Точка невозврата

Вестибюль больницы был наполнен чужими голосами, равнодушными к боли, равнодушными ко времени. Но для Жордана всё это рассыпалось в гулкую тишину, едва он пересёк порог здания. Он вбежал внутрь с тяжёлым дыханием, растрёпанными волосами и пульсом, стучащим в висках, как набат. Он мчался по улицам Парижа с максимальной скоростью, не обращая внимания ни на светофоры, ни на гудки других водителей. Ему нужно было успеть любой ценой. Первой, кого он увидел, была госпожа Лорье. Её холодный взгляд остановился на нём. Она ждала его. Подбегая к госпоже Лорье, Жордан выдохнул, почти шепча: — Где они? — Пойдёмте, — прозвучало в ответ. Не дожидаясь, женщина развернулась и пошла вперёд быстрыми, уверенными шагами, не глядя, следует ли он за ней. Жордан двинулся следом. Без слов, без колебаний. Его сердце колотилось с такой силой, что, казалось, каждый удар отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Страх. Вина. Отчаяние. Всё это душило его. Он снова не был рядом. Он клялся себе, что больше не допустит этого. Но допустил. Лёгкие словно заполнились раскалённым воздухом, каждый вдох причинял боль, но он не позволял себе сдаться. Сейчас Стефану нужен каждый из них. И Габриэлю тоже. Он ускорил шаг, поравнялся с госпожой Лорье, которая молча, с упрямой решимостью, шагала по больничным коридорам. Никто не осмелился остановить её или задать вопрос. Она двигалась, как ураган. Жордан не придавал этому значения. Он видел только цель. Когда они свернули за угол, у Жордана всё оборвалось внутри. В конце коридора, прямо у закрытой двери реанимации, сидел Габриэль. Он сгорбился, прижавшись спиной к холодной стене, поджав колени к груди. Лицо его застыло, не выражая ни боли, ни страха, ни надежды, а взгляд был пуст, застыв на одной точке где-то на плитке перед собой. Как будто душа его осталась по ту сторону двери. Жордан не смог стоять на месте. Он обогнал госпожу Лорье, почти бегом кинулся вперёд и опустился на колени перед Габриэлем, не замечая твёрдости пола под собой, не думая о том, что его дорогой костюм уже испачкан. Он осторожно, с трепетной заботой обхватил ладонями лицо Габриэля. Пальцы дрожали, скользя по холодной, влажной от слёз коже. Жордан чуть приподнял голову любимого, заставляя встретиться взглядом, стремясь достучаться до него сквозь мутную пустоту, застилавшую эти глаза, в которых больше не было узнавания. Едва слышный шепот, полный нежности и страха, сорвался с его губ: — Габи… Габи, любимый, посмотри на меня… Но затуманенный взгляд Габриэля проходил мимо Жордана, словно сквозь стекло, за которым скрывался другой, недосягаемый мир. Всё его тело было напряжено до предела. Жордан ощутил, как в груди нарастает паника, но не позволил ей прорваться. Он придвинулся ближе, продолжая удерживать лицо Габриэля в ладонях. — Прошу тебя… ради меня, ради Стефана… — голос надломился, но именно имя Стефана прорвало броню отчуждения. Габриэль моргнул и хриплым шёпотом выдохнул: — Стефан… Лицо Жордана исказилось от боли, любви и бесконечного сострадания. Он наклонился ближе и говорил с уверенностью, которую выжимал из себя, с силой, которую собирал по капле, чтобы передать тому, кто нуждался в ней сильнее всего. — Он жив, слышишь? Он жив, Габи. — Он мягко гладил его щёки большими пальцами, стараясь утешить, успокаивая. — И он будет жить. У него просто нет выбора. Потому что мы с тобой здесь, мы ждём его. И он знает это, Габи. Он знает. И он борется — сейчас, прямо в эту самую минуту — за свою жизнь, чтобы вернуться к нам. Чтобы обнять меня… и взять тебя за руку. Чтобы снова смеяться над нашими глупыми шутками и с горящими глазами рассказать о книге, которую прочёл. Ты знаешь, как он это делает… Губы Габриэля дрогнули. Слёзы медленно покатились по его щекам. Он не прятался больше, не отворачивался. Его взгляд был прикован к Жордану, как к последней опоре в этом бушующем океане боли и страха. Жордан не выдержал. Он прижался лбом ко лбу Габриэля, ощущая его дыхание, дрожь в теле, и продолжил говорить тихо, с той силой, которую извлекал из глубин собственного израненного сердца: — Наш Стефан сильный, любимый. Он