Dependability

Англия. Конец XVIII, начало XIX века

      Это была пыточная. По-другому Чонин не мог назвать то место, в котором находился: свет не проникал в помещение, словно окон здесь и не было никогда, наваленные друг на друга поломанные клетки создавали ощущение полного беспорядка, а свисающие со стен цепи с крюками вводили в ужас каждый раз, стоило их разглядеть в темноте. Он готов поклясться, что в углу точно видел кости. Его клетка, кажется, единственная целая, стоит посреди этого злачного места, а руки его скованы тяжелыми кандалами, прикованные цепью где-то за пределами ее. Разум его слабел с каждым днем, двигаться становилось тяжелее, и единственное, чего хотелось – быстрее покончить со всем этим. Но и это у него отнимали день за днем, насильно заставляя есть и пить, не позволяли заболеть на холодном полу, меняя подобие матрасов под ним. Чонин не запоминал лица этих людей. Потому что лиц не было. Он даже не уверен, были ли то люди. Они приходили, безмолвные и безвольные, замотанные тряпками и бинтами вплоть до головы, заставляли его есть, приносили воду, обрабатывали раны и обязательно выводили из клетки, заставляя пройти несколько кругов по комнате. Чонин подозревает, что это было подобие прогулки, чтобы его конечности не атрофировались, и он оставался пригоден…       Пригоден для еды.       Он приходил раз в пять дней. С ним приходили холод, страх и ощущение полной безнадежности. Не произнося ни слова, он открывал клетку, звеня огромной связкой ключей и ждал, когда Чонин выйдет. Поначалу Чонин сопротивлялся, но шрамы от когтей на его икрах и лодыжках напоминали о том, что лучше выйти добровольно и позволить Чудовищу насытиться.       Чонин не знал точно, сколько времени прошло, давно сбившись со счета. Месяц прошел ли? Или он здесь год? Разум его мутнел с каждым днем, но однажды, прокручивая в голове тот последний день, когда он видел солнечный свет, Чонин решил для себя, что выберется отсюда. Любой ценой, не важно, сколько для этого потребуется времени, но он выберется живым. Он обязательно вернется к отцу и будет учиться его делу, обязательно вновь увидит своих дорогих друзей и заглянет в библиотеку, в которой прочел уже, кажется, все книги ни один раз. И он обязательно перестанет бегать от женитьбы, осчастливив отца, и позволив себе наконец обрести свою семью. Обязательно все это сделает, нужно только выбраться.       Входная дверь жутко скрипит, впуская внутрь темную тень. Чонин ни разу не видел его лица, но каждый раз чувствовал голодный взгляд на себе. Но сегодня все будет по-другому. По крайней мере Чонин постарается. Темная фигура приближается к клетке, звеня связкой ключей, и когда вслед за звоном ключей и замка, со скрипом отворяется дверь, Чонин не спешит выходить. Чудовище раздраженно хмыкает, протягивая когтистую руку, но прежде чем он успеет оставить новые шрамы, Чонин решается заговорить: — Почему Вы вытаскиваете меня, вместо того, чтобы сказать выйти? — Чонин старается подобрать ноги под себя, чтобы у него было больше времени, но Чудовище молчит, — Если Вы попросите меня, то я выйду сам, — в ответ он только видит, как блестят в темноте глаза, а после сильные когтистые руки его все-таки достают, разрывая кожу икр, вытаскивая из клетки.       Больно. Но это не больнее разрывающих кожу зубов, что впиваются в его шею. Секундная боль, а после он перестает чувствовать это место, но сжимает кожаную одежду под руками, пока его мучитель не отпустит его. Сегодня попытка провалилась, но он знает, что будет пробовать до тех пор, пока у него не получится, или пока его не убьют, как надоедливую муху. В следующие два раза Чудовище все так же молча приходит и уходит, игнорируя все попытки Чонина заговорить. Он кусает его запястья, позволяя затянуться ранам на шее, но движения его все так же резки и лишены человечности. На четвертый раз Чонин все так же не оставляет своих попыток: — Почему Вы никогда не говорите со мной? — С едой не разговаривают, — Чонин, услышав впервые за долгое время человеческую речь, немного теряется в первые секунды. — Но ведь сейчас Вы со мной разговариваете? К тому же, я все еще живой, так что я не просто еда, не так ли?— Просто еда, — голос Чудовища хриплый и металлический, абсолютно не настроенный на диалог.       Зубы вновь разрывают кожу, а после Чонин обмякает, позволяя вернуть себя в клетку. Веки привычно тяжелеют, но прежде чем массивная дверь закроется, а он провалится в бессознательный сон, с его уст успевает сорваться вопрос: — Позвольте узнать хотя-бы Ваше имя? — но его ожидаемо игнорируют, и Чонин закрывает глаза.       И в следующий раз, и после него Чонин продолжает говорить. Он гонит страх прочь в надежде на спасение. Чонин должен подружиться с Чудовищем, больше у него нет шансов выбраться отсюда, поэтому он продолжает попытки завязать разговор. И в один из дней Чудовище сам первый заговаривает с ним, отворяя тяжелую дверь:        — У меня давно нет имени, — он привычно приближается к клетке. — Даже у Чудовищ оно должно быть, — Чонин привычно выбирается из места своего заточения на несколько минут, гремя цепями. — Меня не называют по имени уже много лет, — он впервые медлит, склонившись над шеей и вдыхая запах кожи живого человека. Чонин покрывается мурашками, а после перед глазами вновь мутнеет от боли. — Неужели Вы не помните имя, данное Вам при рождении? — оковы гремят, а дверь клетки захлопывается.       