Точка невозврата

На следующий день с самого утра Стефан ощущал странную нервозность, тянущуюся тугим жгутом под рёбрами. Всё казалось немного не таким, как обычно, словно сам день уже что-то знал. Сегодня ему предстояло встретиться с Габриэлем — один на один, без привычного, успокаивающего присутствия Жордана. Стефан не мог понять, чего именно он боялся. Неловкости? Напряжения? Тишины, способной стать невыносимо громкой? Но тревога не отпускала его. После утренней физиотерапии он медленно шёл по больничному коридору, слегка пошатываясь, ощущая приятную усталость в теле. Боль в мышцах больше не пугала его — наоборот, она становилась подтверждением прогресса. Движения становились увереннее, а дрожь в ногах отступала после каждого занятия. Но главной поддержкой в этот день была даже не физическая сила, а мысль о предстоящем звонке Жордана. Одно только ожидание наполняло грудь тёплым, терпеливым светом. Стефан хотел быть сильным, хотел порадовать Жордана своими успехами, рассказать, как хорошо продвигается реабилитация, как он старается и держится. Он не хотел разочаровать его, особенно сейчас, когда между ними возникло расстояние. Однако радостное ожидание перемежалось тонкой нитью тревоги. Вчера вечером, когда Габриэль ответил согласием на его сообщение, сердце Стефана сжалось. Отсутствие Жордана делало предстоящую встречу с Габриэлем особенно острой и хрупкой. Стефан вошёл в свою палату и, едва опустившись на кровать, с облегчением выдохнул. Первым делом он взял телефон, но экран остался безмолвным. Лёгкое разочарование прокатилось по нему холодной тенью, но он быстро справился с собой. Он обещал Жордану не падать духом. Но как же трудно было контролировать чувства, когда дело касалось Жордана и Габриэля. Стефан откинулся на подушку и закрыл глаза. Мысли сами собой потянулись к Габриэлю. Наверняка, тот тоже скучал по Жордану. Стефан вспомнил те вечера, когда они оставались вдвоём в квартире, молча деля пространство, время, ожидание. Как Габриэль наливал ему чай, а сам садился у окна, глядя на улицу и высматривая фигуру Жордана в каждом прохожем. А потом наоборот. Когда Жордан был рядом, и они вдвоём ждали Габриэля, смеялись, вспоминая, как тот вздыхает, перебирая волосы, морщится, если что-то идёт не по плану. Каждый из них был важен, но по-настоящему цельным мир становился только тогда, когда все трое собирались вместе. Словно пространство оживало, краски становились насыщеннее, а дыхание — легче. Стефан вздрогнул. Он провёл рукой по лицу, стряхивая остатки оцепенения, и бросил взгляд на книгу, давно забытую на прикроватной тумбочке. С тех пор как Жордан уехал, он ни разу не прикасался к ней. Но сегодня всё ощущалось иначе. Чуть легче. С оттенком вины он вспомнил, как накануне перенёс встречу с психологом. Тогда казалось, что он просто не готов говорить, не готов открываться, не готов снова касаться того, что болит. Теперь же, глядя на книгу, он вдруг понял, что тогда был не до конца честен с собой. И потому твёрдо решил завтра извиниться. Стефан медленно поднялся, ощущая остаточное напряжение после утренней физиотерапии, нащупал очки на тумбочке, надел их и, прихватив книгу, направился к креслу у окна. Осенний свет пробивался сквозь жалюзи, заливая палату медово-золотистыми полутонами. Это был свет покоя, и Стефан жадно впитывал его каждой клеточкой. Он устроился в кресле, раскрыл книгу, позволил пальцам скользнуть по бумаге и на мгновение замер, улыбаясь про себя. Он вспомнил, как Жордан с детским восторгом рассказывал ему о любимых фантастических романах — говорил о них с огнём в голосе, с тем особым блеском в глазах, который появлялся только тогда, когда он был искренне увлечён. Стефан не сразу разделил его энтузиазм, но со временем втянулся. Миры, созданные на страницах книг, стали для него убежищем, где можно было ненадолго забыть о боли и страхах, раствориться в вымысле, в котором он чувствовал себя менее хрупким, менее уязвимым. Он закрыл глаза на миг, позволяя себе ощутить, как внутри что-то тихо сжимается при одной только мысли о Жордане. Но не дал себе увязнуть в этом чувстве. Вместо этого он открыл книгу и стал читать. Слова затягивали, строки обвивали разум, уводя всё дальше от больничной реальности, и он терял счёт времени, не замечая, как за окном медленно сгущались сумерки осени. Стук в дверь вырвал его из мира вымышленных галактик. Работник столовой принёс обед. Стефан неохотно отложил книгу, машинально кивнул в ответ на пожелание «приятного аппетита» и начал торопливо есть, не вникая во вкус. Доев, он убрал поднос на столик и снова вернулся в кресло, хотя солнечные лучи уже ушли. День клонился к вечеру, но Стефан этого не заметил. Его мир сейчас был между строк, среди персонажей, в диалогах, в шелесте перелистываемых страниц. Когда палату окончательно заполнили сумерки, он только тогда оторвался от книги. Комната погрузилась в вечернюю тишину, нарушаемую лишь редкими звуками из коридора. Стефан поднялся, медленно вернулся на кровать, прислонился к подушке, с облегчением выдохнул и включил маленькие лампы для чтения над изголовьем. Снова раскрыв книгу, он устроился поудобнее. Его лицо расслабилось. Он не думал ни о предстоящей встрече с Габриэлем, ни о том, что тревожило его сердце. Эти мысли замерли, как затихают волны в бухте, когда стихает ветер. Стефан так глубоко погрузился в вымышленный мир, что утратил связь с реальностью. Поэтому, когда вдруг раздался тихий, но отчётливый стук в дверь, его сердце подпрыгнуло, а пальцы непроизвольно сжались на обложке книги. На какую-то краткую, болезненно-сладкую секунду ему показалось, что это Жордан. Мысль вспыхнула, как искра, но тут же угасла: нет, Жордан не мог быть здесь. Это должен быть Габриэль. Он почувствовал, как холодной волной по плечам пробежало напряжение, как сжался живот. Стефан рассеянно огляделся, словно только теперь осознав, где находится. За окном уже было темно, и серый вечер плавно переходил в ночь. Второй стук прозвучал немного увереннее. Стефан глубоко вдохнул, стараясь приглушить волнение, и, насколько мог спокойно, произнёс: — Входите. Дверь медленно отворилась, и в проёме возник Габриэль. Он выглядел безупречно, как всегда. Серый костюм сидел на нём идеально, подчёркивая изящную фигуру, а неизменное чёрное пальто чуть поблёскивало в рассеянном свете лампы, напитавшись дождевыми каплями и городскими огнями. Стефан машинально отметил эти детали, намеренно избегая его взгляда, и, не успев осознать, что делает, выдал первое, что пришло в голову: — На улице дождь? Габриэль замер, явно сбитый с толку неожиданным вопросом. Он не делал шага вперёд, словно ждал разрешения, какого-то невербального приглашения от Стефана. На его лице на краткий миг мелькнула растерянность, но он быстро справился с собой: расправил плечи и заставил себя говорить спокойно, будничным тоном, не отрывая взгляда от Стефана: — Да, небольшой. Но пока я дошёл от машины до входа, успел немного промокнуть. Он чуть усмехнулся и небрежно провёл рукой по влажным волосам. Каштановые пряди с серебристыми вкраплениями рассыпались по его лбу, а капли воды заиграли в них при каждом движении. Этот живой и знакомый жест внезапно сделал его ближе, теплее, роднее. Стефан тем временем всё ещё держал книгу на коленях, забыв её закрыть и даже что-то читать. Он следил за каждым движением Габриэля, стараясь уловить его настроение, понять, чего тот ждал от их встречи. Сам