Dependability

      Впервые за долгое время Чонин принимает ванную в горячей воде. Раны на его ногах затянулись достаточно, чтобы Мистер Найветт позволил ему залезть в горячую воду. Чонин порывался помочь тому принести воды, но тот ему отказал, напоминая о том, что покидать покои он не может. В этот момент Чонин осознал, что его мысли о возможном побеге заглушила тоска по Кристоферу. Мысли путались с каждым днем все больше.              Сидя в ванной и натирая кожу до красноты маленьким жестким полотенцем, юноша не слышит, как открывается входная дверь, пропуская внутрь крупную фигуру. Он вздрагивает, когда замечает Кристофера, стоящего прямо перед ним, в глазах которого не читалось ничего, кроме привычной суровости. На нем не было привычного плаща, но рубашка и жилет все так же выделяли и очерчивали его мышцы груди и рук. Чонин, сидя полностью обнаженным в ванной, даже не старается прикрыть стройное тело, исхудавшее за время пленения и плохой пищи. Хотя, стоит признать, что за последние дни болезненная острота скул ушла, а его тело перестало напоминать живой скелет.              Они молча смотрят друг на друга, рассматривая и думая каждый о своем. Понимая, что Кристофер часами способен наблюдать за ним молча, Чонин решает прервать затянувшееся молчание:        — Вы впервые навестили меня здесь. — Тебе здесь нравится? — голос настолько хриплый, будто он не говорил все то время, что не виделся с Чонином. — Да, здесь гораздо лучше. Спасибо Вам, Кристофер, — на этот раз Чонин сам не знает, льстит он или искренне благодарит, а после спрашивает, кажется, самую глупую вещь за всю свою жизнь: — Разве Вы не голодны? — Я не голодал все это время, — отвечает так, словно не горит желанием общаться, но продолжает стоять на месте, не сводя глаз с нагого тела, раскрасневшегося от горячей воды. — Вы питались другими людьми? — Чонин не понимает, почему эта мысль так сильно начинает его злить, но шрамы чешутся, и он неосознанно проводит по ним на шее и плечах. Кристофер прослеживает каждое его движение глазами. — Как и сотни лет до этого, — Кристофер видит ревность в сменяющихся эмоциях на лице, коих юноша старается не показывать, в резких машинальных движениях и искрах в глазах. Человек его ревнует? К тому, что он пьет не его кровь? Интересно. Интересно настолько, что полуживое сердце начинает заинтересованно шевелиться в груди, разгоняя по ней тепло, чего мужчина не ощущал очень давно. — Моя кровь Вас больше не устраивает? — Кристофер не отвечает на это, но взгляд его становится более заинтересованным, блуждающим по лицу и телу юноши. Чонин решает задать другой вопрос: — Они живы? — в ответ отрицательное качание головой. — Я редко оставляю людей, которыми питаюсь, в живых, mein Sonnenschein. Обычно я выпиваю все, что есть в человеке, либо растягиваю на несколько дней подряд.       Чонин, после истории Мистера Найветта успел позабыть о том, что он находится в доме убийцы. Но его мало волновали эти люди, а все эти события словно больше не ужасали. Волновало лишь одно: — Тогда почему я все еще жив? — он выпрямляется в ванной, когда Кристофер приближается к нему, нависая так близко, что Чонин мог бы утянуть его к себе в воду. — Потому что ты словно десерт, mein Sonnenschein. Не хочу, чтобы ты заканчивался, — слова, сказанные низким тихим голосом, заставляют пройти дрожь по телу Чонина. Он приближается ближе к нависшему над ним лицу, словно околдованный. — Их Вы касались так же, как меня?       Легкого кивка в сторону Чонину хватает, чтобы он поддался вперед, касаясь холодных губ своими горячими. Мокрые руки впутываются в волосы на затылке, а после Кристофер буквально вдавливает его в спинку ванной, целуя с напором, не церемонясь и проникая языком внутрь. Вода переливается волнами через борта прямо на пол, когда после, не беспокоясь о своей одежде, он вытаскивает юношу из ванной, поднимая на руки и прижимая мокрое от воды тело к себе. Чонин не отрывается от поцелуя, цепляясь ногами за торс, а руками за шею, он позволяет отнести себя в кровать.       Наваждение, безрассудство или чужие разные глаза его заворожили – Чонин не знает. Но желание касаться холодной кожи Кристофера слишком высоко, а губы его ласкают горячее тело Чонина слишком правильно и нежно для того, кто не жалеет человеческих жизней. Не страх – адреналин завладевает телом от этих мыслей. Руками тот способен сломить железо, но к Чонину прикасается с нежностью, сжимая бока с желанием обладать, а не сломить. От контраста образов, разгоряченности собственного тела и холодных прикосновений Кристофера, поясница соблазнительно выгибается на мягком матрасе, заставляя огонь вспыхивать с новой силой в глазах, что смотрят с обожанием и вожделением.              Чонин находит в себе силы отпустить простыни и одеяла, в которые вцепился мертвой хваткой, чтобы потянуть Кристофера на себя, стягивая одежду с сильного тела. Завязки на одеждах не поддаются, превращаясь в крепкие узлы, с которыми дрожащие тонкие пальцы не в силах справиться, отчего комнату наполняет разочарованный стон юноши, пока его ключицы и грудь покрывают мокрыми поцелуями. Кристофер в ответ издает рык, разрывая узлы и одежду по швам, превращая ее в лохмотья, стаскивая и отбрасывая в сторону. Звук этот мог бы напугать, но вместо этого лишь возбуждает еще больше, заставляя горячую кровь быстрее разливаться по венам. Открывшийся вид бледного, крепкого тела заставляет рассудок Чонина мутнеть, раздвигать шире ноги и притягивать того ближе к своему телу.       Торс соприкасается с торсом, словно пламя касается льда, наполняя комнату сбитым дыханием и несдержанными стонами задыхающегося от возбуждения юноши, что распластан по постели сильным телом. Кристофер отрывается от вздымающийся груди, в которой заполошно бьется сердце, осматривая картину перед собой. — Ты прекраснее любой драгоценности, mein Sonnenschein, — он накрывает скулу рукой, вглядываясь в прекрасные глаза, — С моей стороны было бы ужасным оскорблением, если бы я касался так кого-то, кроме тебя, — он вглядывается еще мгновение, а после вновь накрывает губы в поцелуе, действуя одновременно нежно и напористо.       Слова эти ласкают слух, а движения тела, плавно проезжающего по собственному, туманят разум. Хочется больше, ближе, слиться, чтобы и воздуха меж ними не осталось. Чонин хватается за плечи, ощущая, как под руками двигаются мышцы, вздрагивая от тихого шепота на языке, которого он не знает. Он поддается бедрами выше, ощущая, как их возбуждения трутся друг о друга, и стонет так жалобно и умоляюще, продолжая тереться и разводить ноги. Хочется отдаться ему полностью.       