Словно... начать сначала

      В долгожданный день выписки в больнице с самого утра царила непрекращающаяся суета. С новой силой активизировались журналисты, прознавшие о том, что сегодня Джон Леннон наконец-то явит себя миру. Йоко и Клейн уговорили Джона дать короткое интервью, конечно же, не разглашая подробностей его нового «особого состояния», как называла это Йоко. Она подтвердила, что подстрахует его, если что-нибудь пойдет не так. Клейн, все так же сально ухмыляясь, сказал, что если он откажется от интервью, это породит еще больше слухов, на что Джон лишь мрачно кивнул. Привлекать излишнее внимание журналистов ему совсем не хотелось. К сожалению, и Йоко, и Клейн были категорически против того, чтобы, помимо них, за Джоном в больницу приехал и Ринго – по их мнению это могло породить новую серию слухов о воссоединении «Битлз», которые никому не были нужны. Джон догадывался, что в первую очередь они не были нужны самим Йоко и Клейну, однако спорить не стал. Он вообще мало говорил в последнее время, чаще отделываясь односложными ответами.       Доктор Митчелл не обнаружил у него никаких повреждений мозга или других отклонений. Не считая сломанной ноги и утраченных воспоминаний длиной в семь лет, Джон был полностью здоров.       Двери палаты все время открывались и закрывались, то впуская, то выпуская кого-нибудь. Джон сидел на кровати в окружении своих скромных пожитков, не в состоянии взять себя в руки и наконец собраться.       С утра он потребовал зеркало. Он не смотрелся в него с той самой приснопамятной ночи, когда испугался собственного отражения. В этот раз он знал, чего ожидать, поэтому даже оказался приятно удивлен. Джули была права – когда опухоли и синяки исчезли, его лицо стало выглядеть вполне нормально. Джон попросил воды и бритву, чтобы сбрить уже начинающую нарастать за почти что две недели бороду. Хотелось выглядеть респектабельно и опрятно, когда он появится перед журналистами – очевидно же, что его фотографии напечатают в газетах… и их может увидеть Пол. Он не мог позволить, чтобы тот увидел его развалиной, даже если Полу больше не было до него дела. Такие мысли причиняли боль, поэтому Джон старался заглушать их – например, громкими звуками музыки по радио.       По его просьбе Йоко принесла ему другие очки – чем-то напоминающие те, что он носил в шестьдесят четвертом, однако более изящной и современной формы, с затемненными стеклами. Еще она принесла для него черное пальто и шляпу с мягкими полями – Джону она понравилась. Когда он наконец оделся и взглянул на себя в небольшое зеркальце, которое использовал для бритья, то остался вполне удовлетворен своим видом. Конечно, ему уже было далеко не двадцать три, но и стариком он тоже себя не чувствовал. Обычный мужчина слегка за тридцать в дорогом пальто. Таких часто можно встретить на центральных улицах Лондона.       Собравшись, он бросил взгляд на разбросанные по кровати вещи – альбомы с рисунками, карандаши, паззлы с изображением Вестминстерского аббатства и Эйфелевой башни, полосатую пижаму, махровый халат – все то, что составляло его крошечный мирок всю эту неделю.       – Мне это больше не нужно, – сказал он стоящей рядом сестре Ульрик. – Отдайте это кому-нибудь или сожгите – в общем, мне плевать.       Джон хотел выйти сам, на костылях, однако Йоко уговорила его использовать инвалидную коляску – так, мол, будет удобнее и быстрее. Насчет удобства Джон сомневался, но желание убраться отсюда поскорее победило, и он согласился.       Коляску катила Йоко – Джон не смог сдержать саркастичного комментария по поводу «заботливой жены», на который она не отреагировала. На ней было надето нечто, напоминающее черно-белый сплошной купальник с длинными рукавами, который она натянула поверх черных колгот. Ее голову украшала широкополая шляпа с короткой вуалью. В сопровождении Клейна, доктора Митчелла и другого медперсонала – включавшего двух санитаров, которые исправно носили Джона в душ – Йоко выкатила его из палаты и покатила по длинному коридору, навстречу большим стеклянным дверям, из-за которых уже сверкали вспышки фотокамер.       «С возвращением в ад, Джонни», – поздравил себя он, однако даже нацепил на лицо дежурную улыбку, которой его когда-то научил Брайан.       Когда он проезжал мимо приемного отделения, то заметил среди толпы знакомое лицо.       – Джули! – громко окликнул он и сделал Йоко знак остановить коляску.       Девушка вздрогнула и попыталась спрятаться за спиной у другой медсестры, однако все уже смотрели на нее, так что ей пришлось выйти вперед. С той самой ночи, когда она сумела убедить его, что он действительно потерял память, Джон больше ее не видел – все последующие дни за ним ухаживали санитары и угрюмая сестра Ульрик. Джон догадывался, что без вмешательства Йоко здесь не обошлось – наверное, той было неприятно, что Джон поверил словам постороннего человека, а не ее собственным – и порадовался, что Джули хотя бы не потеряла работу. Он уже понял, что от Йоко можно было ожидать чего угодно.       Джули нерешительно подошла к нему, краснея и комкая края белого халата.       – Я вспомнил, что так и не дал тебе автограф, – сказал Джон.       Она покраснела еще сильнее, но все-таки достала из кармана какой-то листок и протянула ему. Йоко, сохраняя абсолютно невозмутимое лицо, вложила в ладонь Джона дорогую авторучку с золотым пером.       «Для Джули, которая считает меня самым красивым после Пола», – в привычной манере написал Джон, добавив в конце целых десять крестиков-поцелуев. Джули зарделась еще сильнее, принимая листок и тут же прижимая его к груди.       – Спасибо, – тихо сказал Джон, встречаясь с ней взглядом.       – Удачи, мистер Леннон, – одними губами произнесла она.       «Да уж, удача мне непременно понадобится», – подумал Джон, поворачиваясь к дверям, где, как голодная свора, его уже поджидали журналисты.              

****

             – Мистер Леннон, как получилось, что вы попали в аварию? – журналист-коротышка из «Дейли Мэйл» буквально подпрыгивал на месте, пытаясь всунуть свой диктофон между широкими плечами его более высоких собратьев.       – Ну, я просто хреновый водитель, – Джон непринужденно пожал плечами.       Репортеры наигранно рассмеялись. Джон едва сдержался, чтобы не закатить глаза.       – Вы собираетесь снова садиться за руль? – спросил пузатый телевизионщик из Би-би-си, тыкая Джону свой микрофон прямо в лицо.       – Обязательно, если вашими стараниями не лишусь еще и глаз, – Джон двумя пальцами отвел микрофон в сторону.       Телевизионщик что-то пробурчал себе под нос под уже более искренние смешки своих коллег.       – Это правда, что вас навещал Ринго Старр? – спросил еще кто-то, Джон не видел его аккредитации.       Йоко предупреждающе сжала его плечо.       – Да, – ответил Джон, не видя смысла скрывать.       – Может ли случившееся с вами несчастье вдохновить «Битлз» снова собраться вместе?       Джон сжал кулаки. Это было именно то, о чем говорил Ринго. Похоже, каждое появление на публике кого-нибудь из них порождало подобные вопросы.       – Ну, как вы сами только что сказали, меня навещал только Ринго Старр, – с легкой иронией ответил он, хотя сердце грохотало как паровой молот.       – Что вы можете сказать по поводу последнего альбома Пола Маккартни?       – Я его не слушал, – честно ответил Джон.       