Глаза готовы уже были закрыться, но вдруг Чонин слышит тихое: — Кристофер, — последнее, что произносит Чудовище, прежде чем дверь за ним закроется, а Чонин пропадет в беспокойных снах.       Кристофер не приходит на пятый день, и не приходит на десятый. Тяжелая дверь с привычным звоном ключей отворяется на тринадцатый, пропуская тяжело идущую фигуру внутрь. — Выходи, — голос его все так же холоден, но в нем чувствуются усталость, а в движениях, хватающих худое тело – голод.       За тринадцать дней отсутствия Чудовища, Чонин решает, что пора пробовать переступать черту: — Я скучал по Вам, Кристофер, — руками он опутывает и сжимает плечи своего мучителя, откидывая голову и подставляя шею. В его талию впиваются острые когти, а Чудовище часто дышит, склонившись над ним. Впервые помимо острых клыков Чонин чувствует, как его шеи касаются сухие губы. Чудовище пьет больше, чем обычно, и прежде чем потерять сознание, он успевает прошептать ему, — Чонин. Мое имя – Чонин.       Надежда теплилась в глубине души, но разум не позволял ей верить, но открыв глаза и ощутив под собой не тонкий матрас на холодном полу, а нечто более мягкое, надежда в душе успела заполнить все его тело. С трудом открывая глаза, он не верит своим глазам, потому что видит тусклый свет на дальней стене – свеча, что горела в лампе, прорезая своим светом тьму. Чонин не видел света слишком долго. Из глаз непроизвольно начинают течь слезы, а когда под руками он ощущает мягкую софу, то срывается на тихие рыдания. Он больше не в клетке.       Успокоившись, он старается осмотреть в тусклом свете место, в котором он теперь находился: лежал он на мягкой и широкой софе, а под головой была небольшая твердая подушка. Со стен теперь свисали не крюки, а старые гобелены, где-то висевшие на одном углу, где-то и вовсе упавшие на пол, во всей комнате стояли пустые шкафы и тумбы, что-то из этого было накрыто тканью. Это место не выглядело, как пыточная, но осмотрев себя, он увидел кандалы не только на руках, но теперь они сковывали и его ноги. Он больше не в клетке, но он все еще пленник.       Чонин не успевает обдумать что-либо еще, как дверь в комнату отворилась, впуская троих перевязанных тряпками и бинтами существ. Они действуют, как и всегда, принося еду и воду, но на этот раз своеобразной прогулки по комнате нет, а насильно заставлять Чонина есть не надо – почувствовав, что действительно может выбраться, он съедает все, что ему дают. Это даже не похоже на кашу, больше на непонятное месиво, но он давно уже привык и к запаху, и к вкусу. День за днем все повторяется: ему приносят еду и воду, иногда наполняют таз холодной водой и дают свежую одежду – каждый раз это одинаковые старомодные рубаха и штаны. Чудовище не любит, когда от него начинает пахнуть. Этому Чонин давно не сопротивляется, стоило существам несколько раз окатить его холодной водой, не снимая одежду.       На пятый день, как Чонин и ожидал, в комнату заходит Кристофер. И теперь в тусклом свете можно было разглядеть не только темную фигуру, но и его самого: крупные черты лица, убранные назад волосы, фигура все такая же мощная, скрытая под черным плащом. Глаза от света блестят еще больше, но в них самих Чонин не видит света. Он подходит ближе, внимательно наблюдая за своей жертвой, а после наклоняется достаточно близко, чтобы Чонин мог рассмотреть: один глаз был белесым с точкой зрачка, когда как второй имел человеческий вид. В голове проскальзывает мысль, что лучше бы он и дальше не видел его при свете. Запрятанный глубоко внутри страх вновь вернулся, заставляя съеживаться под жутким, словно пожирающим заживо взглядом.        — Боишься меня, mein kleiner Vogel? — низкий и тихий голос словно оседает на предметах вокруг, придавливая Чонина к софе. Неизвестные слова сбивают с толку, но он продолжает играть: — Больше нет, — ложь, но он должен лгать, чтобы выжить.       Жуткое лицо Чудовища наклоняется ближе, проводя носом по острой скуле и вдыхая запах, а когтистая рука аккуратно, но крепко удерживает за подбородок, заставляя наклонить голову в бок. Он ведет носом вдоль щеки, спускаясь к шее, а после вновь поднимается выше, выдыхая на ухо: — Жаль, ты был гораздо вкуснее, когда испытывал эмоции, — он поворачивает лицо Чонина обратно, заставляя смотреть в неживые глаза. — Я не боюсь, что Вы меня убьете, ведь Вы столько делаете, чтобы я оставался жив, — он храбрится внутри, успокаивая себя и заставляя смотреть прямо в глаза и никуда больше, хоть взгляд и опускался самовольно на сухие, но пухлые губы, под которыми отчетливо виднелись клыки, — Но я могу испытывать и другие эмоции.

Секс.

Он управляет толпами людей всех сословий.

Всех властных мужчин можно обвести вокруг пальца,

и не столь важно король это, лорд или просто крестьянин.

Стоит их только приручить, привязать к себе.