сильнее нас двоих вместе взятых. Он пережил выстрел. Очнулся после комы. Он пережил всё — физическую боль, душевную, предательство, страх, одиночество. И он простил нас. Он выбрал нас. Габи, он не сдастся. Не в этот раз. Потому что он знает, что мы его ждём. Мы здесь. Мы вместе. А это значит, что он не один. И каждое слово, каждое движение, обращённое к Габриэлю, было в равной мере обращением к самому себе. Жордан тоже боялся. До дрожи, до судорог, до паники, скрытой за маской внешнего спокойствия. Он не знал, что ждёт их впереди. Он не знал, удастся ли Стефану выбраться. Но был уверен в том, что если сейчас они отпустят друг друга, то потеряют не только Стефана, но и себя. Поэтому он продолжал держать Габриэля. Лбом ко лбу. Сердцем к сердцу. Потому что именно сейчас им как никогда нужно было быть вместе. Двумя крыльями одной жизни, которая боролась за дверью реанимации. Габриэль не выдержал. Его плечи затряслись, он закрыл глаза и позволил слезам течь, не сдерживаясь. Потянувшись вперёд, он крепко прижался к Жордану, вцепившись в него, как в последний ориентир в мире, где всё рушилось. Он обнял его, зарываясь лицом в изгиб между шеей и плечом, сжимая ткань пальто, словно ища в этом прикосновении хоть каплю покоя, тень дыхания Стефана. Жордан закрыл глаза, отвечая на объятие с такой же силой. Его руки обвили спину Габриэля, прижимая его к себе, пытаясь согреть, защитить, не дать рассыпаться. Он склонился, уткнувшись носом в его волосы, вдыхая до боли знакомый запах, который всегда ассоциировался с домом, с местом, где царит любовь, тепло, жизнь. Ни один из них не заметил госпожу Лорье, стоявшую неподалёку. Она не произнесла ни слова, не подошла ближе, не вмешалась в их объятия. Но в её глазах таилась боль. Она молча охраняла их горе, и этого было достаточно. Внезапно, с едва слышным шорохом, отворилась дверь реанимации. Габриэль и Жордан одновременно вздрогнули и вскочили на ноги. Госпожа Лорье беззвучно сделала шаг вперёд, вставая рядом. Все трое уставились на доктора Бернара, только что вышедшего за порог. Он оглядел их с тихим сочувствием и, выждав короткую, мучительно долгую паузу, наконец заговорил: — У него пневмония. Жордан незаметно поджал губы и затаил дыхание. Его спина выпрямилась, плечи напряглись. Габриэль резко выдохнул. Взгляд метался по лицу доктора в отчаянной попытке уловить хоть тень утешения, в надежде найти дополнительные ответы. Госпожа Лорье напряглась, и в её взгляде промелькнуло понимание. Доктор Бернар продолжил: — Мы сделали всё, что необходимо при таком диагнозе. Сейчас он подключен к кислородной маске, потому что лёгкие пока не справляются. Дыхание затруднено, но стабильное. Габриэль сглотнул с усилием, проглатывая ком в горле. В его глазах металась паника. Он хотел задать вопрос, но не смог. Жордан сжал кулаки, стараясь держаться, и, сдержанным, но уверенным голосом спросил: — Насколько серьёзно? Доктор Бернар вздохнул. Он знал цену каждого слова и не стал сглаживать углы: — Сейчас угрозы жизни нет. Но ближайшие сорок восемь часов решающие. Если температура начнёт снижаться, и лёгкие начнут работать лучше, то мы сможем стабилизировать его состояние. Но если возникнут осложнения… может понадобиться искусственная вентиляция лёгких. Габриэль опустил взгляд в пол, и мир вокруг будто померк, стал плоским, незначительным. Сознание цеплялось только за одну мысль: Стефан жив. Да, жив. Но в опасности. «Снова… чёрт возьми, снова», — выдохнул он про себя, чувствуя, как поднимается горячая, едкая волна злости, бессильного гнева на судьбу, на врачей, на самого себя. Его пальцы сжались в кулаки. Он резко поднял глаза и, сдерживая дрожь в голосе, твёрдо, почти вызывающе произнёс: — Я хочу его видеть. Пожалуйста. Жордан бросил на него тревожный взгляд. Он знал этот тон, знал эту опасную дрожь в голосе. Габриэль был на пределе. Но в реанимацию их не пустят. И ни просьбы, ни ярость этого не изменят. А Стефану сейчас, как никогда, нужен покой. Доктор Бернар едва заметно покачал головой. Его взгляд был спокоен, но непреклонен. Габриэль нахмурился, губы дрогнули. Он уже раскрыл рот, готовый возразить, выместить