Стефан не мог до конца осознать собственные чувства. В груди всё ещё клубилось волнение, но оно больше не было острым, не причиняло боли. Не было той парализующей тревоги, что охватывала его в одиночестве. Габриэль был рядом. И это уже не пугало. Неизвестность утратила свою пугающую остроту. Присутствие Габриэля не давило, не вытесняло, а просто… было. Словно нечто естественное, неизбежное и необходимое. И, может быть, Стефан пока не решался встретиться с ним взглядом, но внутри начало медленно, неуверенно расцветать ощущение — хрупкое, как первый росток сквозь промёрзшую землю. Габриэль стоял у двери, и Стефан заметил, как его пальцы чуть крепче сжали ручку пакета. Напряжение в его плечах, незаметное для стороннего взгляда, выдавало куда больше, чем спокойное лицо и ровный голос. Осознание этого неожиданно разлилось по груди Стефана тёплой волной, смягчило остатки тревоги, приглушило внутреннюю скованность. Его губ коснулась едва заметная улыбка. Он наконец поднял на Габриэля взгляд и с мягкой, почти озорной насмешкой сказал: — Почему ты застыл там, как дерево? Проходи, я не кусаюсь. В шоколадных глазах Стефана вспыхнули игривые искорки, и в тот же миг Габриэль будто вышел из оцепенения. Он медленно вошёл в палату, словно боялся спугнуть только что появившуюся между ними лёгкость, снял пальто и аккуратно повесил его на спинку кресла. Подходя ближе, он протянул Стефану пакет: — Твои любимые маффины. Глаза Стефана вспыхнули радостью. Он тут же развернул край пакета и заглянул внутрь с нетерпеливой благодарностью, словно ребёнок, получивший долгожданный подарок. Улыбка Габриэля стала мягкой, почти незаметно нежной, когда он добавил: — Жордан испёк несколько порций, чтобы ты не грустил в его отсутствие… Стефан вздрогнул, словно слова коснулись оголённого нерва. Сердце сжалось, и он перевёл взгляд на Габриэля, желая поблагодарить, но тут же застыл. В глазах Габриэля больше не было лёгкости. Там, в глубине, таилась отстранённость, сдержанная боль и молчаливое одиночество, которое не передать словами. Оно пряталось за внешним спокойствием, но Стефан увидел. Он ощутил, как в нём борются два противоположных желания: протянуть руку и обнять его или сохранить тонкую, осторожную дистанцию. Но зачем? Кто сказал, что это необходимо? Ответ вспыхнул тихим шёпотом на краю сознания: он сам. Он сам решил, что так будет безопаснее. Чтобы не было снова больно. Стефан нахмурился, опустив взгляд в пакет, бессознательно сжимая его пальцами. Он не хотел видеть Габриэля таким. На мгновение закрыв глаза, он собрался, а когда снова открыл их, его взгляд был другим — спокойным, уверенным, немного упрямым. Он протянул руку и медленно, решительно положил ладонь на колено Габриэля. Тот замер. Его глаза расширились, устремившись на руку, будто он не верил, что прикосновение реально. Голос Стефана прозвучал серьёзно, решительно, но не теряя своей мягкости: — Он скоро вернётся домой. Так что и тебе не стоит грустить. К тому же он обещал позвонить сегодня вечером. И после этих слов, словно солнце пробилось сквозь плотные облака, лицо Стефана озарила настоящая, тёплая улыбка. В уголках глаз залегли лёгкие морщинки, озорные и нежные, и он добавил: — Мы можем поговорить с ним вместе. Габриэль застыл, будто время вокруг остановилось, не веря в происходящее. Он смотрел на Стефана — такого светлого, такого близкого до боли и одновременно до невозможности далёкого. От этой двойственности кружилась голова. Габриэль чувствовал себя стоящим на краю обрыва: земля под ногами зыбкая, и каждое движение грозит падением в бездну, из которой не выбраться. Он не заслуживает этого человека. Не заслуживает его взгляда, его прикосновения, его доброты. Никто не заслуживает Стефана. А особенно он, Габриэль. Острая боль пронзила грудь, словно лезвие. Габриэль невольно отвёл взгляд, не в силах выносить это тихое, мучительное тепло, от которого хотелось и жить, и исчезнуть одновременно. Он стиснул зубы до боли в скулах. Кулаки на коленях напряглись, выдавая напряжение, которое он тщетно пытался упрятать. Он нахмурился, стараясь сохранить самообладание, но чувствовал, как в глазах начинают предательски собираться слёзы. Габриэль не мог позволить себе слабости. Не сейчас. Не перед Стефаном. Ведь именно он должен был быть опорой, утешением, тем, кто держит и обнимает. Не наоборот. Стефан был хрупким, особенно теперь, когда так остро переживал разлуку с Жорданом. Но именно он стал тем, кто протянул руку первым, кто поддержал. И от этого становилось только больнее. Потому что именно Габриэль причинил ему боль. Именно он разрушил этого человека, пусть Стефан никогда и не обвинял его вслух. Стефан, глядя на него мягко и тепло, заметил слёзы, мелькнувшие в глазах Габриэля прежде, чем тот отвернулся, но ничего не сказал. Только улыбнулся — искренне, спокойно, без тени осуждения, — и перевёл взгляд на его руки. Аккуратно, почти невесомо, он переложил свою ладонь с колена Габриэля на его сжатый кулак. Прикосновение было лёгким, как перо, но в нём оказалось больше поддержки, чем в любом слове. Затем, не отводя взгляда от их рук, Стефан переплёл пальцы с его пальцами и медленно притянул переплетённые руки ближе к себе, позволяя тишине говорить за них. — Если тебе нужно, — прошептал он, голосом, полным мягкости и скрытой силы, — ты можешь плакать. В этом нет ничего постыдного. На мгновение он замолчал, затем добавил, почти не слышно: — Я рядом. Эти слова стали последней каплей. Что-то внутри Габриэля треснуло, оборвалось. Он не издал ни звука. Не всхлипнул, не разрыдался. Только горячие слёзы тихо стекали по щекам, собирались на подбородке и капали на колени, оставляя тёмные пятна на ткани брюк. Он не поднимал головы, не вытирал лицо, не пытался сдержать себя. Только едва заметно дрожали его плечи. Стефан молчал. Он просто сидел рядом, не убирая руки, не размыкая переплетённых пальцев, нежно поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони Габриэля. Он не требовал объяснений, не задавал вопросов, не искал извинений. Просто был рядом. И этого было достаточно. Стефан всё ещё не мог сказать, что простил Габриэля. Внутри жила глубокая, ноющая боль — тень разрушенного, того, что нельзя было восстановить одним раскаянием. Но сейчас это было неважно. Сейчас Габриэль нуждался в нём, в молчаливой поддержке, в простом тепле его руки. И он мог это дать. Габриэль не ожидал ничего — ни прикосновения, ни принятия. И именно это безмолвное отсутствие ожиданий делало происходящее таким настоящим. Стефан не знал, сколько прошло времени. Палату наполняла тишина, нарушаемая лишь редкими, едва слышными всхлипываниями. Постепенно слёзы Габриэля иссякли. Он медленно, почти неловко, вытер глаза пальцами свободной руки и, тяжело вздохнув, поднял взгляд на Стефана. В покрасневших глазах теперь читались не только боль, но и облегчение, словно тяжесть, долго давящая на плечи, наконец стала чуть легче. Стефан встретил его взгляд лёгкой, ободряющей улыбкой и тихо спросил: — Как ты себя чувствуешь? Габриэль моргнул, затем коротко, хрипло рассмеялся. Прокашлявшись, он с кривой улыбкой ответил: — Кажется, это я должен задать тебе этот вопрос. Стефан улыбнулся шире, в его глазах мелькнула нежность. Он смущённо опустил взгляд на их переплетённые пальцы, заметил, что и Габриэль посмотрел туда же, и невольно покраснел. Тихо, неуверенно он проговорил: — Я подумал… что тебе это может помочь. Едва слышно