      Чонин наблюдал своими глазами с самого детства, как жены и любовницы из тени управляли своими мужьями, и как любовники искусно добивались от своих мужчин того, что им было нужно. Чудовище не был простым человеком, но Чонин видел, что эти эмоции ему не чужды, стоит только проявить осторожность. Самому себе поверить.       Чудовище медленно наклоняет голову из стороны в сторону, а после резко нависает над сидящим Чонином, заставляя того вжаться в мягкую спинку. Дыхание учащается, а пульс подскакивает, заставляя сердце колотиться чаще. И Чонин видит, как расширяются зрачки обоих глаз, видя его реакцию, как клыки увеличиваются в размере, а взгляд становится голодным и возбужденным. — Ты так красив в своем страхе, mein kleiner Vogel, — он продолжает играть со своей жертвой, то приближаясь своим лицом, то проводя когтями по краю лица, — Какие же эмоции ты можешь мне предложить, чтобы я не утратил жажды к твоему вкусу? — Чудовище намеренно играет с ним и Чонин понимает, что не хочет этому сопротивляться. Это как раз то, что ему нужно.       Против собственной воли, Чонин, привыкший к тому, что Чудовище касается его лишь чтобы насытиться его кровью, ощущает, как его тело позволяет возбуждению, подначиваемое страхом, зародиться где-то внизу живота. Он откидывает голову, открывая шею, и позволяет рубахе оголить свое плечо. Грудь его вздымается нарочито часто, а веки прикрывают глаза, когда Чонин произносит: — Я так благодарен Вам, за то, что я более не нахожусь в том злачном месте, Кристофер, — он опускает плечо вниз, заставляя рубаху еще больше открыть вид на его тонкие ключицы и вздымающуюся грудь, — Испейте меня сегодня, и Вы поймете, что есть нечто гораздо слаще страха.       Чудовище, словно завороженный, наблюдает за тем, как быстро пульсирует вена на тонкой шее, слышит громкое дыхание в десятки раз ярче, а зубы начинают чесаться в желании проткнуть тонкую кожу. Он ведет большим пальцем по шее, надавливая на пульсирующую вену, приближается губами и сглатывает. Впервые за много лет он медлит, сам не зная почему, но позволяет себе растянуть момент. Словно завороженный, он прикасается сначала губами, а после проводит языком по холодной коже. Юноша под ним дергается, и Кристофер инстинктивно хватает его за талию, удерживая на месте, а после протыкает тонкую кожу. Горячая кровь наполняет его рот, обволакивая вкусом возбуждения с капелькой страха, и это то, что заставляет сжать тело в своих руках сильнее, пока он насыщается сладостью возбуждения и горечью страха. Жертва под ним томно выдыхает, расслабляя пальцы, которыми вцепился в локоть, продолжает часто дышать, пока Кристофер наполняется чужой жизнью. Сладко. Настолько вкусно, что оторваться становиться тяжело, но он все же берет себя в руки, отстраняясь, напоследок проводя языком по укусу, заставляя кровь свернуться. Его жертва красиво обмякла в сильных руках, тяжело дыша и прикрывая веки. Кажется, он все таки немного перестарался. В неизвестном самому себе прорыве он аккуратно укладывает его на софу, наслаждаясь открывшимся для него видом: помутневшие глаза, что сквозь прикрытые веки следят за его движениями, изящные запястья, выглядывающие из под манжетов рубашки, и соблазнительно раскрытая рубашка в районе груди, что хорошо открывала вид на свежий припухший укус. Кристофер раздражается от собственной минутной слабости, резко отворачиваясь и уходя прочь. Перед тем, как открыть дверь и уйти, он слышит тихие слова, которые для него звучат так, словно жертва шепчет их ему на ухо: — Я бы хотел видеть Вас чаще, Кристофер.       Дверь за мучителем Чонина захлопывается, а сам он проваливается в сон.       Придя в себя, он не сгорает в вине и стыде ни за реакцию тела, ни за слова. Если таким способом он сможет выбраться, то Чонин не станет гнушаться его, к тому же, Чудовище само словно хочет заполучить Чонина ближе к себе, подаваясь на все его просьбы. В этом Чонин убеждается, когда на третий день за существами в бинтах дверь не закрывается, стоит пройти им внутрь неестественно ровным шагом. В дверном проеме, словно надзиратель, заведя руки за спину и расправив плечи, стоит Кристофер. Подбородок вздернут вверх, а взгляд его не читаем. Чонин, словно завороженный смотрит на фигуру в черном кожаном плаще, что еле помещается в дверях, ожидая, когда тот скажет хоть что-то. Но он молчит, и на этот раз Чонин не решается завести разговор. Лишь картинно морщится, когда ест странного вида жижу, хотя давно не чувствует ее вкуса. Когда приходит время для мытья, Чонин, взглянув украдкой на дверь, поворачивается лицом к софе, расшнуровывая завязки, и позволяя существам помочь стянуть с себя рубаху сквозь кандалы, развязывая все узлы по бокам. Когда же он поворачивается обратно, чтобы проделать все то же со штанами, в дверях больше никто не стоит. На следующий день в тарелке с кашей Чонин обнаруживает кусочки фруктов.       Больше Кристофер не приходит до дня кормления. Он впервые заходит внутрь, неся в одной руке фонарь с горящей свечой внутри. Рука его была без когтей, но взгляд все такой же мрачный и устрашающий. Чонин садится прямо, гремя цепями, что сковывают его. Он уверен, что на руках его и ногах навсегда останутся шрамы. Но лучше шрамы на всю жизнь, чем чистое тело и смерть.              Чудовище ставит фонарь на один из шкафов, до которого Чонин не сможет достать, но теперь в комнате света становится больше, что не может не радовать пленника. Он не ждет, когда с ним заговорят, нарушая все правила приличия, и продолжает свою игру:        — Вы добавили фрукты к моей пище, благодарю за это, — Чонин скромно склоняет голову. — Я оторвал тебя от семьи, держу взаперти, питаюсь тобой, а ты продолжаешь меня благодарить каждый раз за малейшее послабление. Неужели ты так глуп, mein kleiner Vogel? — он подходит ближе, занимая свободное место на софе, беря тонкое запястье в свое, чтобы развязать узлы рукава. — Вы сохранили мне жизнь, милорд, я благодарен за это.       