Сборник кинковых драбблов

      Мрачные коридоры флагмана Детей Императора сотрясались от гулкого шума сервиторов и мерного стука тяжёлых шагов Астартес, возвращавшихся с очередной тренировки. В одном из отсеков Овидий, доселе вполне уверенный в своём художественном мастерстве, замер перед мольбертом, стараясь не ловить на себе любопытные взгляды боевых братьев. На столе лежали обрывки бумажных лент, смятые листы с неудавшимися набросками, а рядом почти безжизненно валялись кисти. Для сына примарха, всегда отличавшегося утончённым стремлением к совершенству, застопориться на одном месте было сродни тихому кошмару. Он был из молодых мастеров, чьё искусство — от живописи до керамики — ценилось в данном легионе не меньше, чем мастерство владения болтером. Но вдохновение давно не приходило.              Уже неделю он безуспешно пытался приступить к новой, на этот раз «эротической» картине, но каждый раз каменел, едва в голове возникал хотя бы намёк на нечто «неприличное».              Уединение длилось недолго. Трое Астартес, вернувшись со стрельб, сразу подметили странное выражение лица Овидия, уставившегося в пустой холст. Ролон, ухмыляясь, сделал несколько шагов вперёд, поправляя нагрудную пластину.              — Эй, Овидий, для шедевра нужна муза, — протянул он насмешливо. — Может, пора поискать подходящую?              Сентаро, перехватив с лоском свой шлем, тут же подхватил.              — Найди хотя бы парочку подруг для вдохновения! Говорят, в сексе есть три главных правила: умение, терпение и… снова умение!              Третий брат, Лусто, прищурившись, покачал головой.              — Да не упусти же момент, Овидий! Ты ведь не хочешь, чтобы твоя кисть писала лишь портреты Императора?              Овидий только неловко дёрнул плечом, сжав в руке кисть, и хотел было возразить, да язык не повиновался. В глубине души он понимал, что подначки идут отчасти по-доброму, но неловкость всё равно жгла изнутри.              — В конце концов, искусство — не только секс, — усмехнулся Лусто, подмигнув собрату. — Но признай, без него вдохновение часто улетучивается…              Заметив, как Овидий заливается краской, Ролон махнул руками, будто сдаваясь.              — Что, уже успел вообразить всякие непристойности?       Все трое хохотнули. Овидий тихонько поднял глаза и пожал плечами, лихорадочно соображая, как выйти из положения.       — Не переживай, Овидий! — подытожил Сентаро, направляясь к выходу. — Как и на поле, здесь главное — не забыть про защиту!       Они разом покинули помещение, продолжая смеяться и перекрикиваться в коридоре, а Овидий, оставшись один, тихонько выдохнул. Хохма на хохме, конечно, задели его гордость, и при этом — дали какой-никакой толчок.       Незаметно дверь в отсек отворилась, пропуская воина: стройного, но в то же время облачённого в искусно выгравированные доспехи, сверкающие оттенками фиолетового и золота. Это был Теофан, старший офицер из окружения командного состава. Он славился не только дворянской осанкой, но и удивительным умением сочувствовать каждому братьям по легиону — особенно, если речь шла о творческом поиске.       — Овидий, — негромко произнёс он, — ты давно сидишь здесь один. Говорят, тебя у тебя что-то не получается. Позволь же узнать, чем я могу помочь.       Офицер подошёл ближе к столу, скользя взглядом по объятому нервной небрежностью рабочему пространству. При этом на лице Теофана читалось скорее тёплое любопытство, чем высокомерное осуждение.       — Мне стыдно признаться, — выдохнул Овидий так тихо, что, если бы не улучшенный слух Детей Императора, Теофан не услышал бы. — Всё кажется надуманным, неестественным… Линии фальшивы, образы не цепляют. Я потерял тот живой импульс, что лежит в основе эстетики.       Теофан кивнул, с пониманием глядя на расстроенного собрата. Ему был знаком этот ступор, часто возникающий у тех, кто погружён в мир высоких идеалов и цельного совершенства — иногда забываешь, откуда их черпать.              — Я хочу напомнить тебе, Овидий: искусство — это не только техника исполнения, но и то, чем ты живёшь. Без подлинной эмоции любое произведение становится пустым, — офицер провел рукой по столу. — А эмоции… они рождаются в первую очередь из опыта, страсти, желания познавать мир вокруг.       Он сделал приглашающий жест, предлагая Овидию отойти от рабочего места и присесть на мягкий пуф у стены. В отсеке было полутёмно, лишь переливы розоватого освещения скользили по барельефам, изображавшим витиеватые арабески. Теофан недаром славился умением вовлекать своих братьев в разговоры, которые могли показаться слишком личными.       — Много ли среди нас тех, кто может признаться, что умеет переносить в краски свою чувственность? — спросил он, склонив голову. — Вряд ли… Но мы, Дети Императора, не просто легион; мы избранные ценители красоты. Порой красота неотделима от страсти, и даже секс можно рассматривать не только как физиологическую потребность, но и как повод познать себя и другого через эмоциональную близость.       