произнеся это, Стефан осторожно начал освобождать руку, не желая навязываться. Но Габриэль, почувствовав движение, крепче сжал его пальцы в своей ладони и, гораздо спокойнее и увереннее, чем прежде, сказал: — Не отпускай. Мне и правда это помогло. Спасибо. Щёки Стефана вспыхнули ещё сильнее от этих слов. Он молча кивнул, не находя слов для ответа, и снова опустил взгляд. Переведя внимание на пакет с маффинами, Стефан бережно достал из него коробку, открыл крышку и вдохнул тёплый, сладкий аромат выпечки. Он взял один маффин, откусил кусочек и на мгновение закрыл глаза. Словно через вкус вновь почувствовал рядом Жордана — его заботу, любовь, всё то, что тот вложил в эти простые, домашние маффины. В каждом кусочке жила искренняя нежность. Стефан улыбнулся и протянул коробку Габриэлю, предлагая выбрать маффин. Тот замялся, явно не желая отнимать у Стефана его маленькую радость. Но, заметив едва уловимую тень разочарования на его лице, поспешно взял один, извиняясь взглядом. Пока они ели, Габриэль начал рассказывать о последнем собрании депутатов в Национальной ассамблее, едко комментируя нелепость некоторых решений, не стесняясь в выражениях. Стефан слушал, иногда тихо смеясь, иногда лишь улыбаясь уголками губ. Постепенно Габриэль незаметно перешёл на истории о Жордане. Его голос стал мягче, теплее, наполнился искренней нежностью. Он вспоминал, как однажды Жордан пытался испечь торт и устроил настоящий хаос на кухне, стоя потом весь в сахарной пудре, словно комичный призрак. Или как, забыв вынуть из кармана ключи, Жордан с грохотом опрокинул в прихожей огромную вазу и пытался починить её так, чтобы «никто ничего не заметил», скрепив осколки скотчем. Стефан слушал, не отрывая взгляда от Габриэля, и его сердце болезненно сжалось. Ему остро не хватало всего этого — их квартиры, вечеров вместе, шуток, привычной жизни втроём. Хотелось снова стать частью этого мира, смеяться, готовить ужин, спорить о пустяках и мириться долгими ночами. Как раньше. Как раз в тот момент, когда Габриэль рассказывал о неудачном кулинарном эксперименте Жордана — о пироге, рецепт которого тот с энтузиазмом нашёл в интернете, а затем с не меньшим отчаянием проклял вместе с собой и всем миром, — в палате раздался телефонный звонок. Стефан вздрогнул от неожиданности и потянулся к телефону на тумбочке. Его пальцы едва коснулись экрана, как глаза расширились. Черты лица мгновенно смягчились, во взгляде вспыхнула радость, и, не колеблясь ни секунды, он принял видеозвонок. На экране появилось уставшее, но по-прежнему родное лицо Жордана. Он слегка щурился, вглядываясь в Стефана сквозь тусклый свет приглушённой лампы. Судя по обстановке и мягкому уютному свитеру, он находился где-то в комнате, погружённой в тишину позднего вечера. На лице Стефана расцвела широкая улыбка. Он прерывисто выдохнул, едва сдерживая нахлынувшие эмоции, и почти шёпотом произнёс: — Жордан… На губах Жордана появилась тёплая, нежная улыбка, и он мягко ответил: — Привет, моя звездочка. Надеюсь, твой день прошёл лучше, чем мой? Стефан тихо рассмеялся, покачав головой, и ответил: — Даже не знаю, что хуже: скучать в больнице или скучать в зале Европарламента. Он всё ещё улыбался, когда заметил странную напряжённость на лице Жордана: тот продолжал щуриться, словно не мог как следует его разглядеть. Сначала Стефан заподозрил, что на его щеках остались крошки от только что съеденного маффина, и поспешно стёр их тыльной стороной ладони. Но затем догадка словно молнией пронзила его сознание. Очки. Стефан резко поднял взгляд и обеспокоенно спросил: — Где твои очки? Жордан виновато улыбнулся, легко пожал плечами и с нарочитой беспечностью ответил: — Они рядом. Просто я носил их весь день, и теперь у меня немного болят виски. Эти очки чуть малы. Стефан нахмурился, в его взгляде вспыхнула тревога. Он бросил быстрый взгляд на Габриэля, который, судя по выражению лица, тоже выглядел явно недовольным и встревоженным. Не выдержав, Габриэль решительно накрыл руку Стефана, державшую телефон, и уверенным движением повернул экран к себе. Его голос прозвучал резко, с плохо скрываемым раздражением: — Какого чёрта ты весь день носил очки, если знал, что они давят тебе на виски? По дороге в Страсбург ты потерял чувство самосохранения? На другом конце провода Жордан замер. На мгновение он словно потерял дар речи, встретив прямой, серьёзный взгляд Габриэля через экран. Стефан едва сдерживал улыбку. Его сердце трепетно дрожало от умиления. Раздался тихий, оправдывающийся голос Жордана: — Дорогой, мне нужно было видеть текст, чтобы работать… Я же не виноват, что заседание растянулось на весь день. Но Габриэль, нахмурив брови и сжав губы в упрямую линию, не позволил мягкому тону любимого сбить себя с настроя. — Я рассчитываю, что ты пойдёшь к врачу при первой же возможности, Жордан. И я не шучу. Если понадобится, я сам отведу тебя за руку. Стефан уже не сдерживал тихий смех; его глаза искрились весельем. Жордан хитро прищурился. В его тёмных глазах вспыхнули искорки желания и озорства. Он быстро облизнул губы и с ленивой усмешкой, понизив голос, добавил: — Как скажешь… папочка. В тот же миг атмосфера в комнате изменилась, воздух словно сгустился, стал тяжелее. Габриэль прищурился, глядя на Жордана через экран. В его взгляде зажглось что-то глубокое и опасное, требующее выхода. Чувства, до этого скрытые, теперь рвались наружу. Стефан задрожал всем телом, будто его пронзила волна электричества. Он сбивчиво вдохнул, тщетно пытаясь справиться с охватившим его напряжением. Румянец стремительно залил его щеки, когда он осознал, насколько сильно подействовал на него откровенный флирт между Жорданом и Габриэлем. Габриэль заметил его реакцию. В уголках его губ скользнула едва уловимая, многообещающая ухмылка. Жордан, мгновенно вспомнив о присутствии Стефана рядом с Габриэлем и почувствовав, как стремительно меняется настроение, резко посерьёзнел. Его голос прозвучал твердо, властно, заставляя холодную дрожь пробежать по спине Габриэля: — Габриэль. Контролируй себя. На короткий миг в комнате повисла звенящая тишина. Габриэль медленно перевёл взгляд на экран, ловя встревоженный, нахмуренный взгляд Жордана. Он глубоко вдохнул, собирая остатки самоконтроля в кулак, и так же медленно выдохнул, стараясь успокоить бешено стучащий в висках пульс. Его голос прозвучал хрипло, низко, но удивительно спокойно: — Всё нормально. Всё под контролем, не волнуйся. Но Жордан в ответ недоверчиво, с напряжением, прошептал: — Какого чёрта? Эти слова резанули Габриэля острее ножа. Внутри него вспыхнула волна вины. Он поджал губы, заставляя себя не смотреть на Стефана, перед которым вновь показал худшую свою сторону — ту, что борется с инстинктами, как с диким зверем внутри. Ему хотелось исчезнуть, вырваться из этой комнаты, выпустить свою ярость на что-то, на кого-то — избить грушу в спортзале до потери сознания. Но нет. Габриэль сжал кулаки на коленях, напоминая себе, что не имеет права больше позволять тёмным импульсам брать верх. Он слишком усердно работал вместе с психологом, чтобы сейчас позволить этому разрушить всё. Если он не научится держать себя в руках, то никогда не заслужит доверия Стефана и Жордана — двух людей, без которых его жизнь давно утратила бы смысл. Именно ради них он должен был стать лучше. Тем временем Стефан всё ещё пытался справиться с предательской дрожью в теле и учащённым, сбивчивым сердцебиением. Опасная