Они замолкают на несколько долгих секунд, пока предплечье Чонина не оголяется, являя тонкие шрамы от зубов. Затягивались они на удивление быстро. — Вам понравилось то, что Вы почувствовали в прошлый раз, Кристофер? — он говорит тихо, стараясь унять дрожь в голосе, потому что как бы он не храбрился, каждый раз перед укусом в голове проскальзывала мысль, что этот раз может стать для него последним. — Ты даже не представляешь насколько, — он склоняется к запястью, вдыхая запах, а после коротко касается губами. Все такие же сухие. — Тогда вы можете сделать больше, чем позволяли себе до этого, — Чонин склоняется ближе к Чудовищу, придавая своему голосу немного хрипотцы.       Зрачки в разных глазах расширяются, когда их лица оказываются рядом. Кристофер позволяет себе провести губами по скуле юноши, выпустить когти на одной руке, чтобы легко царапнуть виднеющиеся ключицы. Рубашку эту хотелось разорвать, а все тело под ней покрыть своими отметинами. Он опрокидывает своего пленника на спину, сжимая в одной руке тонкую талию и с нажимом проводя по ней пальцами. Смотрит в глаза неотрывно, и только стоит ему заметить, что дыхание того стало поверхностным, он прокусывает предплечье чуть выше запястья, наслаждаясь еще более сладким вкусом, чем чувствовал в прошлый раз. Рассудок его словно мутнеет, но он не позволяет себе выпить больше необходимого, отрываясь, но задерживаясь поцелуем в раненом месте.       Похожим образом проходят еще несколько дней кормления, а в перерывах между ними Чонин видит Кристофера, стоящего иногда в дверях, но неизменно уходящего, когда приходит время купания, если Чонин может так это назвать. В один из промежуточных дней Существа приносят ему маленькую стопку книг. После их ухода Чонин не может сдержать слез, заглушая их рукой. Невыносимо было столько времени проводить в одиночестве, скованным, плененным, и без единой возможности занять себя хоть чем-то. Удивительно, как он все еще не сошел с ума.

Но разве он все еще находился в своем уме,

пытаясь соблазнить Чудовище и соблазняясь сам?

      Чудовище перестало казаться таковым, проявляя все больше снисходительности в сторону пленника, пока в один из дней, он по своему обычаю не стоит, наблюдая за тем, с каким аппетитом Чонин уплетает хлеб, который ему дали впервые с момента пленения. Проглатывая небольшой кусочек, Чонин думает, что ничего вкуснее в этой жизни не ел, даже не смотря на недавно добавленные фрукты к его пище. Его наслаждение прерывает ужасно громкий грохот, из-за чего он пугается и давится. Коротко откашлявшись, слезящимися глазами он пытается понять, что произошло и видит Существо, что трясется рядом со шкафом, который, судя по всему оно уронило, задев. Остальные же, словно подражая первому, начинают трястись и склонять головы. Чудовище в дверях расправляет плечи лишь сильнее, с хрустом наклоняя голову и неестественно резко разминая шею. Сжимая руку в кулак, он одним жестом прогоняет Существ прочь, впервые проходя в комнату не во время своего кормления. Он молча поднимает шкаф одной рукой, меняет свечу в фонаре на другом шкафу и подходит к замеревшему Чонину. — Прости за то, что они напугали тебя, mein Vogel, — он приподнимает голову Чонина за подбородок, легко проходясь большим пальцем по губе.       А после собирает посуду и уходит, закрыв за собой дверь. Спустя несколько минут Чонин впервые слышит хоть какие-то звуки в этом доме, кроме своих: истошные крики долетают до него сквозь каменные стены, а на следующий день, ровным и стройным шагом к нему заходят все так же перебинтованные и в тряпках, но уже другие Существа.              Когда Чудовище снова приходит, чтобы посмотреть, как он ест, Чонин не выдерживает и благодарит его за книги, на что тот коротко кивает. Как только он заканчивает есть, а Существа собирают посуду, Чонин резко поднимается, гремя цепями, что останавливает собравшегося уходить Кристофера.        — Постойте, милорд, — Чонин не совсем понимает, его личное это желание, или все же он продолжает следовать своему плану, но берет в руки недавно начатый сборник сказок, — Останьтесь со мной ненадолго, прошу. Позвольте мне почитать Вам немного из этой книги, я нашел ее довольно интересной. — Эти сказки, вероятно, писали при мне, mein Vogel, — Кристофер ухмыляется, но проходит внутрь, провожая Существ суровым взглядом, и садится на противоположный край софы, складывая руки в черных перчатках на груди, натягивая кожу плаща в плечах и откидываясь на подлокотник. — Писали при Вас? — юноша понимал, что перед ним не человек, он слышал легенды и читал сказки о Чудовищах, что крадут младенцев и выпивают их кровь, чтобы жить вечно, но даже переживая нечто похожее в реальности, ему было сложно поверить в вечно живущих, — Могу я спросить Вас, милорд? — в ответ снисходительный кивок с еле заметной улыбкой, что впервые украсила мрачное лицо. Не такое уж и мрачное теперь, как кажется Чонину, осмелевшиму в эти минуты, — Как давно Вы родились? — Столько смертные не живут, mein kleiner Vogel, — он вновь усмехается, а после все же отвечает, — Я не помню тот день, когда моя мать родила меня человеком, но помню тот день, когда мне дали второй шанс на жизнь вместе с проклятием длинною в Вечность. И было это шесть веков назад, когда сказки в твоих руках не были даже придуманы, — он не позволяет юноше расспросить его еще, кивая на книгу в руках: — А теперь прочти мне то, что тебе так хотелось. Сказки я перестал читать, когда еще был мальчишкой, младше тебя.       