Журналисты, словно по команде, переглянулись и резко застрочили в свои блокноты. Пузатый телевизионщик тоже выглядел довольным. Джон едва сдержался, чтобы не обернуться к Йоко – похоже, он сказал что-то не то. Могут ли они по этому ответу догадаться, что он потерял память? Может быть, раньше он уже говорил, что слушал альбомы Пола? Он бы с радостью прослушал их, если бы проклятый доктор Митчелл разрешил ему проигрыватель в палате. Может, стоило сказать, что он не успел его послушать? Джон уже хотел подкорректировать свой ответ, когда послышался новый вопрос:       – Как вы относитесь к тому, что Пол собрал новую группу? Не является ли это пренебрежением к наследию «Битлз»?       «Чего?» – подумал Джон. Честное слово, лучше бы они, как раньше, спрашивали, когда он пострижется – тем более что волосы у него сейчас были гораздо длиннее, чем в начале шестидесятых – на этот вопрос он хотя бы примерно знал ответ.       – Я… – начал Джон, понятия не имея, что сказать.       – Думаю, на сегодня вопросов достаточно, – неожиданно вмешался Клейн. – Джон еще не совсем здоров, и ему нужен отдых. Всего доброго, господа. – Он сделал знак Йоко, и та покатила коляску через толпу репортеров. Те продолжали сыпать вопросами и совать под нос микрофоны, однако Джон знал, что его миссия здесь выполнена.       Их уже ждала машина – большой белый лимузин. Джон раньше ездил в таких только на гастролях, да и то не всегда – чаще их перевозили в такси или неприметных фургончиках, чтобы избежать столкновения с фанатами. Возле больницы тоже собралась небольшая группа – что интересно, в ней почему-то преобладали длинноволосые парни. Один из них держал большой плакат с надписью «Give Peace a Chance» и нарисованным рядом символом ядерного разоружения. Никаких криков, никаких попыток оторвать от него кусок – наверное, это гораздо больше укрепило уверенность Джона в том, что он действительно потерял память, а не сошел с ума, чем рассказы Джули и Ринго, газеты или передачи по радио. В шестидесятые парней с такими длинными волосами задержала бы полиция, а битломания не могла закончиться всего за две недели. Он действительно был здесь, в семидесятых, и ему придется как-то с этим жить.       – Добрый день, Джон! – поздоровался водитель, когда Йоко и Клейн совместными усилиями упихнули Джона на заднее сиденье.       – Здравствуйте, – растерянно ответил он.       – Энтони, мистер Леннон пока не совсем оправился от травмы, поэтому он может не помнить некоторых вещей, – бесстрастно произнесла Йоко, обращаясь к водителю.       Тот бросил на Джона обеспокоенный взгляд.       – Да, мэм. Едем домой?       – Да, – ответила Йоко.       «Домой». Какое сладкое слово. Знать бы еще, где этот чертов дом?              

****

             Старая добрая Англия почти не изменилась – те же узкие грязные улицы и унылые дома под серым дождевым небом. Разве что рекламных вывесок стало больше, и они стали безвкуснее, да еще на улицах часто встречались все те же длинноволосые молодые люди в ярких нарядах. Стиль одежды за эти семь лет разительно изменился – место мрачных твидовых и шерстяных костюмов заняли цветные пиджаки, куртки и жилеты. Джон понял, почему журналисты ничего не спросили по поводу его прически – многие мужчины сейчас спокойно носили волосы до плеч и длинные густые бороды. Женщины тоже выглядели по-другому – на смену начесам и юбкам ниже колена пришли «конские хвосты» и джинсы. Такие перемены пришлись Джону по душе – ему всегда казалось, что англичане одеваются ужасно скучно. Интересно, в его гардеробе тоже имелись такие вещи? Йоко принесла ему простую черную рубашку и брюки, так что пока он этого не знал. Разглядывая изменившихся людей, он ощущал себя путешественником во времени, переместившимся из прошлого в будущее. Примерно такие же ощущения возникали у него и от современной музыки.       Они проезжали через центр города, вовсю разукрашенный к приближающемуся Рождеству. Или оно уже прошло? Джон даже не знал, какое сегодня число, хотя это не было для него странностью – обычно даты за него запоминал Пол. Мысли о Поле вновь заставили уже почти привычную тоску противно заскрестись в груди, и Джон закурил, выпуская дым через полуоткрытое окно.       