игра, в которую только что вовлеклись Жордан и Габриэль, запустила в его крови нечто горячее и тягучее, растекающееся по венам медленной, томительной волной. Ощущение тяжестью оседало внизу живота, подстёгивая волнение и смущение. Телефон едва не выскользнул бы из его рук, если бы не крепкая ладонь Габриэля, удерживающая ослабевшую кисть, не давая окончательно потерять связь с реальностью. Мысли Стефана рассыпались в прах: привычные логические цепочки рушились, оставляя его один на один с лавиной необузданных чувств. Пальцы машинально вцепились в край одеяла на коленях, и, чтобы вернуть хотя бы иллюзию контроля, и он прикусил нижнюю губу. Когда до него донеслось резкое предупреждение Жордана, внутри Стефана всё дрогнуло, охваченное странной смесью тревоги и возбуждения. Но стоило услышать хриплый, сдержанный ответ Габриэля, как реальность вернулась с оглушительной ясностью. Он задержал дыхание, осознавая, как опасно позволил себе расслабиться и открыться перед тем, кому ещё не доверял полностью. Резким движением тряхнув головой, Стефан заставил себя сосредоточиться. Он ругал себя за эту слабость, за неосторожность, за готовность забыть об осторожности из-за одного напряжённого взгляда. Собравшись, он поднял на Габриэля осознанный, ясный взгляд. Тот сидел, опустив голову, погружённый в пучину вины и раскаяния. Его плечи были напряжены, а пальцы вцепились в край стула. Видя это, Стефан не выдержал. — Габриэль… — тихо позвал он. Не дождавшись отклика, мягко, но настойчиво добавил: — Габриэль, посмотри на меня. Габриэль медленно поднял голову, будто ожидая увидеть в его глазах страх, отвращение или холодное отчуждение. Но вместо этого встретил тёплый, спокойный взгляд. Стефан даже позволил себе лёгкую, ободряющую улыбку. Он повернул телефон экраном к себе и, глядя на Жордана, спокойно сказал: — Жордан, всё в порядке. Не беспокойся, хорошо? На экране Жордан всё ещё хмурился. Тогда Стефан, чуть склонив голову и сделав голос ещё мягче, добавил: — Габриэль прекрасно справляется. Я совсем не сержусь, правда. Повисла долгая, натянутая пауза — хрупкая, как тончайшая нить, готовая лопнуть от малейшего движения. Лишь спустя несколько мучительных секунд Жордан нехотя вздохнул и устало пробормотал: — Ладно. А затем, чуть повысив голос, в котором звучала недвусмысленная угроза, добавил, обращаясь к Габриэлю: — Месье Атталь, мы ещё обсудим это дома. Габриэль нахмурился, но промолчал, сжав губы. Стефан перевёл на него удивлённый взгляд, изучая перемену в выражении лица. Габриэль выглядел так, будто уже мысленно готовился к предстоящему «разговору». Стефан не удержался, улыбнулся чуть шире и ободряюще сказал: — Эй, всё в порядке. Это не твоя вина. Он скользнул коротким взглядом по экрану, где Жордан продолжал хмуриться, выглядя почти до обидного серьёзно, и с наигранным сокрушением вздохнул: — Месье Барделла, как всегда, не знает меры, когда речь заходит об играх. Ну что ж… закон бумеранга ещё никто не отменял. С этими словами он лукаво посмотрел сначала на ошеломлённого Жордана, затем снова на Габриэля, который тоже выглядел озадаченным, и громко рассмеялся — открыто, искренне, позволяя этому смеху окончательно развеять остатки напряжения между ними. Тем вечером им так и не удалось поговорить долго: время посещений в больнице подошло к концу, и Габриэлю пришлось уйти, а Жордану нужен был отдых перед напряжённой сессией дебатов в Европарламенте. Но когда Стефан укладывался в постель, укрывшись мягким одеялом, его окутывало редкое и драгоценное ощущение умиротворения.

***

Когда Габриэль снова пришёл в больницу, день выдался неожиданно тёплым для начала ноября. Солнце упрямо пробивалось сквозь ленивые облака, стремясь прорвать их серую вуаль. Лёгкий ветер играл с листвой, закручивая её в воздухе, будто в танце, а свежий, бодрящий воздух напоминал, что зима уже близко. С самого утра Стефан с нетерпением ждал возможности выйти на улицу, почувствовать, как холодный воздух касается кожи, даже если ради этого придётся надеть шапку и перчатки. Габриэль появился в дверях палаты как раз в тот момент, когда Стефан завершил занятие с физиотерапевтом. Ноги привычно подрагивали после нагрузки, а в спине ныла тёплая, тупая боль, но в глазах Стефана горела упрямая искорка. Не давая начать разговор, он сразу настоял на прогулке. Ему надоело проводить дни, уставившись в потолок или бездумно листая ленту на телефоне. Накануне он почти весь день провёл в одиночестве, не считая короткой вечерней встречи с доктором Бонне. Разговоры о личных чувствах по-прежнему давались ему с трудом, но если он действительно хочет будущего с Жорданом и Габриэлем, придётся научиться открываться и доверять. В первую очередь самому себе. Доктор Бонне с пониманием приняла его извинения за внезапную отмену предыдущей встречи. Их беседа плавно перешла к обсуждению дня, когда Стефан чувствовал себя особенно одиноким. Затем речь зашла о встрече с Габриэлем, и Стефан с неохотой признался себе, что новость об отъезде Жордана на шесть дней задела его куда глубже, чем он был готов признать. Хотя в присутствии Габриэля он всё ещё ощущал лёгкое напряжение, особенно когда они оставались наедине, прежнего отстранения уже не было. Стефан принял решение дать ему шанс доказать свою надёжность поступками, а не словами. Габриэль же воспринял этот шанс как нечто бесценное. Он намеревался бережно, шаг за шагом, вернуть утраченное доверие. Он прекрасно помнил вчерашний короткий, но насыщенный звонок от Жордана. Тот позвонил в перерыве между сессиями в Страсбурге, а сам Габриэль как раз собирался выйти из дома в министерство. Жордан, не теряя времени на любезности, жёстко и резко отчитал его за поведение во время видеозвонка. Габриэль слушал молча. Он не стал объяснять Жордану, что Стефан испугался не его, а собственной, вспыхнувшей реакции. Не сказал, что тревога в его взгляде была пронизана возбуждением, той пьянящей, опасной искрой, которую Габриэль сам ощутил кожей. Сейчас это было бы неуместно. В конце «лекции» Жордан, голосом хриплым от усталости, но полным безусловной власти, пригрозил ему «особой расправой» по возвращении. После краткого прощания он отключился, спеша на следующее заседание. Габриэль лишь усмехнулся. Он ждал этой расправы с нетерпением. Они медленно шли по узкой парковой тропинке, утопающей в золотисто-рыжей листве, направляясь к небольшому озеру. Поздняя осень придала пейзажу одновременно торжественный и утомлённый вид: деревья почти обнажились, вытянув к небу тонкие тёмные ветви, словно тонкие пальцы. Под ногами шуршал плотный ковёр из опавших листьев, а в воздухе витал пряный аромат сырости и лёгкой прелости. Солнце, робко пробиваясь сквозь рваные облака, изредка озаряло мир мягким янтарным светом, отражаясь в лужах бликами. Стефан оживлённо рассказывал о книге, которую накануне наконец дочитал, бросая на Габриэля короткие, воодушевлённые взгляды, как будто проверяя, слушает ли он. А Габриэль шёл рядом, не перебивая ни словом, просто наслаждаясь звучанием его голоса — такого живого, тёплого, полного эмоций. Стефан, обычно немногословный и сдержанный, сейчас будто расцвёл. Его глаза сияли азартом, щеки тронул лёгкий румянец, и Габриэль не мог отвести взгляда. Стефан почти не замечал привычной усталости в ногах и тянущей боли в пояснице после тяжёлой тренировки с физиотерапевтом. Он решил не портить момент ни себе, ни Габриэлю, и лишь крепче сжимал пальцы в