Сладкие стоны лишают Кристофера хоть какой-то выдержки, заставляя действовать резче и быстрее. Подхватывая юношу под поясницу, он укладывает его ближе к изголовью, утапливая в подушках. Собственное дыхание сбилось, а всегда холодное тело начинает покрываться испариной, гореть изнутри, словно у него лихорадка, словно он вновь только обратился, словно он не ел десятилетия. Юноша, что должен был стать едой на пару дней, в итоге завладел его разумом, душой и требует, чтобы Кристофер завладел им. Клыки удлиняются и зудят в желании впиться в податливое мягкое тело, ноздри раздуваются, улавливая усиливающийся запах возбуждения, а зрачки расширяются в попытках рассмотреть и запомнить каждое мелкое движение. Чонин вновь умоляюще стонет, двигаясь навстречу, и Кристофер больше не хочет ждать. Он тянется к тумбе, где стояли масла и мази, перебирая баночки, роняя их на пол и разбивая. В руке оказывается одно из масел, сладкий запах которого наполняет комнату, смешиваясь с прекрасным запахом Чонина. Им хотелось обладать полностью.       Легко приподнимая поясницу и бедра Чонина, он подкладывает под него одну из подушек, а после льет масло на руку, размазывая ее по промежности, пока тело под ним дрожит. Кристофер вновь нависает над ним, начиная проталкивать пальцы и смазывать изнутри, растягивая под себя. Впервые за долгое время ему не хотелось отбросить прелюдии, целуя исхудавшее тело, аккуратно массируя тугие стенки изнутри. Чонин под ним мечется, не зная, куда себя деть от этих ощущений, сжимается и загнанно дышит. Кристофер понимает – неопытный и невинный, но словно сирена из сказок, что он так любил читать вслух, зовет к себе, требует и желает. Сдерживаться становится труднее, а прокусить тонкую кожу хочется все сильнее. Он ведет зубами вдоль шеи и ключиц, раздразнивая кожу, продолжая двигать пальцами внутри, а после совсем слегка кусает хрупкое плечо, протыкая кожу, но не оставляя клыки внутри плоти, не давая большому количеству яда проникнуть в тело юноши, чтобы тот оставался в сознании. Несколько струек окрашивают плечо в красный, и прежде чем они успеют скатиться, бездарно пропадая в ткани, он припадает губами, смакуя сладкий и возбужденный вкус. Его начинает вести от вкуса и запаха, а резкие звуки, что издает юноша, ласкают его уши.       Впервые он чувствует, как его заполняют изнутри, впервые его ласкают настолько откровенно, доставляя удовольствие каждым касанием. Плечо простреливает болью, но это только больше заставляет подставляться и извиваться. Оторвавшись от его плеча, Кристофер поднимает дикий взгляд, а по бледным пухлым губам проходится язык, собирая остатки крови. Чонин чувствует, как его член дергается от этого зрелища, а пальцы, что находятся внутри, он непроизвольно стискивает, выталкивая их наружу. Кристофер усмехается, показывая окровавленные клыки, вновь проходясь языком по губам и зубам, льет масло на руку, проводя ей по промежности Чонина и своему достоинству. Взгляд его больше не такой нежный, как вначале, а движения более нетерпеливые и резкие. Мурашки пробегают по всему телу, когда его бедра касается большая ладонь, отводя его в сторону, заставляя раскрыться. Под оценивающим и голодным взглядом, рассматривающим, как Чонин сжимается, хочется закрыться, свести ноги, но сильные руки удерживают его на месте, а ногти удлиняются, образуя когти, что теперь впиваются в кожу, заставляя дрожать еще сильнее.       Задыхающийся стон разрезает воздух, когда Кристофер медленно, но без остановок входит в него, заполняя внутри так сильно, что Чонину кажется, будто еще немного и он не выдержит. Вскидывая руки, он цепляется за широкую спину, осознавая, насколько разгорелось тело мужчины, словно он касается живого пламени. Внутри, где крупный член раздвигает девственные стенки, горячо, словно не маслом его смазывали, а раскаленной лавой. Он стонет, не сдерживаясь, пока его шею ласкают губы, царапают зубы, а горячий шепот раздается прямо у его уха: — Ты совершенно не знаешь, чего просил от меня, — движения члена внутри становятся ритмичнее, а хватка на талии жестче, — Ты сводишь меня с ума, Чонин, — Кристофер дышит шумно, смотря на него, словно обезумевший, — Совершенство. Ты совершенен Чонин: твой вкус, твой голос, твои движения и тело. Ты весь совершенен, mein Sonnenschein, — он сгибается над его телом, прокусывая кожу на боку, слизывая тут же начавшую бежать кровь, наслаждаясь вскриком, — Я слышу, как бьется твое сердце, я чувствую, как быстро бежит кровь по твоим венам. Ты абсолютно другой на вкус, когда тебе хорошо, ты это знаешь? — он облизывается и начинает покрывать тело Чонина поцелуями, оставляя на нем разводы крови, — Я слышу, как ты дышишь в несколько раз громче, чем это можешь услышать ты, — уже совершенно безумный он нависает сверху, хватаясь рукой за изголовье кровати.       Раздается жалобный треск дерева, разлетающегося под сильной рукой. Чонин заводится и выгибается еще сильнее, осознавая, что вторая рука держит его талию, способная сжать его так же сильно, как несчастное деревянное изголовье. Кристофер рычит на ухо, сбито продолжает говорить на смеси разных языков, но Чонин не слышит ни единого слова, слыша только, как кровь бежит по его венам, освобождаемая от очередного укуса в другое плечо. Он стонет надрывно, откидывая назад голову, цепляется за Кристофера, позволяя делать с собой все, что тому вздумается. Горящие глаза смотрят прямо на него, когда он отпускает талию Чонина, цепляясь за остатки изголовья, за гобелен на стене, разрывая его когтями и ломая мебель. Чонин чувствует, как голова идет кругом и он вот-вот отключится. Кристофер двигается в нем так глубоко и быстро, что Чонину кажется, что еще немного и он достанет до его горла, что физически невозможно. Интенсивность движений, безумный взгляд и губы, измазанные в его собственной крови заставляют теряться, отдаваться ему полностью, забывая обо всем.              Юное тело в наслаждении под ним выгибается, пелена на глазах говорит сама за себя, а неровные стоны вызывают желание выбивать их еще больше. Сдерживать себя становится невыносимее, и касаться тела юноши он не решается в страхе сломить того. Вместо этого под его руками страдает кровать, на которую приземляется тяжелый гобелен, а после не выдерживает и одна из балок, что ударяет Кристофера прямо по спине. Но перед его глазами лишь Чонин, что бьется в удовольствии под ним, истекающий на собственный живот, готовый вот-вот излиться. Насытиться им не получается, хочется больше, сильнее, чтобы он голос под ним сорвал. Хочется долго и много, ему нужно дольше, глубже, агрессивнее и сильнее, но он старается сохранять рассудок, понимая, что человек под ним не выдержит, что он уже на пределе. Он наклоняется к шее, кусая ее в последний на сегодня раз, впиваясь клыками, издавая низкий стон от ощущения брызнувшей в рот горячей крови. Короткие ногти впиваются в его плечи, когда Чонин выгибается в полустоне-полувскрике, сжимая его член внутри и выплескивалась меж их животами.              