Водитель – кажется, его звали Энтони? – включил радио. Не прошло и минуты, как из динамика зазвучал до боли знакомый голос:       «Every day she takes a morning bath, she wets her hair       Wraps a towel around her as she's heading for the bedroom chair       It's just another day…»       – Энтони, выключи радио, – приказала Йоко.       – Нет! – Джон буквально рванулся вперед, словно желая помешать.       Энтони вопросительно взглянул на них обоих через зеркало заднего вида.       – Оставь, – отмахнулась Йоко и повернулась к Клейну, продолжая прерванный разговор.       Джон не слышал этой песни раньше, даже по радио в больнице. Может, пропустил, пока проходил кучу бессмысленных процедур и тестов. Голос Пола казался таким же, каким Джон привык слышать его в студии – если бы он не знал, что это сольная песня, то решил бы, что это что-нибудь из ранних «Битлз». Это могло быть и что-то из тех альбомов, которые он забыл, однако Джон точно знал, что это не «Битлз» – возможно, из-за женского бэк-вокала на фоне. Наверное, это пела жена Пола.       В припеве Пол добавил незамысловатый мотивчик без слов, как часто делал, когда пытался объяснить мистеру Мартину, какую аранжировку хочет для песни. Это было настолько знакомо, что Джону хотелось кричать.       «So sad, so sad       Sometimes she feels so sad       Alone in apartment, she'd dwell       Till the man of her dreams comes to break the spell       Ah, stay, don't stand her up       And he comes, and he stays, but he leaves the next day       So sad       Sometimes she feels so sad…»       Господи, чертов Пол опять пролез к нему в голову. Как он мог знать… как мог описывать все то, что Джон испытывал каждый день? Как он мог знать, что снился Джону каждую ночь, и в этих сладких головокружительных снах Джон снова и снова обнимал и целовал его, и так же шептал: «Останься, пожалуйста, останься…» только для того, чтобы Пол исчез с наступлением следующего дня.       По щекам непроизвольно потекли слезы, и Джон отвернулся, вытирая их, делая вид, что всему виной сигаретный дым.              

****

             Вскоре они покинули Рединг, и теперь лимузин нес их через бескрайние парки и поля для гольфа, дальше, в Аскот, где и находилась усадьба Титенхерст-парк. Джон все еще не мог поверить, что решился на такую дорогую покупку – и ради кого? Ради себя и Йоко? Наверное, у него уже тогда что-то повернулось в голове.       Радио теперь передавало новости, однако Джон не вслушивался в то, что говорил диктор. Все вокруг казалось каким-то нереальным, словно подернутым дымкой сладкого дурмана, как у сигареты, однажды предложенной Бобом Диланом. Сейчас бы он не отказался выкурить эту сигарету. Вообще воспринимать этот сумасшедший мир («мир без Пола», пронеслось у него в голове, и Джон в очередной раз одернул себя) трезвым становилось все сложнее. Это было похоже на то время, когда умерла Джулия – тогда Джон практически не мог выносить самого себя и потока собственных мыслей. Они кружили в голове, зацикливаясь на чем-то одном, как заклинившая пластинка, и сводили его с ума.       Пол, смерть Брайана, снова Пол, распад «Битлз», Пол, Ринго, достающий фляжку из внутреннего кармана пиджака, жизнь без Пола, Йоко и Клейн, новая группа Пола, жена Пола, сольное творчество Пола… Джон никак не мог перестать думать обо всем этом. Возможно, стало бы легче, если бы он действительно вспомнил, если бы смог вернуться к жизни, которую вел до этого (жизни без Пола), если бы смог как-то заглушить в себе эту непреходящую боль и тоску… Хотя, честно говоря, он довольно плохо представлял себе эту самую жизнь. Возможно, вернувшись (домой) туда, где он обитал, он сможет понять, чем же все-таки занимался все это время.       