У Чонина еще сотня и два вопроса, что он хотел бы задать, но выводить Кристофера из себя он не решался, а злить тем более, так что он садится на свое место, раскрывая книгу в самом начале и начинает читать, поворачивая страницы так, чтобы на них попадал свет от свечей. Спустя пару страниц истории Кристофер неожиданно поднимается, бросая тихое: “Продолжай, я слушаю”, и переставляет один из фонарей ближе к Чонину, чтобы свет падал ровно на страницы, возвращаясь после на софу.       Невиданная картина пишется в комнате, полной мебели и ткани: пленник при свете свечей наполняет пространство ровным голосом, выступая добровольно рассказчиком, пока Чудовище внимательно вслушивается в каждое слово, рассматривая заострившееся, бледное, но все такое же красивое лицо. Впервые за сотни лет, под тихий шелест страниц, звон цепей и красивый голос, он начинает чувствовать себя живым.       Проделав трещину в каменной стене однажды, с каждым днем она становилась все больше. Кристофер заходил, наблюдая за своим пленником, Чонин приглашал его послушать новые истории. Тихий уют сменялся в дни кормления, когда Кристофер, жаждущий вновь почувствовать пьянящую сладость, не стеснялся в своих касаниях, распаляя юное тело под собой. Несколько дней после, Чонин, словно завороженный, позволял себе смотреть взглядом, полным желания, но Кристофер к нему не прикасался, пока не подходило время. Но взгляд его всегда оставался голодным и жаждущим, и с каждым днем это читалось отчетливее и яснее.       Воздух можно было резать ножом в тот день.       Кристофер задерживается, нависая над юным телом под собой, касаясь его сквозь одежду. С каждым разом сдерживаться становилось все труднее, а его пленник все больше и больше распалял его, позволяя себе непристойные звуки. Неужели он и правда не боится его? Хочет отдаться своему мучителю? Впервые за сотни лет он не знает, как поступить.        — Милорд, можно задать вопрос? — Чонин тяжело дышит, ощущая накатывающее возбуждение от касаний. Молодой организм требовал свое, а в свете нескольких свечей Кристофер больше не казался таким ужасным, как в самом начале. К тому же, он чувствовал, как тот сдается сам себе, заходя с каждым разом все дальше: сжимая талию сильнее, касаясь губами дольше, вдыхая запах сильнее, отрываясь от него сложнее. — Конечно, mein Sonnenschein, — он поднимает голову, тяжело дыша, безумным взглядом смотря в красивое лицо. — Вы часто наблюдаете, как я ем, но стоит мне начать снимать одежду, то Вы тут же уходите. Вы целуете мои руки, трогаете мое тело сквозь одежду, смотрите так голодно, но никогда не пытались раздеть. Я Вам так противен, милорд? — Чонин выглядел под ним взаправду расстроенным и смущенным, пах возбуждением и печалью одновременно. Страх был приятен на вкус, но печаль отвратительна. — Я забрал твою свободу, но не собираюсь забирать твои душу и тело, — в уже привычном действии Кристофер приподнимает его лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. В такие моменты Чонин на мгновение забывал, насколько ужасно было существо перед ним на самом деле. — Вы питаетесь моей кровью, разве мое тело уже не принадлежит Вам? — он медленно старается развести ноги в стороны в намеке, но ему не позволяют. — Это другое, mein Sonnenschein. Твоя кровь – необходимость, чтобы выжить. Ты не понимаешь, чего просишь от меня, — он тенью нависает сверху, словно стараясь напугать юношу, который не знает, чего просит.

Загнанная жертва сделает все,

что угодно, лишь бы выжить.

— Но я сам предлагаю Вам себя, милорд. Позвольте мне быть с вами одним целым хоть раз, — он приподнимается на локтях, вытягивая шею в попытке достать до сурового лица.       Просьба безумная, и Чонин не верит, что говорит это, но с каждым днем его пленитель становится мягче к нему, фигура его страшит, но манит к себе, а мысли и желания в голове начинают путаться. Он шепчет одними губами: — Прошу Вас, Кристофер, сделайте меня полностью своим.       Прежде чем его с силой прижимают лопатками к софе, а губы накрывают все такие же пухлые, но сухие, что до этого касались лишь его шеи и рук. Язык раздвигает не сопротивляющиеся губы, проникая внутрь, скользя по языку Чонина. Ощущения новые и доселе неизвестные, заставляют все тело покрыться мурашками. Холодная рука проникает под рубаху, впервые обхватив торс без препятствия в виде льняной ткани. Кристофер коленом раздвигает его ноги, надавливая на напряженный пах, позволяя тереться о себя, пока он с губ опускается к привычным шее и ключицам, касаясь там впервые лишь губами, держа при себе заострившиеся клыки. Чонин под ним выгибается навстречу прикосновениям, а сдерживать себя становится труднее с каждой секундной. Он отрывает губы от теплого тела, упираясь лбом и переводя дыхание. Тяжело сдерживать свои касания, способные раздробить кости, когда тело под ним столь отзывчиво. Кристофер находит рукой железные кандалы, ломая их и откидывая в сторону, то же проделывая и с кандалами на ногах, вымещая на железе желание что-нибудь сдавить. Он берет тонкие запястья в свои руки, целуя поврежденную кожу, проходя по ней языком в желании исцелить красивую кожу.              