на ком-то свою боль и бессилие, но прежде чем успел сказать хоть слово, воздух прорезал холодный, стальной голос госпожи Лорье: — Месье Аталь, закройте рот и дайте себе минуту, чтобы унять неуместный гнев. Любой здравомыслящий человек знает, что в реанимацию посторонних не пускают. Это может обернуться осложнениями. Хотите перечеркнуть усилия врачей и ухудшить состояние месье Сежурне? Её голос был жёстким, обжигающим, лишённым сочувствия. В нём не звучало ни капли мягкости, лишь резкая рациональность и почти холодное презрение. Габриэль резко обернулся к ней, его глаза сузились, а во взгляде полыхнуло то самое яростное пламя, от которого мог бы отступить любой оппонент. Но госпожа Лорье смотрела на него с безразличной невозмутимостью, будто перед ней был не премьер-министр, а любой другой человек. Габриэль сжал челюсти, ощущая, как пальцы сами собой сжимаются в кулак. Впервые за долгое время его статус, власть и титул не имели никакого значения. Перед этой женщиной они ничего не значили. Но прежде чем он дал волю чувствам, Жордан осторожно коснулся его руки. Тихо, между ними. Его ладонь сомкнулась вокруг кулака Габриэля, словно якорь, удерживающий от падения. Он слегка сжал его пальцы, передавая молчаливое «я рядом». Взгляд Жордана, однако, был устремлён на госпожу Лорье, и в нём мелькнуло удивление. Её смелость, холодное спокойствие перед лицом премьер-министра, перед ним самим, словно ей было совершенно всё равно, кто они такие. Хоть боги. Это вызывало восхищение. Доктор Бернар едва заметно улыбнулся уголком губ. Его взгляд на мгновение задержался на госпоже Лорье, и в нём читалось уважение с оттенком благодарности. Затем он вновь стал серьёзен, переводя внимание на Габриэля. — Госпожа Лорье права, месье Атталь, — произнёс он спокойно. — Реанимация — это строго контролируемая зона. Месье Сежурне сейчас слишком слаб. Но он под надёжным наблюдением, можете не сомневаться. Если в ближайшие два дня его состояние улучшится, мы переведём его в палату, и вы сможете его навестить. Он на мгновение замолчал, а затем, чуть мягче, с утешающей полуулыбкой добавил: — А пока… просто оставайтесь рядом. Это важно. Даже в бессознательном состоянии человек ощущает, что его ждут. Что он не один. Иногда этого достаточно, чтобы начать возвращение. Жордан коротко кивнул. Его взгляд был уверен, а голос прозвучал спокойно, хоть и с внутренним напряжением: — Мы останемся здесь. Но доктор Бернар, слегка нахмурившись, покачал головой: — Подумайте и о себе, — сказал он уже мягче. — Вам обоим нужен отдых. Поверьте, когда месье Сежурне очнётся, он не захочет видеть вас вымотанными и обессиленными. Не усложняйте ему реабилитацию своим уставшим видом. Жордан сжал губы, с трудом сдерживая эмоции, но не дрогнул: — Тогда мы будем дежурить по очереди, — сказал он ровно. — Но Стефан не останется один. Ни на минуту. Доктор внимательно посмотрел на них обоих. Теперь в его взгляде читалось понимание, которое приходит только с годами наблюдений за людьми. Он кивнул и, уже отворачиваясь, негромко, скорее про себя, пробормотал: — Действительно… лучшее лекарство. С этими словами он ушёл. Жордан провожал его недоуменным взглядом, пытаясь осмыслить скрытый смысл в последней фразе. Габриэль тем временем тяжело опустился в кресло у стены и откинулся назад, устало прикрыв глаза. Его дыхание было неглубоким, а в груди продолжал гудеть тревожный страх. Жордан сел рядом и молча протянул руку, крепко сжав ладонь Габриэля в своей. Госпожа Лорье всё это время стояла чуть в стороне, наблюдая за ними в молчании. Она не произнесла ни слова, но выражение лица с трудом скрывало внутреннюю борьбу. И когда она, наконец, развернулась и ушла, её шаг был уверенным, но скованным. Сжатые кулаки, напряжённая линия подбородка и слишком безупречное спокойствие выдавали то, что она не желала демонстрировать. Она волновалась за того самого сдержанного, уравновешенного мужчину, что умел видеть людей насквозь, замечать детали и заботиться так, словно каждый в его жизни был единственным. И уже не могла отрицать перед собой, что Стефан Сежурне стал для неё больше, чем просто пациент.

