали друг о друге абсолютно все, могли читать мысли и заканчивать фразы друг друга. Даже с Син у них и то было больше близости.       Кстати, о Син. В своей открытке она что-то писала про Джулиана и Рождество? Джон не представлял, как будет общаться с сыном, которого помнил годовалым младенцем, и которому уже было целых восемь лет! Черт, это ведь уже почти состоявшийся человек! Он не был уверен, что ему стоит пугать ребенка, который помнил его совершенно другим. На самом деле он просто боялся встречи с ним, потому что не помнил, как свыкся с идеей отцовства и свыкся ли с ней вообще.       – Моя жена… То есть моя бывшая жена, Синтия, она не звонила? – спросил он у Дэна.       – Она звонила вчера, интересовалась вашим здоровьем и спрашивала, не изменились ли планы по поводу Рождества.       – М-м, надеюсь, ты не решишь, что я окончательно сошел с ума, но сколько дней до Рождества?       – Пять. – Если Дэн и был удивлен вопросом, то хорошо это скрыл.       Джон медленно кивнул. Ладно, встреча с кем-то, кого он помнил по своей «прошлой жизни» явно пойдет ему на пользу. Да и Син может помочь разобраться в ситуации.       – Позвони ей и скажи, чтобы привозила Джулса.              

****

             Синтия ответила, что привезет Джулиана за день до Сочельника, то есть через три дня. У Джона как раз оставалось время, чтобы подготовиться к встрече, хотя он понятия не имел, как. Убедившись, что у него есть все, что нужно, Дэн оставил его, напомнив про внутренний телефон. Джона слегка раздражало, что ему теперь все разжевывали и напоминали по нескольку раз, словно он страдал старческим маразмом. У него не было маразма, он просто-напросто забыл гребаные семь лет своей жизни! Наверное, стоило написать это у себя на лбу.       Оставшись в комнате в гордом одиночестве, Джон доковылял до кровати, рядом с которой стояла тумбочка с телефоном и проигрыватель. Недолго думая, он включил его – интересно, что он слушал перед тем, как потерял память?       Из динамика раздался высокий, красивый и чистый, однако в то же время невероятно грустный голос:       «Dear friend, throw the wine,       I'm in love with a friend of mine…»       – Ч-что?.. – ошарашенно выдохнул Джон, не в силах поверить своим ушам.       Это однозначно был голос Пола, Джон узнал бы его из миллиона, однако он казался таким… сломленным? Господи, неужели у Пола что-то случилось? Может быть, умер Джим? Ринго мог забыть сказать ему об этом, к тому же он никогда не был особо близок с семьей Пола. Или что-нибудь случилось с Майком? Джон вслушался в слова песни. Нет, это вряд ли про Джима или Майка. Тогда это… для него?       Джон переставил иглу, чтобы послушать песню сначала. Пол был однозначно расстроен. Это все из-за их конфликта? Но, по словам того же Ринго, они ведь поссорились так давно… Значит, Полу все еще было больно? Джону не хватало информации, и это буквально сводило с ума. Он даже не мог позвонить Ринго или Джорджу, чтобы спросить у них, потому что в его комнате не было гребаного телефона, а все из-за того, что эта долбаная сука Йоко решила запереть его здесь, как в тюрьме! Пылая от ярости, Джон снял трубку внутреннего телефона и стукнул по кнопке.       – Да? – тут же послышался вежливый голос Дэна.       – Зайди ко мне! – рявкнул Джон.       Через несколько минут Дэн вновь стоял рядом с ним.       – Знаешь, что это за песня? – спросил у него Джон, снова переставляя иглу, чтобы песня заиграла с начала.       – С нового альбома Пола Маккартни? – неуверенно ответил Дэн.       – Это песня с его нового альбома? – Джон растерянно взглянул в ящик с пластинками – там царил настоящий бардак. – Поможешь найти конверт?       Они принялись искать, однако так ничего и не нашли. Либо Джон сам выбросил его до того, как потерял память, либо… это сделал кто-то другой. Хорошо, что хотя бы сама пластинка уцелела.       – Я могу купить вам этот альбом, если хотите, – предложил Дэн. – Но, к сожалению, тоже только завтра – сегодня все магазины уже закрыты.       Джон взглянул в высокие окна – за ними уже сгустилась ранняя декабрьская мгла. Дэн зажег свет в комнате, когда вошел, поэтому Джон почти не заметил, насколько уже стемнело.       – Купи мне все его альбомы и синглы тоже, – приказал Джон. – И все альбомы «Битлз». У меня их тут, кажется, тоже нет. – Среди его пластинок, казалось, было все что угодно, кроме того, что ему было действительно необходимо.       – Конечно, Джон, – Дэн ободряюще улыбнулся ему, и Джон разозлился снова. Казалось, тот нянчился с ним, как с капризным ребенком.       