Кристофер отрывается от шеи, зализывая укус и останавливая кровь. Он опускает Чонина обратно на кровать, пока тот загнанно дышит, пытаясь держать глаза открытыми. Он хватает его лицо слабыми руками, явно борясь со сном, а после притягивает к своим губам, целуя, самостоятельно проникая в рот языком и собирая вкус собственной крови. Кристофера от такого ведет, заставляя возбуждение накатить на тело с еще большей силой. Но вот Чонин отстраняется, проваливаясь на мягких подушках в бессознание от пережитого оргазма и яда. Кристофер, все еще возбужденный, осторожно выходит из податливого тела, стараясь восстановить дыхание. Удовлетворить сам себя он больше не сможет, он понимает это, смотря на человека, что распластался перед ним. Тело его в укусах и разводах крови, блестит в свете свечей от пота и масла. Попробовав его однажды, Кристофер уверен, что больше никто и ничего не принесет ему такого удовольствия.              Он выходит из покоев Чонина не надолго, через Мистера Найветта отдавая приказ служащим ему марионеткам наполнить ванную в его личных покоях, а после возвращается к Чонину. Он протирает его тело смоченным полотенцем в остывшей воде, а после заворачивает в одеяло и уносит в свои личные покои. Он омывает уставшее и истерзанное тело в горячей воде и сам обрабатывает укусы. В процессе Кристофер ловит себя на том, что долго рассматривает красивое лицо с длинными глазами. Он не врал, юноша перед ним был идеальным. Не давая себе окунуться в эти мысли, он относит его в свою кровать, которой не пользовался по назначению слишком давно, и накидывает на нагое тело одну из своих рубашек. В ней юноша выглядит еще более хрупким, укутываясь в одеяло. Кристофер затапливает давно остывший камин.              Утро его уже очень давно не начинается с солнца, но несколько последних дней просыпаться под треск дров в камине и света от огня гораздо приятнее, чем в темной клетке с цепями. Спокойствие от пробуждения в теплой и мягкой постели сменяется тревогой. Он был пленником, пленником и остался. Забылся, ощутив каплю заботы, растаял, позволив себя касаться. Он ведь должен вернуться домой. Отец наверняка все еще не сдался и ищет его. Но почему же так не хочется обманывать Чудовище, пленившее его? Почему сердце ощущает ужасную пустоту от мысли, что он оставит его? Почему же он так сильно краснеет щеками, желая вернуться во вчерашнюю ночь, вновь забыться и не терзаться муками совести?..       Внутренние терзания прервает осознание, что находится он не в той постели, к которой привык за короткий срок. Он садится, а одеяло скатывается с него, утягивая за собой рубашку, скатывающуюся с его плеч, но он не успевает как следует об этом подумать, потому что в кресле рядом с кроватью сидит он. Без привычных черных плаща и перчаток, со взъерошенными волосами и в свободных рубахе и брюках, он выглядит, словно человек. Лишь глаза его выдают. В руках у него книга, в названии которой Чонин не угадывает ни одного языка, о котором он мог знать. Только кажется, что ни одной строки из этой книги не было прочитано за ночь, потому что под внимательным взглядом ощущается – он читал Чонина. Всю ночь и все утро, если сейчас действительно утро. Внимательные глаза еле заметно теплеют, когда губы расплываются в усмешке: — Действительно… Kleiner Vogel, — он продолжает смотреть, почти не моргая, но Чонину не хочется спрятаться, он понимает – им любуются. Щеки почему-то заливает румянец. — Доброе утро, милорд, — юноша старается не краснеть под изучающим взглядом, последовавшим после короткого кивка. — Это Ваши покои? — и вновь короткий кивок.       Чонин осматривается, замечая горы из стопок книг и свитков, окруживших кровать и закрывающих собой гобелены. Одинокий прибранный стол, небольшой гардероб и на этом все. Покои больше, чем его, но все были завалены огромным количеством бумаги. Он возвращается взглядом к хозяину дома, не понимая: — Почему я здесь? — он ерзает, усаживаясь немного удобнее, осознавая, что на нем только рубашка, а внизу все тянет. Алеют не только его щеки, но и уши, спускаясь красными пятнами на шею. — Твоя кровать пришла в негодность, я приказал ее заменить. На кованую, — Кристофер ухмыляется, довольный смущением на лице Чонина. Он все-таки встает с кресла, в котором провел всю ночь, любуясь и размышляя, и подходит к кровати, опираясь на нее одним коленом, чтобы дотянуться рукой до лица. Простое желание коснуться без надобности, — Проводить тебя обратно?       Чонин отрицательно качает головой, завороженно смотря в глаза напротив, пока его подбородок легко удерживают пальцами. Странно, но лицо больше не казалось мрачным и пугающим, а в глазах он не видел угрозы. Появляется желание поддаться чуть вперед, но в тяжелую дверь раздается стук. Кристофер, не сдвигаясь ни на миллиметр, не смотря на панику в глазах Чонина, абсолютно властным и холодным голосом позволяет стучащему войти. Чонин глазами смотрит в бок и видит, как Мистер Найветт, кланяется, желая доброго утра. Дожидаясь знака свободной руки, он раскрывает шире дверь, после чего внутрь заходят Существа, выставляя в свободном углу покоев резную ширму, пронося за нее тумбу и небольшую бадью. Слышится звук наливаемой воды, а после все уходят, только Мистер Найветт сообщает коротко о том, что завтрак накрыт, кланяется и уходит. Кристофер, словно замершая статуя, ни разу не шелохнулся, внимательно смотря в глаза сверху вниз. Все так же не отрываясь от глаз красивой формы, он медленно склоняется, соприкасаясь губами, впервые целуя так нежно и трепетно. Так же медленно Кристофер отрывается, произнося уже совсем другим голосом, чем пару минут назад: — Проведешь со мной завтрак? — не в силах вымолвить и слова, Чонин только коротко кивает, завороженный и сбитый с толку.       Стена в душе, полная трещин, начинает рушиться, скидывая с себя верхние камни.       Кристофер не оставляет его наедине с собой, садясь в кресло и беря в руки книгу. Он указывет головой на ширму, куда Чонину стоит пройти для утренних процедур, но даже и не думает отвести взгляда, пока тот вылезает из кровати, смущенно проходя мимо в одной лишь рубашке, едва достающей до бедер. Чонин уверен, что теперь он снова на секунду увидел, как в глазах его вспыхнули голод и желание. Приводя себя в порядок после сна, он замечает небольшое зеркало на тумбе, в которое оглядывает себя, когда снимет рубашку, чтобы переодеться в одежду, лежащую рядом. Его бедра и бока были сплошь усеяны синяками, а на шее и ключицах словно и живого места не осталось. Он ловит себя на мысли, что ему нравится то, что он видит.              