***

Следующие два дня для Жордана и Габриэля слились в одно вязкое, затянутое мгновение, где исчезли различия между часами и сутками. Они сменяли друг друга у двери реанимации, не тратя слов понапрасну: один спал, другой дежурил, потом наоборот. Оба изо всех сил старались держаться, не позволить тревоге разъесть остатки самообладания. Это была тишина, не похожая на покой, — звенящая, давящая, тишина беспокойного ожидания. Габриэль большую часть времени хранил молчание, погружённый в себя. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд застыл в пустоте, что начинается там, где кончается контроль. Эмоции только мешают, если ты не можешь быть рядом с тем, кто тебе дороже всего. Стефан был в нескольких метрах, но Габриэль чувствовал, что расстояние между ними, как между звёздами. Он находился близко, но бесконечно далеко душой, и это безумие выжигало его изнутри. Он ощущал, как всё в нём тянется к Стефану, словно бы тело и душа хотят пройти сквозь стены, исчезнуть в пространстве, лишь бы быть рядом.Он жаждал этого мучительно остро, почти физически ощущая пустоту рядом, где обычно было тепло Стефана. Но он заставлял себя терпеть. Не кричать. Не умолять. Не стучать в запертые двери. Потому что Стефану был нужен покой. Работа, к его собственному удивлению, оказалась спасением. Он не мог позволить себе полностью о ней забыть. Стефан бы не одобрил. Поэтому Габриэль собирался с силами, как мог, и продолжал работать. Все встречи были отложены на неопределённый срок, но документы и планшет всегда оставались под рукой. Он читал, правил, подписывал бумаги прямо здесь, в больничном коридоре. Его не заботили шёпоты, взгляды или чьё-либо мнение. Он был премьер-министром, но сейчас прежде всего человеком, ждущим, когда откроет глаза тот, кого он любит. И он делал то, что хотел, потому что иначе не мог. Жордану в этом плане повезло меньше. Его отъезд был внезапным, и ему пришлось извиняться перед Марин и остальными, ускользая буквально за секунду до важной встречи с партийными активистами. К счастью, Александр быстро понял, что происходит, и нашёл убедительное объяснение, связавшись с Жорданом при первой возможности. Теперь, когда Александр и Танги знали правду, они не только прикрывали его, но и старались поддержать, пусть и с неизменной долей иронии. Их лёгкие поддразнивания были их способом сказать: «Ты не один». Тем не менее работа не исчезала. Документы требовали внимания, и, в отличие от Габриэля, Жордан не мог позволить себе заниматься ими прямо в коридоре. Он по-прежнему держался осторожной линии, не желая рисковать тем, что кто-то заметит больше, чем следует. Его отношения с Габриэлем и Стефаном оставались сокровенной тайной, слишком ценной, чтобы подвергать её чужим взглядам. Он продолжал работать ночами, иногда в машине, иногда дома, иногда в больничной столовой. Он жертвовал сном, пониманием, спокойствием, но делал это молча. Эти два дня ускользали, будто песок сквозь пальцы, но каждый час был наполнен тяжестью. Напряжение не отпускало ни на миг. Даже когда они засыпали — по очереди, на короткие промежутки — разум оставался настороже, а тело не расслаблялось. Покой стал недоступной роскошью, чуждой и почти неприличной, пока Стефан лежал за дверями реанимации, один, беспомощный. Каждая секунда без него казалась вечностью, а и каждый вдох — усилием. Они больше не желали ничего, кроме одного: увидеть его глаза, услышать ровное дыхание, убедиться, что он возвращается. Всё остальное — мир, обязанности, страх, усталость — блекло перед этим простым, почти детским стремлением: чтобы он жил. Вечером второго дня, когда мягкий свет заката проникал сквозь больничные окна, Жордан в очередной раз подошёл к двери реанимации, чтобы сменить Габриэля. Тот дремал, прислонившись к стене, с поникшей головой и усталым лицом. Он не заметил приближения Жордана, и тот не стал будить его сразу, а просто сел рядом и минуту молча наблюдал, как ровно поднимается грудь, как едва заметно движутся пальцы во сне. В этот момент дверь реанимации отворилась. Доктор Бернар вышел в коридор и, заметив их, слегка улыбнулся. — Господа, — произнёс он спокойно, сдержанно, но с тёплой ноткой в голосе, — я рад сообщить вам, что нам удалось избежать осложнений. Месье Сежурне сейчас перевезут в палату, и вы сможете его увидеть. Но, прошу вас… — он сделал паузу, — будьте осторожны. Ему необходим покой. У Жордана внутри будто вспыхнула сверхновая. Он вскочил, широко улыбнулся, с энтузиазмом пожал руку доктору и горячо поблагодарил, позабыв о приличиях и сдержанности. Облегчение накрыло его лавиной, и он даже зажмурился на секунду, сдерживая подступившие слёзы. Габриэль, проснувшись, медленно выпрямился, распахнул глаза, сжал кулаки и, опустив взгляд, беззвучно повторял одну-единственную фразу, как мантру: «Я сейчас увижу его». Доктор снова скрылся за дверью, и через несколько минут в коридоре послышались мягкие, размеренные шаги. Медицинский персонал выкатывал каталку. На ней, укрытый лёгким одеялом, спал Стефан. Габриэль и Жордан стояли в стороне, не отрывая взгляда. Мир вокруг исчез, растворился, отступил. Остался только этот момент. Только Стефан. Их Стефан. Они следили, как ровно поднимается его грудь. Лицо было бледным, но живым, с лёгким румянцем на щеках и знакомым спокойствием в чертах. Слегка розовые губы были приоткрыты, дыхание ровное, и это было самым прекрасным звуком на свете. Оба ощущали, как наконец ослабевает узел, сжавший их изнутри последние двое суток. Жордан невольно сжал ладонь Габриэля, словно пытаясь убедиться, что это происходит наяву. Пальцы дрожали, в горле стоял плотный ком, мешавший дышать. Он изо всех сил старался не разрыдаться прямо здесь, в коридоре, на глазах у посторонних. Весь вечер они провели в палате, где теперь, под мерный шум аппаратов, спокойно спал Стефан. Габриэль сидел с одной стороны, держа его за руку, Жордан с другой. Они почти не разговаривали, лишь изредка переглядывались, шептали что-то едва слышно, не желая нарушить покой. Тишина больше не пугала. Стефан был рядом. С ними.