Чонин задыхается, впервые за долгое время почувствовав хоть немного свободы. Он задыхается от осознания, что его самый страшный кошмар сейчас с нежностью ведет языком по его запястьям, а после спускается к щиколоткам, проделывая все то же, что делал до этого. Проскальзывает мысль о том, что это не он, не Чонин управляет своим телом, что его похититель одурманил его, опоил, ведь не может Чонин и в самом деле желать, чтобы тот целовал его, трогал и брал. Но Кристофер поднимается выше, разрывая светлую ткань рубашки, а после отстраняется, рассматривая худое красивое тело. Блики от свечей играют на его бледном лице, глаза сверкают возбуждением, а губы блестят от слюны. Чонин, словно околдованный, тянется к этому лицу, сам утягивая того в поцелуй и заставляя улечься на себя. Тот опирается рукой о изголовье, а после Чонин слышит треск сломанного дерева, разлетающегося щепками под давлением, которое Кристофер не может сдержать. Стоит Чонину приоткрыть глаза в поцелуе, как он видит дикий немигающий взгляд, направленный прямо на него. Он не сдерживается и поддается бедрами вверх, потираясь своим напряжением и ощущая напряжение самого Кристофера. Он тянется освобожденными руками к завязкам на плаще, стягивая его с широких плеч и откидывая на пол. Мужчина предстает перед ним в жилете и белой рубашке, натягивающейся под его мышцами. Чонин не сдерживается, поддаваясь выше еще раз и стонет сладко, откидывая голову назад.              Опускаясь ниже, Кристофер движется своим возбуждением сквозь одежду по возбуждению юноши, заставляя того стонать. Он опускается к нетронутому телу, целуя живот и бока, когда чувствует, как юноша смелеет и обхватывает руками его шею, задевая волосы на затылке. Он дышит так сбито, стонет так громко, а выглядит так аппетитно… Кристофер не может позволить себе зайти дальше сегодня, поэтому лишь поднимается выше к хрупкому плечу, кусая, вызывая громкий от неожиданности крик. Волосы его сжимает рука с тонкими пальцами, а вторая хватается за мощное плечо, когда юноша дергается одновременно от боли и эйфории от накатившего наслаждения, пока он изливается в штаны.              Руки юноши ослабляют хватку, когда он медленно проваливается в бессознательное состояние после укуса и пережитых эмоций. Так происходило всегда, и если раньше Кристофер оставлял своего пленника на прислугу, то сейчас, выпрямляясь и окидывая стройное тело все еще голодным взглядом, он признает для себя: не отдаст. На короткий миг в мыслях проскальзывают эмоции, похожие на жалость, стоит ему взглянуть на раненные запястья и лодыжки. Слишком чуждо они выглядят на его теле, слишком некрасиво и уродливо. Сам юноша выглядит чужеродно в этом месте, не подходящим к его аристократическим чертам лица. Кем он был? Кристофера это не волновало, когда он кинул случайный взгляд на красивого юношу, гуляющего одного слишком поздно, чей запах манил и притягивал. Не волновало его происхождение и после, когда он заточил его, ставя условие в своей голове, что он лишь еда. Но для еды он был слишком разговорчив и жизнелюбив. И слишком прекрасен, вежлив и интересен, чтобы оставаться здесь, среди кучи ненужной мебели.              Кристофер обдумывает эту мысль пару мгновений, а после поднимает свой скинутый плащ, укутывая в него бессознательное тело. Он аккуратно поднимает его на руки и уносит прочь. — — Скажите мне, Мистер Найветт, я ошибаюсь сейчас? — Кристофер сидит за своим рабочим столом, разбирая при свете свечей почту и отвечая на письма, пока преклонного возраста человек подбрасывает дров в камин, позволяя дому прогреться. Хотя нужно это было лишь двоим людям в этом поместье. — Разве же Вы можете ошибаться, мой господин? — мужчина оборачивается с добрым лицом, словно не чудовище перед ним сидит, а его давний друг. — Все могут ошибаться, и не зависит это не от прожитых дней, ни от количества прочитанных книг, — он с раздражением отбрасывает очередное письмо, вчитаться в которое не позволяют собственные мысли. — Юноша, коим Вы кормитесь. Все дело в нем, господин? — слуга убирает кочергу на место, которой переворачивал до этого поленья, выпрямляясь и смотря на мрачно кивающего господина, — Он давно перестал быть для Вас лишь способом насытиться. Вы спросили, мой господин, тогда я позволю себе эту дерзость и скажу о том, что Вы заинтересованы в юноше с того самого дня, когда он впервые с Вами заговорил. С тех пор Вы начали меняться, — он склоняет голову в уважении, но ни капли страха в его движениях и словах не читается. — Мне стоило его убить, как остальных, и не держать при себе так долго? — Вампир смотрит в одну точку, а лицо его заостряется, приобретая жуткие черты. — Возможно, мой господин. Только теперь, мне думается, Вы не позволите этого ни себе, ни кому либо еще. — Тогда я повторю свой вопрос, Мистер Найветт. Ответьте мне, как человек: ошибаюсь ли я? — он поднимает тяжелый взгляд, но слуга, прожив с ним большую часть своей жизни, видит в его взгляде загнанного зверя, опасающегося расставленных позади капканов. Только вот напуганный зверь за капканы принимает лишь лозу и цветы, что без света солнца обретают причудливые формы. — Я так не думаю, мой господин. Мальчишка занял Ваши мысли, это правда. Но Вы словно вновь начали жить, словно человек. Вас теперь заботят не только дела ваших фирм, Вы стали находить время, чтобы спускаться к юноше чаще, приказали принести ему книги, и в доме появилось в два раза больше еды, чем мне необходимо. Вы никогда раньше не заботились о том, что едят люди, которых вы держите ради крови, но для него сделали исключение. Мой господин, Вы выглядите заинтересованным, и я впервые вижу в Вас такие эмоции, и за столько лет жизни с Вами, я честно скажу, что мне нравится наблюдать за таким Вами, — он склоняет голову в поклоне, а после не страшась за свои слова, смотрит на своего господина, что внимательно слушал его. — За каким мной Вам нравится наблюдать, Мистер Найветт? — За