карманах куртки. Когда они дошли до озера, мир будто замер. Осенью оно выглядело особенно безмолвным и задумчивым. Тёмная гладь отражала бледное небо, в котором редкие солнечные лучи тщетно пытались прорваться сквозь тяжёлые облака. Вода слегка рябила от порывов холодного ветра, трепавшего последние листья на голых ветвях деревьев вдоль берега. Подойдя ближе, Стефан вдруг остановился, повернулся к Габриэлю лицом и, с глазами, сияющими детской непосредственностью, закончил свой рассказ: — Мне не терпится поскорее прочитать следующую часть этой трилогии. Никогда бы не подумал, что такие книги могут быть настолько увлекательными, Габи. Надеюсь, Жордан привезёт её, когда приедет. С этими словами он, слегка улыбнувшись, повернул голову к озеру, словно хотел поделиться с Габриэлем этой тихой красотой. Но Габриэль не ответил. Он застыл, прислушиваясь к гулу собственного учащённого пульса, отдающегося в ушах. В этом коротком, случайном, но родном «Габи» для него открылся целый мир. Мир, которого он боялся лишиться навсегда. Это был первый раз после комы, когда Стефан снова назвал его так, как прежде, в той жизни, где не было страха, боли и вины. Это было слово из прошлого, в котором Стефан верил ему всем сердцем. Резкий порыв ветра, налетев внезапно, закружил по парку ворох опавших листьев. Они перелетали тропинку, где стояли Стефан и Габриэль, взмывали в воздух, чтобы затем медленно оседать на пожухлую траву и редкие ещё зелёные кустарники. В этом хороводе природы было что-то завораживающее, неуловимо печальное и прекрасное. Ветер с силой рванул полы пальто Габриэля, взъерошил волосы, заставляя упрямые пряди снова и снова падать на лоб. Но он не пытался укрыться от холодного дыхания поздней осени. Его шею надёжно обвивал тёплый, мягкий шарф, тот самый, что когда-то подарил ему Стефан. И сейчас, под шелест падающих листьев, Габриэль не отрывал взгляда от Стефана. Он заворожённо наблюдал, как мягкий свет обнимает его фигуру, как тот стоит, повернувшись к озеру, словно впитывая в себя всю его осеннюю печаль и безмолвную красоту. Впервые за долгое время Стефан казался таким спокойным, таким умиротворённым рядом с ним. И это вдруг обожгло сердце Габриэля острой, щемящей болью. Он не мог отвести глаз, боясь моргнуть и потерять этот хрупкий миг. Стефан не заметил тени, скользнувшей по лицу Габриэля. Он продолжал смотреть вдаль, туда, где озеро рассыпалось тысячами дрожащих бликов. Ветер играл с его волосами, уже отросшими и мягко ниспадающими чуть ниже ушей. Он попытался пригладить их ладонью, но порывы упрямо поднимали пряди вверх, снова и снова бросая их в лицо. Стефан прикрыл глаза, защищаясь от ветра, и аккуратно придержал волосы пальцами, чтобы они не били по коже. На губах его появилась едва заметная улыбка, а щёки порозовели от прохлады. Поверхность озера трепетала от ветра, словно живое серебро. Солнечные блики, пойманные в ряби воды, рассыпались сотнями искр, переливаясь от золотого до стального. На дальнем берегу ветви плакучих ив тихо шевелились, гладя воду длинными, гибкими пальцами. Где-то в камышах прятались утки, лениво откликаясь глухим кряканьем, вплетая свои звуки в музыку ветра и шелест листвы. Листья снова закружились вокруг, описывая хаотичные траектории, разлетаясь с каждым новым порывом. Это было сопровождение их безмолвной близости — тонкой, но крепкой, не нуждающейся в словах. Только шелест, дыхание ветра и осторожный трепет в груди. Габриэль затаил дыхание, не смея ни двинуться, ни вдохнуть глубоко, чтобы не разрушить этот волшебный, почти сказочный миг. Стефан стоял перед ним, окутанный мягким светом, беззащитный в своей открытости, доверчиво позволяющий себе быть рядом, быть настоящим. И сердце Габриэля сжалось от нежности, за которую стоило бороться, ждать, терпеть и надеяться. Медленно, с осторожностью, он поднял руку и, почти невесомо, взял между пальцами прядь тёмных, мягких волос Стефана. Пальцы лишь слегка коснулись шелковистых прядей, стараясь не нарушить хрупкое равновесие этого мгновения. Голос Габриэля прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём звенела бесконечная нежность: — Тебе очень идут отросшие волосы. Ты прекрасен, Стефан. Стефан удивлённо перевёл на него взгляд. Его глаза, всё ещё слегка прищуренные от ветра, наполнились тёплым светом. Он заметил, что Габриэль всё ещё держит прядь его волос, и на его губах медленно расцвела смущённая улыбка. — Спасибо, — ответил он тихо, не отводя взгляда. Тем временем ветер, наигравшись вдоволь, начал стихать, оставив после себя ковёр из рассыпавшихся листьев и лёгкий беспорядок в прическах обоих мужчин. Шорох листвы постепенно затихал, превращаясь в ленивый, почти неуловимый фон. Стефан, тихо смеясь, принялся приводить в порядок волосы, приглаживая непокорные пряди. А Габриэль наблюдал за ним с тёплой, чуть рассеянной улыбкой, стараясь запомнить каждый жест. Они ещё немного постояли у озера, наблюдая, как солнце, уступив тяжёлым облакам, окончательно исчезло за серой завесой. Воздух стремительно холодел, и Стефан, слегка поёжившись, первым нарушил тишину: — Пойдём обратно, — предложил он спокойно, с лёгкой усталостью в голосе. Габриэль молча кивнул. Они медленно двинулись по тропинке, ведущей к больнице. По пути Стефан заметно притих. Его движения стали медленнее, взгляд — рассеяннее. Казалось, каждый шаг требовал усилий. Сонная тяжесть понемногу овладевала им, словно сама природа убаюкивала его, замирая перед долгой зимней дрёмой. Габриэль, заметив усталость Стефана, первым заговорил, решив отвлечь его от накатившей слабости: — Ты собираешься подстричься или оставишь как есть? Стефан немного растерянно взглянул на него, словно возвращаясь из полудрёмы, затем снова перевёл взгляд на тропинку, усыпанную влажными листьями. Веки его дрожали от напряжения, но он попытался сосредоточиться, уловить суть вопроса. Спустя несколько секунд молчания он, задумчиво улыбнувшись, ответил почти шепотом: — Я пока не думал об этом. Он машинально коснулся виска, перебрал между пальцами прядь волос, задумчиво перекатывая её. — Сейчас мне нравится эта длина, — добавил после паузы. — Но длиннее не хочу. Наверное, оставлю всё как есть… просто нужно будет вовремя стричься. Он легко улыбнулся, и на лице отразилось спокойное, тёплое чувство. Габриэль ответил той же улыбкой, не произнося ни слова, просто продолжая идти рядом. Всё случилось в одно мгновение. Стефан, погружённый в полусонные мысли и размеренный ритм прогулки, неожиданно споткнулся о камень, скрытый под опавшими листьями. Мир на миг утратил равновесие. Сердце сжалось от внезапного ужаса, земля стремительно приближалась. Но прежде чем он успел осознать, что падает, чьи-то сильные руки обхватили его за талию, притягивая к себе с такой силой и решимостью, словно сам воздух между ними был угрозой, от которой Габриэль обязан был его защитить. Падение сменилось теплым коконом защиты, и Стефан, дрожащий от испуга, осознал, что прижимается к твердой, надежной груди. Всё вокруг исчезло. Остался только стук собственного сердца в ушах и ритм Габриэля под щекой. Быстрое биение, сбившееся от страха и внезапности, свидетельствовало о том, что испуг был обоюдным. Габриэль держал Стефана так, будто боялся, что стоит ему ослабить хватку, и старший исчезнет, растворится в сыром осеннем воздухе, исчезнет, как тонкий туман над озером. Инстинктивно Стефан вцепился в пальто Габриэля, ища в нем опору, защиту, тепло. И