Надевая белую блузку с пышными воланами на груди и руках, темные брюки с широким поясом, подобных которым он не носил никогда, он выходит из своего временного укрытия. Кристофер же его ожидает уже переодетый в неизменные темные брюки и жилет, надетый поверх белой рубашки. Темные густые волосы зачесаны назад, не оставив и следа от утренней неопрятности, оставшейся с предшествующей ночи. Он поднимается со своего места, не стесняясь, осматривая Чонина, а после тянется руками к шнуровке на груди, развязывая ее и ослабляя, открывая ключицы, покрытые следами прошлой ночи.        — Du bist vollkommen, самый совершенный из всех людей, кого мне довелось увидеть, — он произносит комплименты, не таясь и не подбирая слов, что очень смущает и льстит Чонину.       Прежде чем открыть дверь, Кристофер приподнимает согнутую в локте руку, и не опускает, пока Чонин не примет предложение пройтись с ним под руку, настаивая на этом. Юноша повинуется, а после тяжелая дверь отворяется, впервые выпуская Чонина в коридор. Мягкий ковер на полу, бесчисленное количество свечей на стенах, тумбы со старинными вазами вдоль стен и оружие разных веков на них. Казалось, словно он попал в музей. Мрачный, непоследовательный и нелогичный, от чего рассматривать все по сторонам хотелось в разы сильнее. Кристофер лишь посмеивался его любопытству, ведя по галерее до обеденного зала. В самом же зале свечей горело гораздо больше, чем Чонин мог когда-либо увидеть в своей жизни, а посередине стоял стол, богато заставленный едой. Так странно было смотреть на такое количество еды, когда совсем недавно он давился лишь безвкусной кашей и благодарил за хлеб. Те дни казались затянувшимся мрачным кошмаром. Вот только сейчас Чонин не чувствовал себя очнувшимся ото сна. Кошмар сменился сладким сном, от которого просыпаться не хотелось.       Кристофер отодвигает стул, помогая Чонину сесть за стол, сам же садится напротив. Чонин понимает, что есть здесь будет только он один, но под таким вниманием с самого пробуждения становится неуютно. Он осматривается по сторонам, замечая, что у входа стоят Существа в тряпках и бинтах. — Они тебя смущают, mein Sonnenschein?       Короткого кивка в согласии было достаточно для того, чтобы Кристофер приказал всем уйти. С того самого дня, как он проснулся в мягкой постели, Существа его не касались, и видел Чонин их так редко, что успел отвыкнуть от их вида. От воспоминаний холодок пробежался по спине, а во взгляде его явно читалось желание спросить, что не ускользнуло от Кристофера, который неустанно наблюдал за ним с самой ночи не в силах оторваться: — Ты можешь спросить меня о чем угодно, — и вновь голос его мягок и тих в сравнении с тем, каким он отдавал приказы Существам.       Чонин медлит еще какой-то время, а после все же решается: — Они… Люди? — он произносит это шепотом, боясь, что спросил лишнего, но Кристофер отвечает ему, ничуть не изменившись в лице. — Когда-то были людьми, — он замолкает, смотря на замешательство на лице Чонина, и только после рассказывает больше, — Это должники, враги и люди, перешедшие мне дорогу когда-то. И их семьи. Я дал испить им пару капель своей крови – до конца они не обратились, жажды к человеческой крови у них нет. Зато есть зависимость и потребность подчиняться мне, живя гораздо дольше, чем они могли бы. Они мои марионетки. — Семьи?.. — Прекрасный сон вдруг разбивается о реальность. — Верно, и их семьи. Жены, дети, и их дети, любовники и любовницы. Ныне все еще живущие, они подают пример для тех, кто осмелится замыслить что-то за моей спиной, — Кристофер рассказывает об этом без какой-либо жалости, словно для него это рутина. Чонину кажется это жутким и бесчеловечным, но любопытсво в нем гораздо сильнее: — И много у Вас… Врагов, что могут что-то замыслить за Вашей спиной? — За шестьсот с лишним лет немало нажилось, — он усмехается, словно его не страшит такое количество людей, желающих ему ничего хорошего. Вероятно, так оно и было. — У Вас есть враги еще с того времени? Есть еще… бессмертные люди вроде Вас? — Чонин заметно оживляется, понимая, что Кристофер впервые настроен рассказать что-то о себе. — Сперва поешь. — Я буду есть, милорд, но окажите мне честь, расскажите о себе немного больше. Я хочу узнать Вас.       В этот раз Кристофер ему не отказал и поведал немного о себе и ему подобных. Поведал о том, как будучи молодым офицером вместе со своими сослуживцами он оказался на грани смерти, подставленные и брошенные своими же глубоко в чаще леса, где их нашел его Прародитель. Недавно обращенные, они не знали страха, пощады и боли. Их жажда мести, смерти и крови были неутолимы, и длилось это многие годы. Они разошлись по миру будучи друзьями или врагами, но не забыли друг о друге. Поведал он и о том, что принял участие во многих войнах, хотя в последних из них участвовал больше от скуки, чем от желания или нужды, ведь за столько лет он заработал немалое состояние, а первые открывшиеся не так давно фабрики принадлежали ему.       Вслед за упоминанием войн, Кристофер, не таясь, рассказал, что пережив столько сражений и смертей, убивая сам, жизни людей и их эмоции давно перестали иметь для него значение в сравнении с тем, как он чувствовал, будучи человеком. Но все же Чонин не мог поверить ему до конца, слушая о том, как тот скучал на пьесах Шекспира, как любил выпивать с Винченцо Вивиани, помогая тому писать биографию о Галилео, и как он все больше разочаровывался в людях, наблюдая за языками пламени, охватившие Жанну Д'арк. На моменте, когда Кристофер забылся и начал рассказывать о том, каким невыносимым был Жан-Батист, а Чонин так и не съел практически ничего, кроме пары кусочков сыра, он прервал себя, вновь становясь более серьезным. — А теперь приступай к завтраку.       