***

Стефан приходил в себя медленно, словно пробираясь сквозь плотную пелену. Горло пересохло, губы потрескались, на языке ощущалась горечь. Он нахмурился, моргнул, перевёл затуманенный взгляд на окно. День был пасмурным. Капли дождя медленно стекали вниз по стеклу, размывая очертания деревьев и неба. Значит, не получится выйти в парк… Жаль. Тихая грусть шевельнулась в груди. Стефан пошевелил пальцами, пробуя на ощупь вернуть контроль над телом, и, убедившись, что руки слушаются, оглядел палату. Было слишком тихо. И пусто. Он один. И тогда, словно из глубин памяти, начали всплывать обрывки воспоминаний. Лихорадка, жгучая боль, пульсирующий огонь внутри. Яркая вспышка боли в животе. Темнота. Голос Габриэля. Это было странно. Почему именно он? Почему именно его голос, полный ужаса и мольбы, звал его из тьмы? Но Стефан не успел задуматься об этом… Дверь палаты тихо приоткрылась. На пороге стоял Жордан. Он выглядел усталым: под глазами залегли тени, будто он не спал несколько ночей. На нём был тёмно-синий костюм и чёрное пальто, ещё влажное от дождя. Но несмотря на усталость, он оставался собранным, излучал привычную уверенность и ту самую внутреннюю силу, которая всегда притягивала взгляд. Стефан замер, глядя на него, и сердце отозвалось тёплым толчком. На губах появилась слабая, нежная улыбка. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем Жордан заметил, что он проснулся. И в тот миг, когда их взгляды пересеклись, в глазах Жордана вспыхнуло изумление. Его губы дрогнули, и он выдохнул сдавленно, почти неслышно: — Стефан… — Привет, Жордан, — прошептал Стефан хрипло, облизывая пересохшие губы. — Я соскучился. Реакция Жордана была мгновенной. Он подошёл быстро, не сдерживая порыва, опёрся ладонями по краям кровати, склонившись над Стефаном, и взглянул прямо в глаза. Их лица оказались слишком близко. Стефан затаил дыхание, потому что в этом взгляде было слишком много всего. Облегчение, нежность, страсть. Боль. Любовь — настоящая, острая, как дыхание после долгого холода. Взгляд, в котором хотелось утонуть. Жордан прошептал, словно в бреду: — Ты соскучился… ты… соскучился, Стефан… А у меня рухнул весь мир. Он исчез, пока я не убедился, что ты жив. Пока сам не увидел, что ты дышишь. Я часами наблюдал, как поднимается твоя грудь. Слушал пульс, ощущал тепло твоего тела. Я… я умирал и воскресал, Стефан. Раз за разом. Всё это время меня не покидало чувство дежавю… Он судорожно вдохнул, пальцы сжались, и лицо его исказилось от смеси боли, нежности и облегчения. Затем он медленно опустился, прижавшись лбом к груди Стефана, чувствуя сквозь тонкую ткань рубашки ритм его сердца. — Ты испытываешь меня, любовь моя… — прошептал Жордан глухо, уткнувшись лбом в его грудь. — Словно тебе нравится заставлять меня страдать снова и снова. А я… каждый раз умираю. И каждый раз возвращаюсь. Потому что не могу жить, когда тебе больно. Просто не могу. Стефан слушал, затаив дыхание. Каждое слово отзывалось в нём дрожью; воздух застревал в груди, и тяжесть под сердцем мешала вдохнуть до конца. Казалось, тело не справляется с накрывшими чувствами, подступающими к глазам в виде обжигающих слёз. Он прикусил губу, чувствуя, как боль Жордана проникает в его кровь, заставляя сердце биться быстрее. Стефан слегка покраснел. Комок в горле стал почти невыносимым. Но, несмотря на слабость и мутное сознание, он медленно поднял дрожащую руку и провёл тонкими пальцами по тёмным волосам Жордана на затылке. Он мягко прижал его голову к своей груди, будто желая укрыть от боли, страха, всего мира. — Прости, Жордан… — прошептал он хрипло, мягко поглаживая затылок, словно укачивая. — Я не хотел, чтобы ты чувствовал это… Я не хотел… Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня… Я не хочу быть причиной твоего страха… Жордан чуть пошевелился. Он попытался приподнять голову, посмотреть ему в лицо, возразить, но Стефан, неожиданно твёрдо для своего состояния, сжал пальцы в его волосах, не позволяя ему отстраниться. Он ощущал, как Жордан дрожит, как учащённо стучит его сердце, и это только укрепило его решимость. — Я… Я не могу обещать, что больше никогда не поставлю тебя в такую ситуацию, — прошептал он с трудом, глядя в потолок. — Но сейчас… Сейчас я здесь. Я с