влюбленным, мой господин. —       Чонин чувствует, что события словно повторяются, когда он открывает глаза в незнакомом ему месте. На тумбах и стенах горят фонари и свечи, освещая покои. Самые настоящие жилые покои. Чонин такие видел лишь на картинках в книгах, но никогда и не мечтал оказаться в них сам – в его доме все было гораздо скромнее. Оглядываясь по сторонам в хорошо освещенной комнате, впервые за долгое время видя столько света, он не может перестать рассматривать каждую деталь: искусного вида трельяж, явно привезенного из-за границы, на котором красовались разного вида бутылочки, переливающиеся в свете огней, а рядом с ним ему в цвет стоял мягкий табурет; такие же разных размеров стояли еще в нескольких местах: около кровати, на которой он лежал и рядом с резной ширмой, тоже похожей по виду на заграничную; стены украшали гобелены и несколько картин, у стены стояла софа, напоминающая ту, на которой он спал до этого, а рядом с софой был самый настоящий книжный шкаф, заполненный доверху. Обернувшись, Чонин увидел еще один, похожий на первый. Сердце в груди радостно подпрыгнуло. Осмотревшись вокруг, он наконец обращает внимание на то, что находится в довольно большой кровати с тяжелым бордовым балдахином в цвет штор по стенам покоев, а у изголовья его множество подушек. Все вокруг выглядело довольно старомодно, что-то было неуместным, словно все эти вещи перенесли сюда из книг разных эпох. Вспоминая о возрасте Кристофера, Чонин думает, что не так уж и не верна эта догадка. Он вздрагивает от резкого треска, поворачивая голову в сторону камина, который он не заметил сначала, словно в нем не трещал огонь все это время, а свет из него не освещал большую часть покоев. Было тепло.       На мгновение становится страшно. Почему он здесь? Но эти эмоции и мысли быстро сменяют другие: он больше не скован. Его руки и ноги были свободны, и он был волен встать и пройтись, не скованный в движениях. Слезы снова навернулись на глаза от осознания, что он стал немного свободнее, что все, что он делал – не напрасно. Позволив себе немного порадоваться, он поднимается с постели, обнаруживая, что переодет все в те же похожие друг на друга рубаху и брюки, только теперь они были без завязок по бокам, а цельно сшитые. Он решает осмотреться вокруг. Первым делом он проверяет тяжелые шторы, обнаруживая за ними заложенные камнями окна. Дверь же он решает не трогать, понимая, что даже если та и открыта, далеко он сейчас уйти не сможет. В ящиках, шкафах и тумбах находятся разве что туалетные принадлежности, одежда, какие-то стопки вещей. За письменным столом, что он не заметил сначала, обнаруживаются бумага и чернила, штампы, затупленные ножи, которыми разве что можно бумагу разорвать, но ничего полезного. За резной ширмой он обнаруживает пустую ванную, рядом с которой на столике стояли разного вида склянки с неясными для него жидкостями. Одним словом, ничего, что могло бы помочь ему сбежать из этого места. В голове проскальзывает мысль, что возможно, он бы хотел остаться жить в этом месте, но после он прогоняет эти глупые мысли, ругая себя и ужасно злясь.       А после, вспоминая предшествующие его пробуждению события, он начнет злиться на себя еще в большей мере. В попытках соблазнить монстра, он соблазнился им сам. Он хватается за голову, в мыслях стараясь оправдать свои действия. Поступки он оправдать может, но собственные желания – нет. Кристофер – монстр, который не забывает об этом напоминать, и проявление благосклонности не должно туманить разум Чонина. Но почему же он испытывает искреннюю благодарность за его действия, почему желает увидеть его как можно скорее? В своих беспокойных мыслях и нарастающей панике он не замечает, как в замке поворачивается ключ, а дверь в покои отворяется. Предавая своего хозяина, сердце подскакивает в надежде увидеть за ней Кристофера, но порог переступает мужчина преклонных лет, что держал спину прямо, выглядел опрятно, а лицо его было добрым.       Недавняя паника вперемешку с замешательством на лице юноши заставляет мужчину добродушно улыбнуться. Он прикрывает дверь, а после кланяется, представляясь: — Доброго дня, мое имя – Чарльз Найветт, я единственный слуга господина Бана, способный разговаривать. Он пожелал, чтобы я позаботился о Вас и Вашем состоянии.       Встретить в этом месте кого-то, напоминающего человека, кто разговаривает с ним, и не двигается словно кукла, стало неожиданностью. В своем замешательстве Чонин забыл о приличиях, данных с воспитанием от его отца, так что просто продолжал стоять какое-то время, удивленно смотря на вошедшего человека. После он все же спохватился, слегка кланяясь в ответ: — Здравствуйте, Мистер Найветт. Мое имя Чонин, — только после того, как он это сказал, всплывает мысль о том, что тот, вероятно, знает о Чонине больше, чем он об этом месте, — Не могли бы Вы… Объяснить, что это все значит? Чьи это покои, и почему я здесь?       