Чонин, словно ребенок, не соблюдая приличий, ест слишком быстро. Ему хочется знать больше. Ему не терпится послушать рассказы Кристофера, увидеть снова, как тот забывается и показывает свои эмоции, негодуя на ученых, о которых Чонин лишь читал или слышал от взрослых. Тот лишь удивлялся и посмеивался с нетерпеливости Чонина, позабыв о том, какими любопытными бывают юноши в его возрасте. Непривычно мягкий, все еще отчасти заведенный с ночи, он позволяет себе провести этот день, словно человек, погружаясь в воспоминания и делясь некоторыми из них, когда они возвращаются в покои Чонина. — Вчера ночью… — Чонин неосознанно кусает губу и трет мочку уха, продолжая задавать мучившие его вопросы, — Вчера ночью Вы мне шептали о том, милорд, что слышите меня гораздо громче, чем я могу слышать себя или Вас… — он поднимает опущенные до этого глаза и видит, как быстро взгляд и настроение Кристофера меняются под воспоминаниями о событиях, что были всего несколько часов назад. — Так и есть, mein Sonnenschein, я слышал каждый твой вздох и стон так, словно ты находился в моей голове, — глаза его вновь загораются, когда он нависает над Чонином, придавливая к кровати, и приглушая тон своего голоса, — Я и сейчас слышу, как шумно ты дышишь, и как громко бьется твое сердце. Мне был дан слух ночных тварей, мои глаза видят гораздо больше, чем глаза простых смертных, в моих руках сила ста мужей, и вместе с тем меня прокляли ненасытностью диких зверей.       И Чонин, словно околдованный, готовый отдаться ему вновь, тянется к нему в ответ, телом показывая, что он хочет. Но Кристофер с сумасшедшим взглядом лишь улыбается, довольный реакцией, останавливая того: — Я не стану поступать с тобой так, как поступал с теми, кто окружал меня первые два мои века. Тебе нужен отдых, — “А мне нужно держать себя в руках рядом с тобой”, думает он про себя, но не озвучивает. — А что было в Ваши первые два века? — разочарование его сковывает, а ревность наполняет сердце, лишенная всякой логики. — Mein Sonnenschein, когда ты живешь столько лет, то эмоции рано или поздно начинают терять для тебя вкус, — Кристофер смотрит на него снисходительно сверху вниз, все еще находясь непозволительно близко для того, кто должен держать себя в руках, — Ты начинаешь пробовать все больше и больше вещей, но и они тебе приедаются. Я холоден, но я не мертв до конца. Я способен испытывать эмоции, но за столько лет я обледенел и душой. Так было не всегда, — он наблюдает за реакцией в лице Чонина, находясь к нему так близко, но не позволяя ему коснуться себя. Вместо этого он касается его сам, перекрещивая тонкие запястья и сжимая руки над головой, не позволяя двигаться и вытягивая его тело, словно струну. — Самые яркие эмоции приносит секс. Как людям, так и подобным мне, — он шепчет это в губы Чонина, но не целует, переходя с шепотом на шею, медленно возвращаясь к ушам. — Сначала ты просто перебираешь бесконечное количество партнеров, не разбирая, мужчина это или женщина. Потом ты осознаешь, что с каждым разом тебе нужно все больше, чтобы удовлетворить себя, и их становится все больше, ублажая тебя одновременно, — он придавливает Чонина своим телом, намеренно упираясь крепким бедром в пах. — Но и их однажды становится мало, ведь ты не устаешь. Не можешь насытиться. И тогда ты ищешь себе подобных, но вот незадача, теперь вы оба не можете насытиться, чтобы вы не пробовали, — Чонин под ним дышит сбито, но глаза его одновременно выражают интерес, возбуждение и явную ревность. Так забавно. — И тогда вы начинаете использовать людей. Их становится все больше за раз, и вам все равно, кто они, вам плевать на последствия, вам плевать сколько может выдержать человек. Абсолютно все равно. Ты перестаешь себя контролировать в погоне за насыщением, получить свое удовольствие, — словно змей, Кристофер шипит ему на ухо эти слова, одной рукой оглаживая тело. — И ты уже не отличаешь крики удовольствия от криков боли, когда их кости ломаются под твоими руками. Ты перестаешь замечать, как они становятся лишь инструментом в попытке достичь невозможного, голодные и обезвоженные, полуживые в твоих руках, — Кристофер отстраняется, заглядывая в затянутые пеленой глаза. — Вы ведь остановились вчера, — Чонин сглатывает, борясь с собственным возбуждением, несмотря на страшные слова в конце. — Но я не насытился тобой, — громкий шепот заставляет пробежать мурашки по телу. — Я словно вновь проживаю свои первые столетия, ища насыщения. Твоя кровь утоляет мой голод, но твое тело лишь распаляет меня, — он вновь склоняется к его уху, чтобы прошептать: — Я бы брал тебя день и ночь, слушая твои стоны и мольбы, но мне стоит быть более благоразумным, если я хочу сохранить твою жизнь, — а после он отстраняется, с восторгом наблюдая за тяжело дышащим и разбитым юношей на кровати.       Чонин думает, что благодарен за то, что на его теле лишь синяки и укусы. Он, словно околдованный, позволяет себе игнорировать всю жестокость Кристофера, который тот не скрывал ни в тот день, ни в последующие. К нему же он открытой жестокости более не проявил ни разу, вытащив из клетки, в которую сам же и посадил. Словно мотылек, попавший в сети паука, он трепыхался в самом начале, но теперь, словно паук стал светом костра, заставлял его лететь к нему добровольно. Мотыльки чувствуют жар костра, но продолжают лететь до него, чтобы в итоге сгореть.                     С той ночи и с того дня Кристофер не оставлял Чонина, проводя с ним свободные дни, наслаждаясь его компанией, спокойным и ровным голосом, читающим очередную книгу. Голосом он его наслаждался и ночами, даря наслаждение в ответ, утопая в звуках, запахе и вкусе. Чонин же не желал оставаться без Кристофера, по настоящему тоскуя, когда тот покидал поместье на несколько дней, занятый делами. В это время его одиночество скрашивал Мистер Найветт, молча находившийся с ним в покоях или поддерживая тихую беседу. Какие же именно дела ведет Кристофер, помимо недавно открытых фабрик, узнать не удается, но немногим позже он убеждается в том, что находится в действительно огромном поместье не у простого лорда.              Спустя время Кристофер позволяет Чонину покидать свои покои и прогуливаться по поместью, но запрещая спускаться в подвалы. Смотря на жуткую каменную лестницу, ведущую вниз, Чонин вспоминает свои первые дни заточения. Он знает, что там клетки, темницы и марионетки, потому и не думает даже подходить к этому месту, а когда сквозь запертые двери и каменные стены раздаются крики, он спешит уйти от них как можно дальше.               Вместо этого он обходит бесчисленные пустые комнаты, и комнаты, заставленные мебелью и предметами искусства. Он наткнулся на несколько комнат, заваленных горами книг из разных эпох. Они не должны так храниться, старик библиотекарь, который относился к Чонину, словно к своему внуку, точно был бы в ярости, увидев это. Чонин думает о том, что из нескольких комнат мог бы сделать библиотеку, используя те шкафы, которые видел все это время. Он спрашивает позволения у Кристофера, но тот отводит его в крыло поместья, в котором Чонин был разве что мельком, не заглядывая во все комнаты. Одной из них оказалась начатая библиотека, со шкафами до потолка, лестницами и люстрами со свечами над потолком, способные опускаться ниже. С того дня Чонин, вместе с Мистером Найветтом, что стал для него, словно добрый дядюшка, начал перетаскивать все найденные книги в библиотеку, протирая их и сортируя. Кристоферу же казалось в такие дни, что в его доме живут не два человека, а целое огромное семейство, находящееся во всех комнатах одновременно, поднимая залежавшуюся пыль и наполняя поместье разговорами. Несколько раз он даже решил присоединиться, но быстро вспомнил, почему когда-то бросил это дело, заскучав в однообразии обложек и названий. Но в дверях библиотеки часто можно было заметить его фигуру, безмолвно наблюдающую за юношей, что расставлял книги.              