тобой. С вами. С тобой и Габриэлем… Каждый вдох, который я делаю… Каждый стук сердца, который гонит кровь по моим венам… Каждая слеза, что скатывается по моим щекам… Всё это принадлежит вам. Только вам двоим. Жордан затаил дыхание. Стефан слабо улыбнулся сквозь слёзы, продолжая тем же ласковым голосом: — Потому что я тоже… не представляю своей жизни без вас. Потому что ваша боль отзывается во мне, а ваши тёплые, искренние улыбки, обращённые только ко мне… они делают меня живым. С этими словами он поднял вторую руку. Она дрожала, и тонкая трубка капельницы натянулась, скользнув по запястью. Но Стефан не обратил на это внимания. Медленно, с замиранием в груди, он обхватил лицо Жордана обеими ладонями. Пухлые пальцы мягко коснулись его щёк, словно проверяя, что он действительно здесь, что это не сон, не иллюзия. Стефан смотрел прямо в тёмные, родные, взволнованные глаза, в которых всё ещё плескались отголоски страха. Он слабо улыбнулся, затем слегка наклонился и мягко коснулся губами лба Жордана. — Сколько бы раз ты ни умирал и ни возвращался к жизни… — прошептал он. — Я всё равно буду рядом. Так просто ты от меня не избавишься. Жордан смотрел на него, всё ещё ошеломлённый, словно не до конца верил, что Стефан действительно здесь, рядом, живой, улыбающийся. Его ладони всё ещё лежали на его щеках — тёплые, маленькие, удивительно уверенные, как будто всё происходящее было естественным. Стефан смотрел на него с такой трогательной нежностью и искренней радостью, что напряжение в груди Жордана начало медленно отступать. Он наконец-то выдохнул и вдруг тихо рассмеялся. Затем склонился и нежно коснулся губами кончика его носа. — Запомни это, солнце, — прошептал он с тёплой усмешкой. — Потому что в следующий раз, когда решишь снова меня наказать и вырубиться, я тебя никуда не отпущу. Стефан тихо засмеялся, не отводя взгляда, и кивнул. Его глаза сияли, губы дрожали от едва сдерживаемой радости. Внутри него бурлила тонкая, почти невыносимо сладкая смесь: нежность, безопасность, любовь, ощущение принадлежности. Всё, чего он когда-либо искал, было в этом взгляде, в голосе, в прикосновениях. Он провёл пальцами по щетине Жордана, прищурился игриво и сказал почти небрежно: — Решил отращивать бороду? Жордан закатил глаза с нарочитой театральностью, но уголки губ предательски дёрнулись. — Ну конечно, — протянул он с наигранным сарказмом. — Эмоциональные качели, которые я переживаю из-за тебя, дают мне фору — могу и бороду, и волосы отрастить. Вот только нервы, увы, не восстанавливаются. Стефан снова хихикнул. Его щёки окрасились лёгким румянцем, ресницы опустились, но он всё же не отвёл взгляда от Жордана. В его глазах вспыхнули озорные искры. — Я не против, — прошептал он почти на выдохе. — Ты всё равно слишком привлекательный. И тут взгляд Жордана изменился. Весёлые искры погасли, уступив место чему-то более глубокому, тяжёлому, пронзительному. Его зрачки расширились, и он молча смотрел на Стефана, не двигаясь, пока тот не отвёл взгляд, ощущая этот взгляд буквально кожей. Щёки Стефана вспыхнули жаром, и он тихо, с усилием сглотнул. — Слишком привлекательный для кого? — спросил Жордан глухим, почти хриплым голосом. — Для тебя или для кого-то другого? Стефан вскинул глаза с возмущённым изумлением, нахмурился и чуть отстранился. — А у тебя вообще есть варианты, кроме меня и Габи? — буркнул он. — Извините, месье Барделла, но не все рождаются высокими, чертовски сексуальными и с модельными ногами, которым любая женщина бы позавидовала… Он отвернулся, бормоча себе под нос, хмурясь всё сильнее. Но уже через пару мгновений осознал, что только что сказал. Он замолчал на полуслове, глаза расширились, лицо мгновенно вспыхнуло ещё ярче. Дыхание сбилось, а руки, всё ещё лежавшие на щеках Жордана, предательски задрожали. Он осторожно, краем глаза взглянул на Жордана, и тут же наткнулся на его самодовольно-хитрую улыбку. Стефан сдавленно выдохнул и попытался убрать руки, но Жордан не позволил. Он медленно наклонился, приближая лицо, пока между их губами не остался всего один вдох. А потом, прямо в губы Стефана, прошептал: — Ты действительно так считаешь, малыш? Я польщён. Это, пожалуй, самый лучший комплимент в моей жизни. Он вдохнул его запах, скользнув губами