Слуга проходит вглубь комнаты, выставляя у кровати флаконы с мазями и неясного рода жидкостями, рукой приглашая юношу присесть. Чонин садится, продолжая вопросительно смотреть на мужчину в возрасте. — Я должен обработать Ваши раны на руках, господин… Чонин, — он протягивает руку, ожидая, пока Чонин позволит дотронуться до себя. — Просто Чонин, пожалуйста. Никакой я не господин, — он подает руку и наблюдает, как Мистер Найветт сдвигает манжеты его рукавов, осматривая раны, оставшиеся после кандалов. — Боюсь, господин Бан будет против подобной фамильярности, — он начинает открывать различные баночки, наполняя воздух ароматом трав, обрабатывая красные и припухшие запястья, — Вы здесь, потому что так решил мой господин. Эти покои – Ваши, и ничьи больше. Вам не разрешается покидать их, но Вы можете пользоваться всем, что здесь найдется. А также обращаться ко мне или моему господину, если Вам что-то понадобится, — он переходит к осмотру второй руки, Чонин нисколько этому не сопротивляется, словно заранее доверят ему. — А если… — страшно спросить, но гораздо страшнее задать этот вопрос тому, кто его пленил, поэтому он все же решается: — А если я захочу вернуться домой? — глупая надежда загорается внутри, грея своим огнем пару мгновений, пока он не замечает грустную улыбку на лице, усыпанном морщинами. — Боюсь, это невозможно. Вы кажетесь достаточно умны, чтобы понимать это. Мне жаль, — он накладывает на запястья повязки, а после опускает манжеты обратно, — Я также должен осмотреть Ваши лодыжки, господин.       После этих слов Чонин садится дальше на кровати, забираясь на нее с ногами. А после, словно опомнившись, сползает с нее, подтаскивая один из мягких табуретов ближе к кровати, забираясь на нее вновь. — Прошу, присядьте, Вы не обязаны стоять в моем присутствии. — Вы слишком добры, — Мистер Найветт вновь улыбается по-доброму, все же присаживаясь, проводя те же манипуляции с лодыжками, что и с запястьями ранее. — Вы тоже его пленник здесь? — хоть мужчина и вызывает доверие, задавать такие вопросы все равно страшно, так что голос Чонина звучит тихо, еле заглушая треск камина. — Нет, я служу господину Бану по собственной воле большую часть своей жизни, — он отвечает спокойно, удивляя Чонина. — Как можно по собственной воле оставаться рядом с таким… — Монстром? — слуга усмехается, перевязывая тонкие лодыжки, — Господин Бан монстр, это так. Он не человек, и за всю свою жизнь он повидал многое. Его отношение к жизням людей несколько… иное. Однажды он помог моей семье, и я просил позволения отблагодарить его. С тех пор я остаюсь его преданным слугой, — он поднимается с табурета, ставя его на место, а после проверяет камин, подбрасывая в него пару поленьев. Все склянки он закрывает, но оставляет их стоять на прикроватной тумбе, а после, поклонившись, уходит.       Несколько часов Чонин проводит в одиночестве со своими мыслями.              Мистер Найветт снова заходит к нему, теперь предварительно постучавшись и дождавшись позволения войти. Это было непривычно для Чонина. Его привели в это поместье в качестве еды, держали в клетке, в темноте, питались его кровью. А теперь он словно в королевских покоях, к нему приходит слуга и стучится, прежде чем войти. Могла ли так повлиять прошедшая ночь, от воспоминаний о которой Чонин до сих пор не знает, что чувствует. Не слишком ли просто? Мужчина оставляет еду и удаляется, это тоже удивляет Чонина – на протяжении нескольких месяцев за ним все время следили, когда он ел или умывался. С недавнего же времени он часто ел в присутствии Кристофера и успел привыкнуть к этому. Мысль о том, что сам Кристофер питался самим Чонином проскальзывает вдогонку предыдущей. Осознавая это, он съеживается, потому что вслед этим мыслям его накрывает легкое возбуждение, вспоминая, как им питается Кристофер – трогая, возбуждая и только после кусая. Он ужасается собственным мыслям, когда думает о том, что хочет, чтобы пять дней прошли быстрее.              Стараясь отмахнуться от неправильных мыслей, он обращает внимание на еду. На тарелке он видит… мясо. Самое настоящее мясо птицы, а рядом хлеб, немного фруктов и воду. И никакой мерзкой каши, похожей на неясную субстанцию. За сегодняшний день изумляться и задаваться вопросами Чонин устал, так что принимает в мыслях все, что произойдет дальше и в одиночестве принимается за еду.              Следующие несколько дней Мистер Найветт навещает Чонина, принося ему еду, проверяя и затапливая камин, несмотря на возражения Чонина, что он может с этим справиться сам, меняет повязки, а после и вовсе их снимает, говоря, что теперь все должно заживать на воздухе. Он отвечает на некоторые вопросы Чонина и относится к нему, словно знает того с детства. Чонин, интересуясь у мужчины, узнает, что он человек, единственный в этом доме, помимо самого Чонина, что Кристофер большую часть своей жизни прожил во Франкфурте, в Германии, сохраняя привычки и акцент тех времен по сей день. Он узнал, что Кристофер подружился с отцом Мистера Найветта, когда руководил отрядом на войне, в котором был человек. К сожалению, сослуживец не дождался ее окончания, погибнув в одной из битв, а Кристофер взял на себя ответственность за его семью, помогая им стоять на ногах, оплачивая учебу детям и посылая деньги вдове. Тогда-то, старший из детей, Чарльз, принял решение в благодарность за помощь его семье служить Кристоферу. И тот принял его предложение. Расспрашивая об этой и других войнах, Чонин сбился со счета, в скольких Кристофер участвовал, будучи и простым офицером, и командиром.              Сам же Кристофер за эти дни ни разу к нему не зашел.              И на пятый день он не появился. И не через день после. Мистер Найветт не отвечал на вопросы о том, где Кристофер, а Чонин вконец запутался в своих мыслях: почему он беспокоится и ждет, когда тот вернется? Кристофер им питался. Пил его кровь. Держал взаперти. Но шрамы от укусов зудели, а во снах, что вернулись к нему впервые за эти месяцы, Кристофер возвращался, касался его, смотрел на него. Целовал. До укусов никогда не доходило, потому что Чонин вскакивал, весь в горячем поту, с горящими щеками и колотящимся сердцем. Постель его часто была сырая от пота, а воздух вокруг горячим. Пару раз ему казалось, что он видит блестящие в темноте разные глаза, но не помнил, очередной ли сон это был или реальность.