Тяжелые дубовые двери остаются запертыми. Чонин и не смотрит в их сторону.       Однажды проснувшись, Чонин находит конверт на соседней подушке. Содержимое в нем заставляет сердце сжаться, а некоторые мысли его только больше укореняются в голове. В конверте письмо от его дяди, что жил на другом конце Англии, адресованный его отцу. В нем он приносил соболезнования о потери сына, а после поздравлял по случаю запланированной свадьбы. Отец женился. Так скоро? Чонин задумывается о том, что после смерти его матери, отец все силы отдал на воспитание сына, но никогда он не видел в его окружении ни одной дамы. Отчаявшись найти Чонина, и возможно, похоронив пустой гроб, его отец нашел утешение, продолжая жить дальше. Его не искали и не ждали дома. Был ли у него теперь дом?       В то утро Чонин не находит Кристофера в поместье, перебирая очередную стопку книг и отвлекаясь на их страницы, забывшись и бегая глазами по новой истории. В памяти его не откладывается ни одна из прочитанных строк, в голове слишком много мыслей, и вместе с тем словно ни одной. Из потерянного состояния его вырывает Мистер Найветт, державший в руках шубу белого цвета и сообщая, что господин Бан ожидает его. Кристофер встретил его у двери, ведущей на задний двор – в сравнении с Чонином он был одет слишком легко, только накинув на плечи меховую накидку.       Снег.       Белый и искрящийся снег – то, что видит Чонин в первую очередь. Неужели уже наступила зима? Свежий воздух заполняет легкие, и он осматривает сад, обнесенный высокими каменными стенами. Вокруг, заполняя все пространство, раскинулись красные и белые розы, припорошенные снегом. Почему они до сих пор цветут и не погибли? Или в этом холодном месте все способно цвести и испытывать чувства, не смотря на противоречия?       Чонин отвлекается, чувствуя, как Кристофер ведет его под руку по ступеням вниз. Сад не был большим, но они прогуливались не спеша, наслаждаясь красотой цветов. Чонин же наслаждался мнимой свободой за долгое время, слушая тихие рассказы Кристофера из его прошлого, так полюбившиеся ему. Разговорив его однажды, он с интересом теперь слушал каждый раз редкие рассказы о том, как жили люди в других странах несколько веков назад.              Солнце заслоняла плотная шапка из облаков, снег не прекращал скрывать под собой землю и цветы, а снежинки таяли, касаясь лица и рук Чонина, но оставались целыми лежать на холодных руках Чана. Странно, но больше Чонина не пугала его холодность и жестокость. И каким бы ужасным он не был со своими марионетками, жертвами и случайно попавшимся ему на пути людям, Чонин знал, что с ним он будет нежен, заботлив и горяч. Что кожа его не всегда холодна, что она способна нагреваться так сильно, словно Чонин находится в опасной близости от костра. Боль на сердце в тот вечер медленно притуплялась.                            Отдал ли он то письмо Чонину, чтобы искоренить из сердца того надежду на то, что его ждут дома или из лучших побуждений, чтобы тот мог узнать о том, что его отец находится в здравии, Кристофер не знал. Не знал или не хотел признавать, что боится не удержать юношу взаперти. Рядом с собой. Физически он мог его удерживать столько, сколько захочется, но хотелось, чтобы Чонин принадлежал ему и душой.              Он невесело усмехается своим мыслям, напоминающим самому себе о том, каким монстром он был не только внешне, но и внутренне. Вот только… А нужно ли стараться удержать Чонина? Разве он сам не тянется к нему, не улыбается по утрам, когда видит, как Кристофер неизменно наблюдает за ним с их ночи, любуясь прекрасным профилем. Юноша был красив не только внешне. Он очаровывал своей наивностью и любопытством. Он очаровывал своим высоким смехом, который однажды удалось услышать, и с тех пор его хотелось слышать постоянно.              И слух его таял от каждого прочитанного Чонином вслух слова, от звонкого смеха и от каждого сладкого стона. Кристофер зависел от этих звуков, словно питался ими. Он, будто лишенный разума, стремился не просто завладеть Чонином в моменты их близости, впервые он не гнался за желанием дойти до пика самому, наслаждаясь процессом, изводя юношу в своих руках, уделяя ему все свое время. Наблюдать за отзывчивым телом и эмоциями на лице было одно удовольствие. Единственные разы, когда он позволял Чонину уткнуться лицом в подушку, заглушая свои стоны и скрывая прекрасные глаза, были моменты, когда он целовал каждую часть его тела, не обходя ни миллиметра. Кристофер переворачивал его на живот, заставляя приподнять зад и раскрыться в смущающей позе, пока он припадал губами между ягодиц, заставляя Чонина громко хныкать в подушки и дрожать. После новые шрамы украшали уже бледные бедра.              Чонин сводил с ума своими отзывчивостью и желанием. Он не просто подставлялся Кристоферу, он желал его, стремясь доставить удовольствие в ответ, не понимая, что тому достаточно просто видеть Чонина. Повалив того в один из вечеров на кровать, он касался губами холодного, пока еще не распаленного возбуждением тела, спускаясь губами к кромке брюк. Кристофер ему не позволил сделать того, что любил делать для юноши сам:        — Ты слишком чист для такого, как я, не стоит, — утягивая после этих слов его выше на себя, обнимая и нежно целуя.       Вспоминая частые афинские вечера, лишенные всякого стыда, в первые века его жизни, он не желал развратить Чонина, подобно тем девушкам и юношам. Те его года были грязны и развратны, он никогда не заботился о тех, кто окружал его, лишь используя, чтобы достичь собственного удовольствия. Чонина же не хотелось брать подобно им, его хотелось любить.              Стоило лишь дать ему чуть больше свободы и он расцветал на глазах, радуя взор разных глаз. Он был настойчивым и очаровательным, пока находился в оковах, уже тогда путая мысли Кристофера, но теперь же, находясь в его доме, он занял и его сердце и разум. Станет ли он счастливее, если бы Кристофер перестал так отчаянно пытаться его удержать? Хотел ли он этого на самом деле?              

Действительно ли способно было его

сердце по настоящему забиться вновь,

впуская в него человека?