по щеке, и, приблизившись к пылающему уху, добавил с ленивой, почти мурлычущей интонацией: — Хотел бы услышать это от тебя в других обстоятельствах… Но даже сейчас приятно знать, что ты так думаешь. Стефан вцепился в ткань пиджака на его плечах, будто искал опору, держался за реальность, за тепло, которое не хотел отпускать ни на миг. Он резко втянул носом воздух, и знакомый, лёгкий запах одеколона, впитавшегося в кожу и одежду Жордана, ударил в голову, закружив всё внутри. Тяжёлое, сладкое ощущение охватило его, сбивая дыхание, а внизу живота что-то болезненно сжалось. Он прикусил внутреннюю сторону губы, изо всех сил стараясь не выдать себя ни звуком, ни движением, и прошептал, обжигая горячим, прерывистым дыханием кожу Жордана: — Всё впереди… И в тот же миг в ответ ему в ухо раздался низкий, глухой рык. От этого звука по позвоночнику Стефана пронеслась сладкая дрожь, пробежала мурашками по коже, заставляя волосы на затылке встать дыбом, и разлилась жаром по груди и паху. Он едва не застонал от охватившего предвкушения — инстинктивного, острого, почти животного. И именно в этот момент дверь палаты распахнулась, и Стефан услышал лениво-насмешливый голос: — Играете без меня? Несправедливо… На пороге стоял Габриэль с двумя стаканами кофе, от которых ещё поднимался лёгкий пар. Его лицо было безмятежным, но в уголках глаз пряталась лукавая искра. Стефан вздрогнул всем телом, едва не подпрыгнув от неожиданности. Щёки залились краской, а руки стремительно отдёрнулись от Жордана. Тот же, напротив, лишь неторопливо отстранился, словно всё происходящее было запланировано. — Сейчас не время и не место для игр, дорогой, — отозвался он с той же хищной улыбкой, продолжая мягко, почти невесомо, поглаживать тыльную сторону ладони Стефана. Габриэль подошёл ближе, поставил стаканы на тумбочку и перевёл на Стефана долгий, пронзительный взгляд. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке, и он тихо пробормотал: — Ну да, конечно… Его улыбка стала мягче, и он чуть склонился, чтобы коснуться уголка губ Жордана коротким, нежным поцелуем. — Я принёс тебе кофе, — сказал он ласково. — Но тебе нужно поехать домой и выспаться. Эти тени под глазами мне совсем не нравятся. Прежде чем Жордан успел возразить, Габриэль провёл большим пальцем по его щеке. Тот, неосознанно, словно кошка под солнцем, прижался к его ладони, прикрыв глаза от удовольствия. Габриэль улыбнулся, но промолчал. Вместо этого он повернулся к Стефану, который всё ещё не мог прийти в себя, наблюдая за ними с пылающими щеками и взглядом, полным невыразимых чувств. Младший смотрел на него с вниманием и теплом, чуть склонив голову набок. — Как ты себя чувствуешь, моё сердце? — негромко спросил он. Стефан ещё не успел оправиться от неожиданного появления Габриэля в такой неловкий момент. Сердце всё ещё бешено колотилось, то ли от внезапности, то ли от переполнявших эмоций. В голове царил хаос, но он всё же попытался собраться, чтобы хотя бы что-то ответить, кивнуть, улыбнуться. Он открыл рот, но вместо слов вырвался всхлип. Сначала он и сам не понял, что с ним происходит. Тепло разлилось по щекам, и, коснувшись их, он удивлённо почувствовал влажность под пальцами. Грудь сжалась, дыхание стало рваным, а горло будто кто-то сжал изнутри. Он попробовал сделать глубокий вдох, но из горла вырвался короткий, сдавленный звук. Стефан снова всхлипнул, посмотрел на ошеломлённого Габриэля и прошептал дрожащими губами: — Я испугался… Габи… я… испугался. Слова срывались, обрывались, тонули в рыданиях. Он еле слышно прошептал: — Простите, я… Но закончить не смог. Воздух вырывался судорожно, дыхание сбивалось, грудь сжималась в попытке сдержать слёзы, но они текли всё сильнее. Жордан резко повернулся, услышав первый всхлип. Ещё мгновение назад они смеялись, флиртовали, и вот теперь Стефан плакал. Этот контраст сбил с толку. Жордан судорожно прокручивал в голове последние слова, пытаясь понять, не обидел ли его, не сказал ли чего-то лишнего. Но Стефан не смотрел на него. Его взгляд, полный боли и извинения, был устремлён к Габриэлю, и в нём не было упрёка. Только растерянность и уязвимость. Тогда Жордан понял, что дело было не в нём. Габриэль не колебался ни секунды. В тот же миг он оказался