Габриэль без колебаний дал ему всё это. Одной рукой он обнимал Стефана за талию, не давая ему пошатнуться снова, а другой зарылся в его волосы на затылке. Он шумно выдохнул, уткнувшись носом в висок Стефана, вбирая в себя его запах, живое дыхание, тепло кожи. Страх, что Стефан мог упасть, всё ещё отдавался дрожью в его теле. Тело Габриэля среагировало быстрее разума, метнулось вперёд, чтобы поймать, уберечь, удержать эту бесценную, хрупкую жизнь. Они застыли на несколько долгих мгновений. Стефан, ещё недавно сжавшийся от испуга, постепенно расслаблялся. Его пальцы ослабили хватку, но он не отстранился — наоборот, ещё крепче прижался, доверчиво, будто стремясь впитать в себя тепло и силу рук, державших его. Он закрыл глаза, позволяя себе исчезнуть в этом объятии. В груди распускалось густое, обволакивающее умиротворение, окрашенное ностальгией. Волна воспоминаний накрыла его с головой. Как раньше, в другой жизни, когда одиночество и страх казались вечными, и он находил спасение именно здесь, в этих объятиях. Как без лишних слов устраивался у Габриэля на коленях, зная, что тот всегда, без промедления, примет его, обнимет, прижмет к себе всем телом, всем сердцем. Как это прикосновение дарило ему главное, в чём он тогда так отчаянно нуждался: чувство защищённости, ощущение принадлежности, безмолвную любовь, не требующую объяснений. Теперь, стоя в холодном осеннем парке, среди разбросанных ветром листьев, Стефан снова ощущал то же самое. Чувствовал, как прошлое и настоящее переплетаются в каждом ударе сердца Габриэля, в каждом его дрожащем вдохе. И позволил себе не бороться, не держать дистанцию, а просто быть. Здесь. В объятиях того, кто готов ловить его при падении. Вокруг стремительно сгущались сумерки. Небо, ещё недавно блекло-серое, заволокло тяжёлыми тучами, предвещающими холодный, скорый дождь. Ветер утратил прежнюю игривость и становился всё более резким, пронизывающим, заставляя редкие листья метаться в беспорядочном танце и стелиться по влажной земле. Но несмотря на наступающую прохладу, в объятиях Габриэля Стефану по-прежнему было тепло. Этот кокон из заботы и близости надёжно оберегал его от надвигающейся сырости и холода. Дрожь в ногах постепенно стихла, дыхание выровнялось, стало спокойным. Пальцы, всё ещё сжимавшие ткань пальто, понемногу ослабили хватку, но не спешили отпускать. Лишь когда Габриэль с заметным сожалением отстранился, удерживая Стефана за плечи, между ними пролегла тонкая, болезненная дистанция. Он мягко заглянул ему в глаза и очень тихо, с теплом и лаской, произнёс: — Ты замёрз, моё сердце. Пойдём обратно, пока не начался дождь. Стефан кивнул. И только тогда, когда тепло его тела окончательно рассеялось, он остро ощутил, как холод пробирается под одежду, жаля кожу колючими уколами. Он сжал губы, нахмурился, будто решаясь на что-то, а затем, чуть колеблясь, протянул руку к Габриэлю и несмело взял его за ладонь, слегка сжав, не поднимая взгляда. Габриэль замер, поражённый этим жестом. Его губы дрогнули, он едва заметно прикусил нижнюю, с трудом сдерживая улыбку, и тут же крепче сжал пальцы Стефана. Так, не выпуская друг друга, они вместе пошли по тропинке, ведущей к зданию больницы. Стоило за ними захлопнуться стеклянной двери, как первые тяжёлые капли забарабанили по асфальту, и в считанные секунды мелкая морось перешла в ливень, стирая очертания деревьев и дорожек за мутной стеной воды. Стефан стоял у окна, всё ещё держа Габриэля за руку, и смотрел на улицу, где осень показывала свой суровый нрав. С тихим сожалением он проговорил: — А я думал, сегодня обойдётся без сильного дождя… Габриэль, окрылённый тем, что Стефан не отпускал его, не мог отвести взгляда от него. — Да… это не редкость. Стефан с досадой качнул головой, вздохнув: — Жаль… Мне больше нравится солнце. Он повернулся к нему спиной и, не разжимая пальцев, мягко потянул за собой, направляясь в сторону палаты. Он шагал уверенно, не замечая ни любопытных взглядов пациентов, ни шёпота медработников, которые украдкой провожали их взглядами. А Габриэль шёл за ним, позволяя вести себя за руку, и, едва слышно, с трепетной нежностью прошептал, глядя только на него: — Мне тоже… Его солнце прямо сейчас держало его за руку.

***

Всю ночь сон Стефана был беспокойным и прерывистым. Он то проваливался в вязкую, мутную дрему, то выныривал из неё в тревоге, чтобы вскоре вновь утонуть в тяжёлых, тревожных сновидениях. Ему было то жарко, то холодно, словно тело не могло определиться, к чему склониться. Он ворочался в постели, то сбрасывая одеяло, то снова натягивая его на себя в тщетной попытке обрести покой. Когда за окном только начало светать, и серый рассветный свет едва пробрался в палату, Стефан с трудом приоткрыл налитые тяжестью веки. Горло неприятно першило, и он несколько раз сглотнул, прежде чем смог хотя бы спокойно вдохнуть. Его охватил невыносимый жар, и Стефан нетерпеливо скинул с себя одеяло, но даже тогда воздух в палате казался душным и застоявшимся. Он бросил мутный, затуманенный взгляд в сторону окна. Там, за стеклом, лениво моросил дождь, превращая окружающий мир в бесформенное серо-бурое полотно. Всё выглядело смазанным и тоскливым, но Стефану было всё равно. В нём пылал внутренний огонь, стирающий границы реальности. Собрав остатки сил, он, тяжело и неуклюже ворочаясь, сел на постели. Холодный, липкий пот стекал по вискам и спине, пижама прилипала к телу, словно вторая кожа. С трудом поднявшись, он покачнулся и, шатаясь, направился к окну, ведомый последней надеждой на облегчение. Он распахнул створки, впустив в комнату поток пронизывающего ноябрьского ветра, но вместо облегчения Стефан почувствовал только озноб, проникающий под мокрую от пота ткань пижамы. Стефан тихо застонал, раскачиваясь на месте, и распахнул окно шире, позволяя ледяному воздуху хлестать по разгорячённому телу. Но и это не принесло облегчения. Внутри него всё так же бушевал невыносимый жар. Он стоял босиком на холодном полу, в промокшей от пота тонкой пижаме. Мокрые пряди прилипли к вискам, щеке, затылку. Лицо побледнело, а кожу покрывала испарина, придавая ему болезненно-измученный вид. Полузакрыв налитые слезами глаза, он тяжело дышал, чувствуя, как силы стремительно покидают его. Озноб сотрясал тело, но не приносил ни облегчения, ни прохлады. Суставы и мышцы ломило, боль нарастала, расползаясь по телу тупыми, вязкими волнами. Где-то в глубинах мутного сознания Стефан понимал, что сейчас ноябрь, что не должно быть жарко, что воздух ледяной, но все это казалось чем-то далеким. Всё, чего он хотел в этот момент, — избавиться от этой опустошающей слабости, ухватиться хоть за крупицу облегчения. В последней отчаянной попытке он наклонился через подоконник, подставляя лицо ветру, позволив телу повиснуть над улицей, надеясь, что хоть так станет легче. Но облегчение так и не пришло. Стефан тихонько захныкал от нарастающей ломоты, от пульсирующей боли в висках, от охватившего его бессилия. Он сильнее перегнулся через подоконник, сжав покрасневшие, слезящиеся глаза, позволяя дождевым каплям обжигать разгорячённую кожу. Дыхание стало сбивчивым, и в этот момент рука скользнула по мокрому подоконнику. Стефан почти не понял, как тело, окончательно лишённое сил, обмякло и начало падать вперёд. Сознание, удерживающее его в реальности, оборвалось, будто кто-то перерезал тонкую нить, и он провалился в вязкое, нестерпимое пламя, сжигающее изнутри.