                    Поужинав и выпив пару глотков вина, предложенного Кристофером, Чонин листал полюбившуюся ему книгу, лежа в своих покоях у камина. Кристофер же сидел рядом и наблюдал, размышляя о том, как этому человеку удалось сделать то, чего не удавалось еще никому — привязать его к себе. Юноша пленил его, утягивая в омуты своих глаз, заставил зависеть от его касаний, а насытиться другой кровью больше не получалось. Лишь глотка крови юноши хватало, чтобы не чувствовать голода несколько дней, когда как осушив нескольких людей, жажда становилась лишь больше. Пленив его однажды, он стал пленником сам.              Юноша вздыхает, перелистывая очередную страницу.        — Что такое, mein Sonnenschein? — Балы в книгах описаны так красиво, — он явно витает где-то в облаках, а на щеках его играл еле заметный румянец от выпитого, — А Ваши рассказы о них завораживают. Хотелось бы однажды побывать хоть на одном: кружиться в веселых и медленных танцах, смеяться с нелепости юношей, что боятся пригласить тех, о ком вздыхают по ночам, а после под светом звезд оставить шум позади, возвращаясь домой, — забыв о том, что вероятно, он в этом поместье навсегда, Чонин мечтательно разглядывает картинки с кружащимися в танцах на них людьми.       Кристофер любуется мечтательным лицом, думая всего пару мгновений, а после поднимается, подходя к Чонину и протягивая тому руку: — Бал я не в силах тебе устроить, но могу пригласить на танец.       Чонин вкладывает в протянутую руку свою, поднимаясь с пола. Кристофер укладывает свою свободную руку под лопатки Чонина, заставляя того немного отклониться назад и шагает навстречу, одновременно с этим начиная тихо напевать медленную мелодию. Это не похоже было на бал из любимых книг Чонина, но сердце его билось гораздо чаще, а дыхание захватывало каждый раз, стоило Кристоферу отступить, чтобы медленно прокружить Чонина, а после снова вплотную прижать к себе. Плечи его были твердыми, а шаги четкими и ровными, словно Чонин танцевал с офицером, но после вновь усмехается в своей голове, потому что это так и было. А в голове так хорошо рисовалась картинка с красивыми нарядами, с богато украшенной залой, в центре которой только они вдвоем, растворяющиеся в танце и друг друге. Голос Кристофера был ровным и тихим, напевающим одну мелодию за другой, проникающий в сознание и сердце.       И не видел Чонин уже ни комнату вокруг, не слышал более здравых мыслей, лишь те, что подталкивали его сблизиться, прикоснуться, слиться в единое целое.       После очередного поворота Чонин смелеет и припадает к мягким губам, останавливая их танец и мелодию. Губы нежно сминают в ответ, и Чонин тянется руками к холодному лицу, прикасаясь к коже и заводя руки в волосы. Он собирается оторваться на мгновение, но Кристофер резко притягивает его обратно, обхватив руками за талию – во время танца он ни разу ее не коснулся, держа под лопатками. Словно способный умереть без губ Чонина, он не в силах оторваться, целует его нежно, мягко, но как всегда напористо. Дыхание обоих начинает сбиваться, а меж телами не остается пространства. Чонин первый тянется к брюкам Кристофера в попытках справиться с застежками. Они соприкасаются лбами, на мгновение все таки оторвавшись друг от друга, дыша одним воздухом, развязывая узлы и стягивая одежду друг с друга.              Прижимаясь к холодному телу и продолжая целовать, Чонин толкает Кристофера спиной в сторону кровати, заставляя на нее сесть, забираясь на его колени сверху. Отрывается он от его губ только когда сжатого входа касаются смазанные в масле пальцы, медленно проникая внутрь. Он откидывает голову назад со стоном, оголяя шею, которой тут же касаются губы мокрыми поцелуями. Чонин жмурится от каждого движения внутри, сам поддаваясь навстречу в нетерпении, наслаждается громким дыханием и нежными словами, что Кристофер шепчет ему на ухо. Терпеть становится невозможным, хочется почувствовать его в себе, прижать, слиться в одно целое. Он привстает на коленях, соскальзывая с пальцев и смотря прямо в глаза, в которых читаются привычные страсть и голод. Чонин нашаривает отставленный в сторону бутылек с маслом, выливая на свою руку, а после обхватывает ей возбуждение Кристофера, смазывая маслом и приставляя к собственному входу, насаживаясь, приоткрывая рот в частых выдохах сквозь стоны. Нетерпеливый, он начинается двигаться слишком быстро, недостаточно растянутый, от чего сводит брови и болезненно стонет, но остановиться уже не может.              Кристофер, завороженный напористостью Чонина позволяет тому вести, пока не замечает болезненных стонов, из-за чего прижимает его к себе, не давая двигаться. Руками ведет по спине, целует острые ключицы и гладит округлившиеся бедра, отвлекая и позволяя привыкнуть. Губы вновь находят губы и Чонин сжимается внутри, когда языком Кристофер проникает внутрь его рта, сплетаясь с его собственным, начиная медленно и плавно насаживать его на себя. Несдержанные стоны и вздохи заполняют собой комнату, шепот на смеси языков заставляет кожу покрываться мурашками, а всегда холодная кожа превращается в пламя – не обжигающее, но согревающее изнутри. Чонин двигается, наслаждаясь каждым ощущением движения члена внутри, каждым прикосновением рук. Не хватает только одного, о чем он никогда не просил, но он чувствует, что нуждается в этом:        — Кристофер, а-ах, — он кусает губы между словами и сводит брови, в попытках сосредоточиться на фразах, что даются ему с трудом, — Укуси меня… Прошу, сделай это, — последнюю фразу он произносит шепотом, смотря прямо в глаза.       Все тело Кристофера пробивает волна такого сильного возбуждения, которого ранее он не испытывал. Его человек, его Чонин, в своем наслаждении сам просит, чтобы он испил его крови, чтобы прокусил его плоть и почувствовал пьянящий возбужденный вкус. Он целует полюбившееся место между плечом и шеей, сначала нежно касаясь его губами, а после впиваясь зубами, слушая болезненные стоны, смешавшиеся со стонами наслаждения. Рот заполняет горячая, пьянящая из-за вина, возбуждения и чего-то еще кровь. Не в силах оторваться, он позволяет ей заполнить его рот, одновременно толкаясь в податливое тело, пока Чонин стонет громче прежнего в оргазме, накрывшего его в момент укуса. Он сжимает тонкими пальцами его плечи и волосы, выстанывая имя Кристофера и сжимаясь внутри сильнее. И впервые за долгое время Кристофер чувствует, как от множества чувств и ощущений его самого накрывает оргазм, заставляя излиться внутри горячего тела. Он отрывается от шеи, только чтобы простонать громко и низко, насаживая Чонина глубже на себя, прижимая его ближе, продолжая изливаться и хмуриться, не в силах справиться с накатившим наслаждением.       