рядом, наклонился над Стефаном с лицом, потемневшим от тревоги, но голос его остался тихим, обволакивающим: — Ну и ну… почему ты плачешь, моя звёздочка?.. Что случилось? Всё хорошо. Мы здесь… Всё хорошо… Он бережно обхватил лицо Стефана ладонями, большими пальцами осторожно стирая слёзы с его щёк, будто прикасался к самому хрупкому стеклу, и прошептал ласково, с нежной мольбой: — Не плачь, моя любовь… ты разрываешь моё сердце. Прошу тебя… Но Стефан уже не мог сдержаться. Всхлипы срывались с губ, голос дрожал и срывался на заикание. — Я… я вспомнил… Всё расплывчато, но… я помню… Твой голос… Ты звал меня… кричал… И было так больно… всё горело… но ты… — Он резко вдохнул, не справившись с напором рыданий, и продолжил: — Ты звал меня так отчаянно… А я хотел… хотел ответить… Чтобы ты не волновался… чтобы ты не… не боялся… Но… я не мог, Габи… Голос окончательно сорвался. Рыдания душили изнутри, но Стефан вцепился в плечи Габриэля, словно в спасительный круг, сжав их до побелевших костяшек, глядя в лицо любимого. — Я не смог… Прости… Прости, Габриэль… И он сдался. Его тело дрожало от перенапряжения, и он уткнулся лицом в шею Габриэля. Габриэль прижал его к себе обеими руками, одной мягко гладя по спине, а другой зарываясь в волосы на макушке, успокаивающе перебирая пряди. Стефан был таким лёгким. Слишком лёгким. В его глазах промелькнула горькая, сдержанная тень сожаления. Он не мог не думать о том, сколько боли довелось вынести старшему. Он помнил, что Стефан ещё не до конца простил его. Но сейчас это не имело значения. Сейчас Стефан был у него на руках. Сейчас он был рядом. И пока Габриэль держал его, прижимал к себе, ощущая биение сердца под ладонью, всё остальное отступало. Он почувствовал, как на плечо легла тёплая, уверенная ладонь Жордана. Рядом, почти в том же месте, всё ещё оставались пальцы Стефана, вцепившиеся в пиджак. Это прикосновение замкнуло невидимую цепь между ними троими. Габриэль вдохнул чуть глубже. Он не один. Здесь были те, ради кого он живёт. Те, кого он любит. И в этот момент ничто другое не имело значения. Плач Стефана постепенно утихал. Всхлипы, ещё недавние и пронзительные, перешли в неровную икоту, затем — в слабый, срывающийся кашель. Тело его совсем ослабло, безвольно отдавшись в руки Габриэля. Тот, обняв его за плечи, с предельной заботой опустил Стефана обратно на подушку. Стефан не сопротивлялся, лишь следил за ними затуманенным, усталым взглядом. Жордан стоял молча, но выражение его лица говорило больше любых слов. В линии сжатых губ, в напряжении между бровями, в сосредоточенном, почти отчаянном взгляде было стремление удержать Стефана здесь, в настоящем, защитить от всего, что приносило боль. Габриэль выглядел не менее потрясённым, но не позволял себе показать это. Он сжал губы и перевёл взгляд на Стефана. Тот заметил тревогу на их лицах и тихо, хриплым, едва слышным голосом произнёс: — Простите… Я не хотел вас тревожить. Жордан, не раздумывая, нахмурился и твёрдо ответил: — Ты — наша главная забота, Стефан. Если любить, поддерживать тебя — значит тревожиться, то пусть будет так. Ты помнишь? У нас есть связь. И она нерушимая. Что бы ни случилось. Габриэль взглянул на него с тихой, искренней благодарностью. Жордан сказал то, что сам он пока не решался произнести. Он всё ещё шёл по пути к прощению, и это осознание обжигало изнутри. Но рядом был Жордан, и его слова стали мостом через эту молчаливую пропасть. Стефан закрыл глаза, вытер тыльной стороной ладони влажные следы с лица, вздохнул и сонно пробормотал: — Я устал… Габриэль с нежной улыбкой поправил одеяло, укрыв Стефана до груди, и, опускаясь на край кровати, мягко отвёл влажную прядь с его лба: — Отдыхай, моё сердце. Не думай ни о чём. Мы рядом. Дыхание Стефана стало глубже, спокойнее. Тело перестало дрожать, а пальцы, до этого вцепившиеся в пиджак Габриэля, ослабли. Он засыпал, ощущая их присутствие как якорь, как надёжную защиту. На краю сознания, в последнем тёплом облачке перед тем, как окончательно провалиться в сон, у него мелькнула мысль. Простая и неожиданная. Он уже давно простил Габриэля. Просто не осознавал этого до сих пор. Обида сгорела без следа, как лист бумаги в пламени их общего молчания, оставив после себя только лёгкий пепел и… свет.