***

Ранним утром, когда город ещё не до конца проснулся, Габриэль, не скрывая волнения, направлялся к больнице. В руках он держал небольшой пакет с любимыми маффинами Стефана, испечёнными Жорданом. Он с трудом ждал новой встречи. После вчерашнего вечера, когда Стефан проявил нежность и сам взял его за руку, сердце Габриэля наполнялось редким, почти хрупким счастьем. Это тёплое воспоминание согревало его всю ночь. Он даже долго делился пережитым с Жорданом, который, несмотря на усталость, слушал его восторженные речи с лёгкой улыбкой и болезненной тоской по Стефану. Жордан мечтал вновь увидеть его улыбку, услышать тихий смех, почувствовать рядом его живое тепло, которое ничто не могло заменить. И вот теперь, стоя перед дверью палаты, Габриэль едва сдерживал волнение. Он представлял, как Стефан удивится его приходу, как засияют его глаза при виде маффинов. Лёгкая, предвкушающая улыбка тронула его губы. Однако стоило ему толкнуть дверь, как весь его внутренний мир рухнул. Стефан… его любимый Стефан стоял, опасно перегнувшись через открытую оконную раму. Его тело в промокшей от пота тонкой пижаме дрожало под ледяными порывами ветра. Мокрые волосы прилипли ко лбу и макушке, а босые ноги скользили по полу. Казалось, что любое движение приведет к тому, что Стефан потеряет равновесие. Кровь застыла в жилах Габриэля. Время остановилось. Сердце сжалось в безмолвном крике ужаса. Нет. Нет. Только не это. Он не допустит. Ни сейчас, ни в этой жизни, ни в следующей. Он не осознал, как сорвался с места, как бросил пакет с маффинами на кровать. Его тело, разум, каждая живая клетка были сосредоточены только на одном — успеть. Он подскочил к окну в тот самый миг, когда пальцы Стефана бессильно соскользнули с подоконника, и тело начало опрокидываться наружу. Резким, отчаянным движением Габриэль обхватил талию Стефана, с силой втягивая его обратно в палату. Ветер, врываясь в окно, трепал одежду, хлестал холодом, но Габриэль не замечал холода. Медленно опускаясь на пол, он не отпускал Стефана, прижимая его к себе, будто боялся снова потерять. Его сердце билось в бешеном ритме, а горло сжимал страх, всё ещё не давая вдохнуть полной грудью. Он бережно прижал Стефана к груди, заглядывая в его осунувшееся лицо. Покрасневшие, воспалённые веки были плотно сомкнуты, а кожа покрыта тонкой липкой испариной. Голос Габриэля дрогнул, когда он прошептал: — Стефан… что ты… Но едва Габриэль коснулся его щёк и шеи, как ощутил, насколько Стефан горячий. Дыхание было хриплым, тяжёлым. Тело, ещё недавно полное жизни, обмякло и стало вялым. Лихорадка. Сердце Габриэля болезненно сжалось. Он бормотал, не в силах совладать с охватившим страхом: — Чёрт… чёрт… чёрт… Стефан тихо, жалобно застонал. На этот слабый звук Габриэль мгновенно отреагировал, крепче прижимая его к себе, словно желая заслонить от всего мира. — Шшшш… Всё будет хорошо, Стефи, — шептал он, уткнувшись носом в его макушку. — Просто жар… Просто температура… Он будто уговаривал не только Стефана, но и себя самого, изо всех сил цепляясь за эту мысль. Не теряя времени, Габриэль аккуратно поднял Стефана на руки, донёс до кровати и бережно уложил на влажные, холодные простыни, накрыв его одеялом насколько возможно. Он метнулся к окну, захлопнул створки, отсекая пронизывающий ветер, и, бросив последний тревожный взгляд на неподвижное тело, выскочил в коридор. Его сердце билось в бешеном ритме, в ушах шумела кровь, а ноги сами несли вперёд. Но коридоры были пусты. В это утро, как назло, не было ни одной души. Габриэль стиснул зубы и, тяжело дыша, наконец добежал до стойки регистрации. Не тратя ни секунды, он резко, отчётливо крикнул: — Месье Сежурне из палаты 355 стало очень плохо! Высокая температура, сильная лихорадка, потеря сознания! Быстрее! Где его доктор?! Голос Габриэля эхом разнёсся по коридору. Молодая медсестра с испуганными глазами растерялась под его напором. В этот момент мимо проходила госпожа Лорье. Она отреагировала мгновенно, подойдя с быстрой уверенностью. Её холодный тон обрушился на него, как ледяной душ: — Не кричите, месье Атталь. Это не вокзал. Габриэль сжал кулаки, сдерживая готовую сорваться реплику, но вовремя вспомнил, с каким уважением о ней отзывался Стефан. Ради него он проглотил раздражение. Тем временем госпожа Лорье не стала тратить время на упрёки. Кивнув девушке за стойкой, она чётко скомандовала: — Немедленно вызывай доктора Бернара. Передай всё, что сказал месье Атталь. Не дожидаясь ответа, она стремительно зашагала в сторону палаты Стефана. Уже отойдя на несколько шагов, она холодно бросила через плечо: — Вы идёте или решили остаться тут? Габриэль закатил глаза на её тон, но тут же рванул следом, чувствуя, как сердце снова сбивается с ритма от страха за самого дорогого человека в его жизни. К палате Стефана они подошли одновременно с доктором Бернаром. Рядом с ним шагал его ассистент — высокий, статный юноша с серьёзным выражением лица и глазами, полными рвения доказать свою значимость. За плечами у него висела компактная сумка, набитая всем необходимым для экстренных ситуаций. Увидев панику в глазах Габриэля, доктор Бернар лишь нахмурился, промолчав и сосредоточившись на главном. Не теряя ни секунды, он вошёл в палату первым. В лицо ударил холодный воздух. Стефан лежал на кровати, укрытый одеялом, но мелко дрожал, словно в лихорадочном ознобе. Губы побелели и потрескались, волосы прилипли к коже влажными прядями, а дыхание срывалось с губ судорожно и неровно. Доктор быстро подошёл к кровати, кивнув помощнику следовать за ним, и резко бросил, не отрывая взгляда от пациента: — Почему здесь так холодно? Габриэль, напряжённый до предела, ответил сразу, не отводя полных ужаса глаз от Стефана: — Окно было открыто… Он едва не выпал через него. Доктор на секунду повернул голову, метнув в сторону Габриэля быстрый, проницательный взгляд, в котором на секунду промелькнула тень понимания, а затем вновь сосредоточился на пациенте. Его лицо потемнело от мрачной сосредоточенности, губы сжались, а на лбу проступили глубокие складки. Госпожа Лорье, стоявшая чуть позади, с тревогой и изумлением наблюдала за Габриэлем. Но тот не замечал её взгляда. Он стоял, прикованный к месту, не в силах оторвать глаз от происходящего. Доктор Бернар отдавал чёткие, уверенные распоряжения помощнику. Сквозь нарастающий гул в ушах Габриэль различал лишь обрывки: «жаропонижающее», «капельница», «контроль давления». Всё звучало приглушённо, будто сквозь толщу воды, но каждое слово вонзалось в него острыми уколами паники. Доктор склонился над Стефаном, похлопал его по щекам, после чего расстегнул пуговицы пижамы, обнажая влажную от испарины грудь. Быстрыми, уверенными движениями он растирал её, стимулируя кровообращение, стараясь вернуть пациента в сознание. Когда он взглянул на показания термометра, из его груди вырвался сдержанный, почти неслышный вздох. Температура была критически высокой. Помощник молниеносно приготовил шприц. Через несколько секунд игла уже входила в вену, вводя препарат. В комнате слышалось лишь прерывистое дыхание Стефана и лёгкий скрип резины по кафелю. Но ничего не менялось. Минуты тянулись мучительно долго. Две. Пять. Десять. Стефан не подавал признаков сознания. Слипшиеся от пота ресницы не дрогнули. Его руки лежали безжизненно вдоль тела, а оно продолжало подрагивать от внутреннего жара. Доктор Бернар нахмурился ещё сильнее. Помощник молча следил за ним, ожидая указаний. Беспомощность разъедала Габриэля изнутри. Паника нарастала с такой силой, что хотелось кричать, громко, до хрипоты. Вдруг тело Стефана дёрнулось, выгибаясь в мучительной судороге. Пальцы судорожно сжались, вцепившись в простыни с отчаянной