Впервые чувствуя, как горячее семя наполняет его изнутри, позволяя Кристоферу продолжать насаживать его на себя, Чонин стонет громче, переживая второй оргазм подряд, напрягаясь всем телом на мгновение, обмякая после. Кристофер опускается спиной на кровать, утягивая Чонина на себя. Громкое дыхание со звуками поцелуев наполняет комнату до тех пор, пока Чонин не закроет глаза, проваливаясь в сон. Но он знает, что стоит ему открыть глаза утром – он будет здесь не один. Стена, полная трещин, не выдерживает и с грохотом разлетается в стороны.       С той ночи он осознал, на сколько сильно позволил утонуть себе в человеке. Сердце его будто снова забилось быстрее вновь. Больше, чем держать его всю жизнь рядом с собой, ему хотелось его отпустить. Вернуть свободу, которую когда-то забрал, позволить вернуться к семье. Впервые поймав себя на этой мысли, его стол не выдержал под мощным ударом руки в попытках выместить злость. Щепки разлетелись по всей комнате, а после к ним добавились другие, бывшие некогда предметами мебели. Он должен был сделать это, впервые выбирая не себя.       Кристофер не находил себе места в этот день.       Чонин сидел у зеркала, перебирая крема и масла, что-то смешивая и рассыпая, заставляя на жестком лице расплываться еле заметной улыбке. Утром он увлеченно приводил себя в порядок, не обращая внимания на Кристофера, что с тоской и болью смотрел на него. Он не дал себе обдумать следующие слова, разрушающие его изнутри, понимая, что иначе не произнесет их никогда: — Чонин, — голос разносится в покоях, холодя все вокруг несмотря на потрескивающий камин. Чонин, встревоженный, оборачивается, — Ты волен уйти.       Воцаряется давящая тишина, которую не смеет нарушить даже треск горящих поленьев. Чонин так давно желал услышать эти слова, но свыкся с тем, что это останется лишь желанием. Но действительно ли он хотел услышать их теперь? Он медленно поднимается с мягкого табурета, неотрывно смотря в лицо, что давно его уже не страшило. — Ты отпускаешь меня? — словно все еще не веря услышанному. — Случилось то, чего я никогда не предполагал: мое давно полумертвое сердце не желает тебя отпускать, и поэтому я, понимая это, иду против него. Двери открыты, тебя никто не остановит, а я больше никогда не потревожу. Мистер Найветт ждет за дверью, он отвезет тебя к отцу, а после я отправлю с ним вещи, которые ты захочешь с собой взять. Я отпускаю тебя, mein Lieber.       Кристофер на него не смотрит. Отводит взгляд и опускает голову, игнорируя растерянность в лице юноши. Что он должен сейчас делать? Это ведь и был его план, верно? Соблазнить Чудовище, привязать его к себе, чтобы тот сжалился и отпустил. И все происходит ровно так, как Чонин и планировал изначально, но слишком много времени на это ушло. Слишком много чувств родилось в нем самом. Был ли Кристофер чудовищем для него теперь? Или же это лишь иллюзия, созданная юношей, в попытках играть правдоподобно?       Чонин, на ватных ногах, все еще не веря в услышанное, пересекает покои, направляясь к двери. В голове пусто. Он проходит мимо Кристофера, кидая на него озадаченный взгляд, а после открывает дверь, за которой ждет слуга, что по обычаю кланяется ему, не смотря на все уговоры Чонина. В груди сердце рвалось обнять Кристофера, но Чонин не позволил себе этого, переступая порог своих покоев, идя вслед за Мистером Найветтом мимо знакомых стен, к которым он уже так привык.       Действительно ли он волен уйти?       Может ли он сам это сделать?       Хочет ли?              Впервые он видит, как отворяются главные двери, встречая его рассветными лучами. Он так давно не видел солнце. Оно греет его, только Чонин ощущает лишь холод. Он так соскучился по своему отцу, по дому, друзьям и привычной рутине. Он будет рад их увидеть. А они, он уверен, до слез будут рады увидеть его живым. Он впервые осматривает мрачное поместье снаружи, которое выглядит вполне обычно, только если приглядеться, из окон не бьет свет: они все заложены камнями.              Свободен ли он?              Повозка с четверкой лошадей ждет его у входа. Мистер Найветт уже стоит рядом с ней, открыв дверцу. Спускаясь по ступеням вниз, Чонин ощущает все больший холод в груди, который нарастает с каждым новым лучом солнца, согревающим его бледную кожу. Телу тепло снаружи, но холод внутри никуда не уходит. Он вновь оборачивается.              Если тело его свободно, то свободны ли сердце и душа?       Не остались ли они у хозяина этого дома?              Так и не спустившись до конца со ступеней, он делает выбор и возвращается в дом. Туда, где остались его сердце и душа. Кристофер все так же сидит в его покоях, а лицо его выражает скорбь, но стоит ему посмотреть на Чонина, как скорбь сменяется непониманием. А за непониманием в лице рождается надежда.        — Я не хочу уходить от Вас, Кристофер, — Чонин подходит к тому ближе, беря его холодные руки в свои, — Я хотел. С самого первого дня я только и думал о том, как выберусь отсюда. Но я больше не желаю этого. Я желаю остаться с Вами. Я желаю проводить с Вами каждый день и каждую ночь на протяжении Вечности. Позвольте мне это. Вы уже привязали меня к себе, обратите меня, и я останусь с Вами до скончания веков. Прошу, Кристофер, — речь его сбивчива, а глаза полны боли, надежды и искренности, — Вы дороги мне, прошу, позвольте быть с Вами, — он и правда хотел остаться с ним навсегда.              Кристофер поверить не может ни своим глазам, что видят, как однажды плененный человек добровольно вернулся к нему, ни ушам, которые слышат сбивчивые просьбы и признания. На собственном лице отражается буря эмоций: от боли до нежности и благодарности. — Такой жизни я не пожелаю даже злейшему врагу. Позволь мне сказать, — Кристофер вскидывает руку, как только видит возмущение в лице Чонина, — Я чудовище, Augensternchen, и ты должен принять это. Мне чужды страдания смертных, меня не интересуют их жизни, — он перехватывает изящную руку в свою, поднося ее к губам и оставляя легкий поцелуй, — Кроме одной. Я прожил не одну сотню лет, прежде чем мне посчастливилось найти тебя. И пережив эпоху за эпохой, наблюдая за бесконечными сменами поколений, переживая гонения, войны и болезни, я не желаю тебе такой жизни. Вечность хороша только тогда, когда у нее есть предел, mein Lieber. И эту Вечность я хотел бы провести с тобой. Прожить всю твою жизнь вместе с тобой. Увидеть, как ты стареешь. И лежать с тобой в одной постели, когда ты в последний раз закроешь глаза, а после встретить рассвет впервые за многие и многие годы. И уйти вслед за тобой, держа твои руки в своих, не оставив ни капли сожалений о прожитых веках, потому что в конце своего пути я встретил самое главное сокровище в своей жизни. Ich habe mich in dich verliebt, и хочу сохранить в тебе жизнь.

И в конце их Вечности Кристофер сдержал свое обещание,

встречая свой первый рассвет за долгое время с любимым

в своих руках, ни о чем более не сожалея.