Грустная песня о потерянном друге окончилась и началась короткая инструментальная композиция. Аранжировка была интересной – наверное, Пол делал ее сам, здесь совершенно не чувствовалось руки мистера Мартина, как раньше. Джон в очередной раз переставил иглу, снова запуская «Dear Friend» и немного помолчал, прежде чем спросить:       – Что ты можешь сказать об этой песне?       Дэн ненадолго задумался.       – Не очень в стиле Маккартни, на мой взгляд, однако он довольно разносторонний исполнитель…       – Мне не нужна твоя рецензия на его творчество, я спрашиваю, почему он мог ее написать?       Дэн посмотрел на него как-то странно.       – Мне кажется, ты лучше можешь ответить на этот вопрос.       Джон негромко выругался.       – Может, я и мог ответить, но, как ты знаешь, я потерял память, так что без понятия, что произошло между мной и Полом, и почему он… – он прикусил язык, пока не ляпнул лишнего. В одном Йоко была права – он действительно не выносил одиночества. Ему было жизненно необходимо делиться с кем-нибудь своими переживаниями, даже если он едва знал этого человека. Однако он не собирался выворачивать перед Дэном душу наизнанку, ему просто нужна была подсказка, небольшой толчок для осознания полной картины.       И Дэн, кажется, понял, что от него требуется. Порывшись в ящике, он достал другую пластинку и протянул ее Джону.       – Думаю, тебе стоит послушать это.       Джон посмотрел на внешнюю сторону конверта, выполненную в бело-голубых тонах – на ней было его лицо, словно в прямом смысле «витавшее в облаках». На одном облаке неброским шрифтом было выведено название альбома и его имя. Джон перевернул конверт – сзади тоже было его лицо, только теперь словно смотрящее вверх, на небо.       «Что-то многовато портретов для одной пластинки», – скептически подумал он.       – Весь альбом? – спросил Джон.       – Хотя бы восьмой трек, – каким-то слегка напряженным голосом ответил Дэн.       Джон пробежался глазами по трек-листу на задней стороне конверта и узнал, что трек номер восемь называется «How Do You Sleep?». Название уже настораживало.       Он снял с проигрывателя пластинку Пола и осторожно положил ее на кровать, как какую-то драгоценность. Ему очень хотелось послушать ее полностью вместо того, чтобы слушать свои песни, однако он решил внять совету Дэна и, перевернув свою пластинку, установил иглу на нужную дорожку.       Песня началась со странных звуков – словно оркестр настраивал инструменты. После небольшой паузы наконец послышался его собственный голос – тоже какой-то непривычный и странный, словно обработанный электроникой. Песня начиналась со слов: «Итак, Сержант Пеппер застал тебя врасплох». Опять этот Сержант Пеппер! Ринго тоже упоминал его.       Джон внимательно прослушал песню с начала до конца, изредка вздрагивая на определенных словах, таких как «хорошенькое личико» и «музак». Он догадался, о ком была эта песня, и не только из-за этих слов, скорее даже не из-за них. Он хорошо знал тон, которым она была исполнена – таким тоном он обычно разговаривал, когда хотел причинить боль. Причинить боль тем, кого любил.       – Можешь идти, Дэн, – тихо сказал он, выключая проигрыватель.       – Точно? – тот выглядел обеспокоенным.       – Точно.       Дэн бросил на него еще один встревоженный взгляд, однако повиновался. Джон глубоко вздохнул и переставил иглу на начало дорожки. Затем порылся в барахле, которое Йоко притащила сюда, и отыскал блокнот и ручку. Открыв его на чистой странице, он снова включил проигрыватель и начал быстро записывать. Когда песня закончилась, он просмотрел записи.       Итак, в первую очередь, «Сержант Пеппер». Ринго сказал, что так назывался один из альбомов «Битлз», тот самый, который Джон не помнил. Пока у Джона не было возможности его послушать, поэтому он поставил рядом с этим названием знак вопроса.       Вторая строчка про «глаза матери» была несколько странной, и Джон понадеялся, что таким образом та версия его, которой хватило мудачизма записать эту песню, не пыталась оскорбить память матери Пола, иначе это было бы уже слишком. Правда, следующая строчка тоже не особо обнадеживала – в ней «прошлый Джон» соглашался с фриками, которые пустили слух о том, что Пол умер.       «Господи, что за дерьмо было у меня в голове, когда я это писал?» – с ужасом подумал он.       