силой, будто он сражался за жизнь даже во сне. Спина выгнулась в неестественной дуге, и на мгновение показалось, что он вот-вот очнётся. Но этого не случилось. В следующую секунду всё прекратилось. Стефан обмяк, и в палате воцарилась пугающая тишина. Все замерли, но ужасное осознание пришло слишком быстро: не было ни сиплого дыхания, ни слабого стона. Стефан не дышал. Его лицо стало мертвенно-бледным, а губы стремительно темнели, наливаясь синевой. Разум Габриэля словно выжгло изнутри. Он потерял всякую связь с реальностью. Его накрыла дикая, всепоглощающая паника, и, подчиняясь лишь инстинкту, он бросился к кровати. Он почти дотянулся до Стефана, протягивая руки, но в этот момент сильная рука госпожи Лорье резко преградила путь. Она прижала ладонь к его груди, вынудив отступить. Габриэль поднял на неё затуманенный взгляд, полный мольбы и ужаса. Однако в ее холодном лице, в поджатых губах и внешним спокойствии сквозили та же боль и безмолвная мольба. Она тоже боялась за Стефана. Доктор Бернар действовал быстро. Одним движением он надел на лицо Стефана кислородную маску и резким, чётким голосом приказал своему помощнику: — Подготовьте реанимацию. Немедленно! Помощник без единого слова сорвался с места и убежал из палаты, оставляя после себя только эхо шагов. Доктор Бернар, не теряя ни секунды, начал внутривенные вливания, быстро вводя необходимые препараты. Одновременно он велел госпоже Лорье поставить капельницу, диктуя состав растворов с абсолютной уверенностью. Но Габриэль уже не слышал слов. Всё звучало глухо, как сквозь толщу ваты. Он стоял, не в силах отвести взгляд от Стефана, не дыша сам, будто его собственное дыхание было напрямую связано с дыханием Стефана. Он умирал вместе с ним. А Стефан лежал с закрытыми глазами, бледный, пугающе безжизненный. И Габриэль, не веря себе, молился. Молился так отчаянно, как не молился никогда в жизни: «Открой глаза. Прошу тебя. Открой их…». Но Стефан не открыл их. В палату с шумом вбежали несколько человек, толкая перед собой каталку. Никто не терял время: кислородная маска вновь была плотно надета на лицо Стефана, его тело покрыли проводами, трубками, датчиками, фиксируя каждое слабое движение, каждый призрачный удар сердца. Габриэль стоял, не ощущая под собой пола. Мир вокруг будто утратил цвет и звук. Он не видел никого, кроме Стефана, безжизненного и безвольного, податливого в руках врачей, как тряпичная кукла. Лицо снова скрылось под маской, и лишь еле заметное движение груди выдавало хрупкую, ускользающую жизнь. Когда медики вывезли каталку, не сбавляя хода, Габриэль рванулся следом, охваченный слепой паникой. Ему казалось, что Стефан уходит от него всё дальше и дальше, а он, отчаянно протягивая руку, никак не может его догнать. Каждый шаг давался с невыносимым трудом, а расстояние между ними лишь росло. Бледное лицо под маской врезалось в память с такой силой, что этот образ ещё долго будет терзать его в ночных кошмарах. Но сейчас это был не сон. Это была реальность. И Габриэль не знал, как жить с ней. Как только двери отделения реанимации захлопнулись за спинами врачей и каталкой, Габриэль не выдержал. Острая, жгучая боль в груди прорвалась наружу. Он бросился к дверям, ударяясь о них всем телом, и закричал: — Стефан! Он не чувствовал ничего, кроме пламени боли, накатывающее волнами, сжигающее разум. Не замечал, как чья-то тонкая, но сильная рука пыталась оттащить его, как раздражённый голос пытался образумить. Всё утонуло в плотном тумане отчаяния. Дикое, нестерпимое желание снова увидеть Стефана охватило его сознание. Он был уверен, что если сейчас не дотронется до него, не увидит его лица, то потеряет его навсегда. Он бился о закрытые двери, как раненый зверь, сипло выкрикивая: — Стефан! Пустите! Пустите меня к нему! СТЕФАН!!! И вдруг раздалась резкая, звонкая пощёчина. Удар был настолько неожиданным, что Габриэль замер, прижав ладонь к горящей щеке, широко раскрыв глаза от неожиданности. На короткий миг разум прояснился, и он увидел перед собой ледяные голубые глаза, которые сверкали яростью. Внутри Габриэля вспыхнуло нечто похожее на гнев, но он мгновенно потух под презрительным, пронизывающим взглядом госпожи Лорье. Он остался стоять, не в силах вымолвить ни слова. Она подошла вплотную и прошипела, сдерживая себя из последних сил: — Вы эгоистичный, бессовестный, неадекватный психопат. Возьмите себя в руки, чёрт возьми! Вы правда думаете, что истериками спасёте ему жизнь?! Те, кто действительно борется за него, сейчас за этой дверью. А вы только мешаете! Хватит быть эгоистом и подумайте наконец о месье Сежурне. Или вы хотите стать его позором, когда он очнётся и узнает о вашем жалком поведении? Слова госпожи Лорье ударили в Габриэля, как волна ледяной воды, отрезвляя его и возвращая к мучительной реальности. На миг боль отступила, уступив место жгучему стыду. Он действительно осознал, насколько потерял над собой контроль, насколько жалким выглядел со стороны. Но боль не исчезла. Она продолжала терзать изнутри, накатывая с новой силой, угрожая поглотить его целиком, превратив в пустую, иссохшую оболочку. Руки бессильно опустились вдоль тела, как у марионетки с обрезанными нитями. Габриэль поднял затуманенный взгляд на закрытую дверь реанимации. Сердце всё так же рвалось туда, к Стефану, крича в немом отчаянии: увидеть, убедиться, что он жив, что дышит. Из груди вырвался сдавленный всхлип. Сделав несколько неуверенных шагов назад, он прижался спиной к холодной стене, а затем медленно осел на пол. Ладони закрыли лицо, спрятав дрожащие губы и потерянные глаза, и он беззвучно, отчаянно заплакал. Его мир рушился снова, и, как и прежде, он ничего не мог с этим поделать. Госпожа Лорье опустилась на корточки рядом с ним и осторожно коснулась его плеча. Её лицо оставалось строгим, но в глазах таилась тревога. Она понимала, что её жест не принесёт утешения. Знала, что никакие слова, никакое прикосновение не способны облегчить ту бездну боли, в которую он падал. Но всё же осталась рядом, молча, предлагая ему свою немую поддержку. Время тянулось мучительно медленно, растягиваясь в вязкие, изнуряющие минуты. Но для Габриэля оно и вовсе остановилось в тот самый момент, когда он увидел, как Стефан потерял сознание, балансируя на оконной раме. Почему? Почему всё повторяется? Почему он снова теряет Стефана — своё сердце, свой свет, своё солнце? Почему именно теперь, когда всё, наконец, начинало налаживаться? Когда надежда только-только начала расправлять крылья? Когда врачи говорили о скорой выписке, когда будущее впервые за долгое время казалось таким реальным, таким близким? Страх сжимал Габриэля ледяной рукой. Он боялся. Боялся до животной дрожи, что Стефан в этот раз не выживет. Что судьба, так жестоко проверяющая их на прочность, на этот раз не пощадит. И к этому страху примешивался другой, ещё более острый. Завтра в Париж должен был приехать Жордан, сгорающий от нетерпения увидеть Стефана. Жордан, мечтавший вновь обнять его, вдохнуть знакомый запах, услышать смех, увидеть свет в любимых глазах. Но что ждёт его теперь? Та же боль, что рвёт на части Габриэля. Та же тоска, то же безысходное отчаяние, которое невозможно выразить словами. Всё то, через что они уже проходили в ту страшную ночь, когда узнали о катастрофе. И теперь Габриэль боялся стать тем, кто снова разобьёт Жордану сердце, пусть и не по своей вине. Этот страх сливался с болью в единый, давящий ком, утягивающий на дно, не давая ни вдохнуть, ни закричать. Он не находил ни в себе, ни в окружающем мире ничего, что могло бы спасти его от этого ужаса. Всё, что у него оставалось — это ждать. И надеяться. Хотя надежда казалась сейчас самой жестокой из всех иллюзий.