Овидий, смутившись, отвёл взгляд. Ему казалось непривычным так свободно обсуждать подобную тему, пусть и понимал, что в их Легионе подобная свобода мыслей давно не табу.       — Я слышал, что некоторые из наших братьев заходят далеко… Возможно, я боюсь потерять грань между поиском чувств и… излишествами?       Теофан улыбнулся.       — Границы действительно тонки, и о ней постоянно напоминают ретивые моралисты из иных легионов. Но для нас суть не в безудержном чувственном обилии ради самого факта прихоти, а в том, чтобы «глубоко прочувствовать» жизнь, отражая её красоту во всём. Когда ты доверяешь кому-то достаточно, чтобы разделить интимную близость, это раскрывает целый спектр эмоций, от нежности до ликования. Секс — это в том числе язык общения, из которого черпаются идеи для искусства, — Он сделал короткую паузу, вспоминая недавний пример. — Возьми моего друга Арктаната, который как-то рассказал историю своей недолгой, но пламенной влюблённости в прекрасную советницу с одной из покорённых систем. Он получил от этой связи такой всплеск вдохновения, что создал серию пёстрых настенных фресок для нового собора на этой планете. Каждый из штрихов в его работах дышал чувством, виденным им в глазах возлюбленной.       Овидий слушал, затаив дыхание, и сердце у него колотилось от пробуждающегося любопытства.       — Значит, дело не в самом акте… а в том, какая эмоциональная энергия за этим стоит?       — Именно. Разговор, прикосновение, доверие, внезапный смех, полутона голосов, когда человек говорит тихим шёпотом. Иногда даже одно лишь предвкушение близости, миг ожидания и взаимопонимания даёт больше вдохновения, чем целый год «сухого» изучения красок.       Теофан коснулся ларца на столе, в котором Овидий, бывало, хранил небольшие холсты. Внутри всё было чистым и аккуратным, но без единого свежего рисунка.              — И всё же помни, — добавил он тихо, — доверие — это ключ. Те короткие связи, которыми некоторые из наших братьев хвастаются на дружеских собраниях, порой лишены искренности. Они могут принести наслаждение, но не всегда добавят глубины. А чтобы твоё творчество зазвучало, ищи не только момент, но и человека, с кем есть пусть и краткая, но настоящая общая история.       Овидий стиснул пальцы, будто боялся, что каждое слово исчезнет.              — Теофан, ты рассказываешь об этом так… открыто. У нас, Астартес, часто другое отношение к эмоциям. Но всё изменилось после того, как мы обрели свою эстетику, да?       — Мы больше, чем просто генетически усиленные воины, — офицер слегка пожал плечами, — и наш примарх Фулгрим это понимал лучше всех. Он дал нам право искать совершенство не только в оружии, но и в красоте. Пойми, когда мы двигаем границы познания и уходим в крайности, это может нас разрушить. Но если мы находим баланс, мы обретаем удивительно сильный источник вдохновения, — он улыбнулся, вспоминая ещё один случай. — Был у нас брат по имени Демений, талантливый скульптор. Перед созданием статуй для приёмного зала нашего флагмана он увлёкся хрупкой, но невероятно смелой труженицей с палубы, где чинят броню. Между ними будто вспыхнула искра — не только страстная, но и основанная на обоюдном уважении. Их разговоры могли спонтанно перейти в прогулку по бесконечным коридорам крейсера, а оттуда — в ночь, где лишь при слабом свете люменов они оставались вдвоём. И в этих моментах, как потом рассказывал Демений, он понимал, каким жестом передать в камне хрупкость и внутреннюю силу одновременно. Понимаешь, Овидий, его статуи оказались живыми… Ведь он уловил то самое сочетание мягкости и мощи, что виден в настоящих чувствах.       Овидий отвёл взгляд в сторону, представляя, как можно перенести подобное переживание на холст или лист пергамента. Раньше ему казалось, что достаточно уметь выводить идеальные линии, следовать пропорциям и цветовым решениям, но теперь он чувствовал, что ему отчаянно требуется как раз эта эмоциональная искра.       — Это не значит, что ты обязан немедленно бросаться в омут страсти, — с улыбкой заключил Теофан, заметив, как загорелись глаза молодого художника. — Но если внутри душит холод, если всё кажется пустым, ищи общение, ищи то, что будоражит. Будь то разговоры за игрой в голографические шахматы, полуночные обсуждения философии Императора, или же тёплое прикосновение тех, к кому тебя тянет. Всё может стать музыкой к твоей кисти.       Овидий собрал оставшиеся наброски в аккуратную стопку. Он вдруг ощутил внутри себя тихое волнение, будто заново учился чувствовать космос, огонёк которого угас в его душе.              — Я… хочу попробовать заглянуть вглубь, — сняв доспехи, он потянулся к накидке, чтобы выйти из отсека и, может быть, найти кого-то, с кем поговорить по душам. Или хотя бы присоединиться к общей трапезе, где часто обсуждались деликатные темы. — Хочу побыть среди братьев, среди тех историй, о которых ты сказал.       