Еще две строчки он записал дословно: «Единственная вещь, которую ты сделал, была вчера, и с тех пор как ты ушел, ты всего лишь еще один день». Джон пристально посмотрел на них, а затем обвел слова «yesterday» и «another day». Несложно было догадаться, что это были отсылки на одноименные песни Пола, которые он, по счастью, уже успел услышать. На теперешний взгляд Джона обе песни не уступали одна другой, «Another Day» зацепила его даже больше, потому что полностью совпадала с его внутренним состоянием, однако «прошлый Джон», похоже, считал иначе.       Остановив взгляд на фразе «хорошенькое личико», Джон усмехнулся. Похоже, даже пытаясь оскорбить Пола, он все равно не смог удержаться от того, чтобы не сделать комплимент его внешности. Что бы он ни принимал, когда писал этот злоебучий бред, он даже в полубессознательном состоянии не смог бы сказать ничего плохого о лице Пола. Пол был самым прекрасным из всего, что когда-либо видел Джон, и он, пусть и с горечью, порадовался, что хоть в чем-то они с его прошлой ипостасью были солидарны.       Последние же две строчки песни, где «прошлый Джон» называл музыку Пола «музаком» и говорил, что он ничему не научился за все эти годы, были откровенным враньем. Конечно, Джон забыл последние семь лет своей жизни и не мог объективно судить, насколько изменилась и развилась музыкальная индустрия, однако та музыка Пола, что он слышал по радио, была очень высокого качества. Джону, наоборот, казалось, что Пол невероятно вырос как композитор и даже как автор текстов, и ему самому теперь вообще было с ним не тягаться. Его прошлая версия, похоже, считала иначе, раз написала такие слова.       Снова перечитав последние строчки песни, Джон пришел в ужас. Возможно, «прошлый Джон» действительно считал, что он лучше Пола, однако теперь он совершенно ничего не мог ему противопоставить. Джон знал, как написать простую мелодию в стиле 50-60-хх, но не больше. Он даже не смог бы повторить аранжировку, использовавшуюся в его собственной песне. Что там за странная соло-гитара? Гавайская, что ли? Джон не был уверен наверняка. Кажется, он рисковал действительно остаться без работы.       Однако сейчас это беспокоило его гораздо меньше, чем информация, которой он теперь располагал. Он снова осмотрел конверт своей пластинки и обнаружил, что она вышла в сентябре, прости господи, семьдесят первого. Когда вышел альбом Пола, он не знал. Дэн сказал, что это новый альбом, а в газете Джон прочел, что Пол представил свою группу только в ноябре, то есть можно было предположить, что альбом Пола вышел совсем недавно, возможно, даже в этом месяце. Получается, он сам написал для Пола омерзительную песню с прямыми оскорблениями, а тот в ответ практически признался ему в любви? Даже если все было наоборот, все равно это выглядело просто отвратительно с его стороны – ответить оскорблениями на признания. В горле Джона застрял комок, а на глаза навернулись слезы. Плевать, что там у них случилось, плевать, что за бизнес они не поделили, и кто все это начал первым – так просто не должно было быть.       Джон снова снял трубку, собираясь приказать Дэну найти номер Пола, а затем доковылять до нормального телефона и позвонить ему. Он извинится за проклятую песню, которой не помнил, и попробует как-то все исправить… хотя он понятия не имел, как. Что он скажет? «Прости, я не помню, почему мы поссорились, но я по-прежнему люблю тебя и хочу, чтобы мы были вместе»? Джон не удивился бы, если бы Пол просто не поверил ему и рассмеялся в ответ. Или вообще не захотел говорить с ним и положил трубку. Джон не мог отрицать возможность, что «Dear Friend» вышла раньше, чем «How Do You Sleep?». Что если Пол уже успел возненавидеть его за то, что он наговорил в этой проклятой песне?       Рука Джона осторожно опустила трубку на рычаг и потянулась за сигаретами. Он медленно выпускал дым из полуоткрытых губ, размышляя, что ему делать дальше. Если он хотел поговорить с Полом – а он хотел этого больше всего на свете – ему стоило сначала немного подготовиться: хотя бы прослушать последние альбомы «Битлз», поговорить с Син, Ринго и, возможно, с Джорджем, собрать больше информации. Он знал, что они с Полом часто выплескивали свои эмоции через песни: Джон делал это больше через тексты, а Пол – через музыку. Их записи могли сказать ему гораздо больше, чем они могли бы сказать друг другу при личном разговоре. На самом деле Джон понимал, что просто позорно боится этого разговора, боится, что не сможет противостоять гневу и осведомленности Пола, боится, что окончательно сломается под натиском его обвинений, и все, что ему останется – это либо трусливо забиться в угол, либо влезть в бутылку, а то и в петлю. Но еще сильнее он боялся, что сделав что-то не так, потеряет Пола навсегда, уже окончательно и бесповоротно. Пока у него оставалась хотя бы призрачная надежда на то, что еще можно что-то исправить. Пока он не встретил Пола, пока тот не сказал ему в лицо, что вернуть уже ничего нельзя, еще можно было хоть на что-то надеяться.       