Наконец впереди выросли массивные ворота. Энтони остановил машину и выбрался наружу, чтобы открыть их. Джон из окна видел, как тот нажимает на какие-то кнопки – интересно, что это, какая-то электронная система? Не то чтобы его это действительно интересовало, ему всегда плохо давалось общение с электроникой. В то время как Пол чуть ли не сразу научился пользоваться записывающими машинами в студии, Джон едва мог запомнить, какую кнопку нужно нажать, чтобы запустить пленку. Он и телефоном-то едва пользовался, особенно, когда нужно было позвонить в другую страну.       Энтони вернулся в водительское кресло, и лимузин тронулся снова. Йоко и Клейн перестали шептаться: теперь Йоко безмятежно читала какую-то книгу в яркой обложке, а Клейн просто смотрел в окно и курил вонючую сигару. Джону все еще было неприятно его присутствие. Он так и не смог добиться от Ринго вразумительного ответа, как их угораздило нанять его менеджером. Ринго все время отвечал что-то вроде «этот парень пообещал решить все наши проблемы». По мнению Джона, такие парни, как Клейн, обычно эти самые проблемы и создавали.       Лимузин, словно крейсер в туманную погоду, медленно скользил по изломанной дуге присыпанной гравием дороги, проходившей через огромную территорию усадьбы. Джон невидящим взглядом скользил по причудливо постриженным кустам и садовым фигурам. Это все казалось ненастоящим, чужеродным. Это не мог быть его дом.       Джон всегда представлял себе свой дом как что-то среднее между домом Пола на Фортлин-роуд и рыбацкой хижиной. Место, в которое хотелось бы вернуться, но которое так же легко покинуть без сожаления. Дом, который он купил для Синтии и Джулиана, «Кенвуд», тоже казался ему слишком большим и претенциозным, однако он знал, что должен был купить его – чтобы показать свой статус, чтобы доказать всем (и в первую очередь Мими), что он действительно достоин, что он добился всего этого сам. На самом деле первое время они с Синтией занимали крошечную комнатку в мансарде, и Джона вполне все устраивало. Когда он уезжал на свои последние гастроли («последние из тех, что он помнил», тут же поправил себя он), ремонт в доме еще не был до конца закончен, однако Син сообщила ему по телефону, что они с Джулсом уже переехали на нижние этажи. Джону даже не было жаль, что он не помнит, как в конечном итоге выглядел тот дом. Он совсем не скучал по нему. Когда он думал о доме, то представлял себе крошечную гостиную с небольшим камином и двумя продавленными креслами возле него. Там пахло жареными сосисками и картошкой, которые готовил Джим, там повсюду валялись негативы, а Майк так смешно ругался, когда Джон без спроса заходил в маленькую ванную, где он проявлял свои пленки. И еще там была крошечная спальня наверху, всего с одной узкой кроватью, и так, как ему было хорошо в этой кровати, ему не было ни в одном из шикарных отелей, в которых он потом побывал. Это было место, которое он считал своим домом. Господи, какое счастье, что он не забыл его.       Лимузин плавно остановился. Энтони тут же соскочил со своего места, чтобы открыть дверцу для Йоко. Она покинула машину с грацией королевы, и Джон невольно усмехнулся. Учитывая, что на ней не было ни штанов, ни юбки, это смотрелось особенно комично. Клейн выбрался за ней следом, слегка похрюкивая, точно боров. Джон не выдержал и рассмеялся в голос, поймав их удивленные взгляды. Ему открыли дверь и подкатили коляску, однако он потянулся за костылями и смог выбраться из машины самостоятельно. Прямо перед ним возвышался шикарный двухэтажный викторианский особняк с колоннами, фронтонами и даже какими-то бюстами прямо у входных дверей, которые неожиданно открылись, выпуская наружу незнакомого кудрявого парня. Тот широко улыбался, делая приглашающий жест рукой:       – Добро пожаловать домой, Джон.