Джон затушил окурок об заднюю сторону конверта «Imagine», смачно впечатав его прямо в название восьмого трека. Затем он снял пластинку с проигрывателя, небрежно отбросив ее куда-то в сторону, и осторожно опустил на него пластинку Пола, запустив ее с самого начала.       Первые две композиции показались бы Джону довольно тяжелыми и аритмичными, если бы он уже не успел послушать по радио некоторых современных исполнителей. Музыка определенно изменилась, в том числе и музыка Пола, но его присутствие так отчетливо ощущалось даже в таком непривычном звучании, что кожа Джона покрылась мурашками. Голос Пола – то резкий и пронзительный, то спокойный и мелодичный – заставлял сердце Джона трепетать. Да и не только сердце, у него все внутри содрогалось от любви, желания и тоски, когда он слушал этот волшебный голос: нарочито легкомысленный, однако таящий в себе непостижимые глубины. Джону хотелось рвать на себе одежду и кричать от невыносимого желания услышать его прямо сейчас – не в записи, а вживую. Он снова потянулся к трубке телефона, однако остановил себя. Обычно он часто поступал необдуманно, повинуясь импульсам или инстинкту, однако в этот раз ставки были слишком высоки, чтобы так рисковать.       Когда зазвучал третий трек, Джон от удивления приоткрыл рот. Это оказался кавер на старенькую песенку дуэта «Микки и Сильвия» – «Love Is Strange». Джон очень хорошо знал эту песню, ведь ее перепевал Лонни Донеган, которым он увлекался в ранние годы, и под влиянием которого и создал «Кворримен». Он даже когда-то подарил пластинку с этой песней Полу – еще в те времена, когда отчаянно отрицал свои чувства к нему. В конце оригинальной песни был еще такой забавный диалог между исполнителями, и однажды они с Полом даже разыграли его…       Это случилось еще в самом начале шестидесятых – уже точно после первой поездки в Гамбург, но до того, как Эппи стал их менеджером. В Гамбурге их отношения перешли на новый уровень и теперь каждый раз, оставаясь наедине, они оба ощущали буквально искрящее между ними напряжение. Это смущало и заводило в одно и то же время, а еще это были самые сильные чувства, которые Джон когда-либо испытывал.       В тот день они вдвоем сидели в гостиной Пола на Фортлин-роуд – Джим, как обычно, был на работе, а Майк – в школе или уже в парикмахерской, где он работал какое-то время, Джон не помнил точно. Они немного посочиняли – кажется, в тот день Джон помог Полу довести до ума окончательную версию «I Saw Her Standing There». Потом они решили просто послушать музыку, и Пол поставил эту пластинку, с оригиналом Микки и Сильвии. Они принялись дурачится и подпевать, Пол, сидя на диване, подыгрывал мелодии на перевернутой электрогитаре Джона – у него это получалось так здорово, как Джон никогда бы не смог. Когда песня подошла к тому самому диалогу в конце, Джон решил немного подразнить Пола, поэтому спародировал Микки:       «Поли?»       «Да, Джонни?» – с придыханием ответил тот, томно глядя на него из-под своих невозможных ресниц, мгновенно угадывая его настроение и включаясь в игру.       «Как ты зовешь своего любовника?»       «Ко мне, любовник!» – приказал Пол таким властным тоном, что у Джона задрожали ноги, а в штанах тут же стало горячо и тесно.       «А если он не отвечает?» – хрипло спросил он, уже забыв, что это задумывалось, как простая шутка.       «Ах, любовник!..» – кокетливо протянул Пол, нарочито невинно моргая.       Джон медленно опустился перед ним на колени, становясь у него между ногами.       «А если он все еще не отвечает?» – непослушными губами произнес он.       Пол смущенно рассмеялся, однако исполнил свою роль до конца:       «Я просто скажу ему… Бэби, о бэби, мой милый бэби… ты единственный».       Джон бросился к нему, отшвыривая в сторону гитару, прижал Пола к дивану и испытующе заглянул ему в глаза.       «Я единственный?» – глухо спросил он, надеясь, что Пол не заметит, как дрожит его голос.       «Конечно, – легкомысленно пропел тот, однако затем его лицо стало серьезным. – Только ты».       Джон закрыл глаза и накрыл его мягкие губы своими, забываясь в них, словно в самом крепком и сладком вине.