Теофан встал и отступил на шаг, позволяя юному художнику пройти.              — Именно так, брат. А ещё можешь заглянуть в нижние палубы — там продолжается ремонт переборок, и все наши технари сейчас «танцуют» в искрах сварки. Осмотрись, знай, что в любой детали мира может скрываться начало великого шедевра.       Они обменялись взглядами. В коридорах корабля привычный шум и вспышки разноцветного освещения встречали их почти праздничной строкой. Теофан ещё некоторое время шёл рядом, продолжая мягким голосом рассказывать короткие анекдоты из жизни космодесанта, где смешивались героические подвиги и неуклюжие признания в любви. С каждым словом Овидий чувствовал, как внутри оттаивает ледяной ком, уступая место томительной, но благодатной жажде узнавать мир вокруг себя через призму чувственности.       На прощание, у одной из развилок, Теофан коснулся плеча Овидия.              — Не стыдись своих желаний. Секс, любовь, страсть — всё это способ выразить ту наполненность жизни, которую мы, Дети Императора, превозносим. Пусть это станет частью твоего творческого голоса.       Овидий кивнул, и в глазах его появилась решимость впустить в себя новый опыт: не для распутства, а для глубины и искренности, которых ему давно не хватало. Он шёл по роскошным коридорам флагмана, стараясь не обращать внимания на отражение своего взволнованного лица в зеркальных панелях. Он нечасто находил в себе смелость тревожить Фулгрима, своего отца и примарха, вопросами о чём-то личном, но сейчас понимал: без совета того, кто знал о красоте и страсти больше всех, ему не обойтись.       Шаг за шагом он приближался к высоким дверям, инкрустированным золотым орнаментом — покоям Фулгрима. Тук-тук… Овидий тихо постучал, и мягкий, но уверенный голос приказал войти.       В просторном помещении царил полумрак: шелковые занавеси пропускали лишь рассеянный свет, падающий на стены, увешанные картинами самых разных стилей и эпох. В центре комнаты возвышался широкий стол с кистями, тюбиками краски и листами. Сам Фулгрим, величественный и утончённый, стоял, склонившись над одной из своих работ. Он взглянул на пришедшего из-за холста с тёплой улыбкой и подозвал его ближе.       — Мой юный сын, — произнёс Примарх, жестом приглашая Овидия приблизиться. — Садись. Овидий неуверенно опустился на скамью у стоящего здесь же мольберта с пустым холстом. Стук его сердца звучал громко в ушах. Фулгрим, слегка склонив голову набок.       — Я уже услышал о твоей проблеме. В нашем легионе слухи распростроняются довольно быстро. Ты знаешь, искусство — это не просто отражение действительности. Это ощущение, эмоция на холсте. Ты должен позволить своим чувствам направлять тебя.       — Проблема в том, что я никогда не испытывал это «ощущение», о котором ты говоришь, отец. Как же мне тогда создать нечто великое?       — Ну, может, тебе стоит попрактиковаться в любви? Как ты ожидаешь изобразить страсть, если никогда не был в самом пламени этой страсти?       Овидий смущённо опустил взгляд.       — Я не знаю, как это сделать. А вдруг в итоге выйдет какая-то чушь?       — Чушь? О, будь смелее! Даже самая маленькая искра может разжечь пламя. В конце концов, помни, что даже величайшие художники иногда получали лишь «хорошо» в своих первых произведениях. Так что не бойся экспериментировать! — Фулгрим подмигивает и, прищурившись, спрашивает. — Овидий, как ты думаешь, что делает картину по-настоящему живой?              — Я пытался передать чувства… Но что-то мешает мне. Я… я никогда не испытывал страсть. Фулгрим, чуть наклоняясь вперёд.       — Вот в чём вся суть, сын мой! Искусство — это не только форма или цвет. Это страсть, это ощущение запретного плода. Ты должен вкусить его, прежде чем сможешь запечатлеть на холсте.       — Что ты имеешь в виду? — Овидий слегка нахмурил брови       — Позволь себе испробовать что-то новое! Открой своё сердце! Не стоит бояться привязанностей или сладостей. Как можно создать что-то великолепное, если ты сам не знаешь, как это ощутить? — Фулгрим с небрежной игривостью приподнял уголок губ       — Но как? Я не знаю, с чего начать… — Овидий, неловко провел рукой по волосам.       — Начни с простого! Загляни в глаза тех, кто полон жизни. Посмотри на их улыбки! Почувствуй вайб… это и есть своеобразный вкус, — Фулгрим легонько коснулся его плеча.       — А ты всегда так и делал?       — Я предпочитаю наслаждаться каждым мгновением. И послушай, сын, ничто не пылает так сильно, как тот, кто раскрыл свой внутренний огонь. Только тогда ты сможешь в своей картине затронуть души других.       — Может быть, ты прав… стоит попробовать открыть себя, — Овидий, прикрыв глаза и чуть кивнув, еле слышно произнёс, а Фулгрим довольно приподнял бровь и слегка отстранился.              — Вот так! Запретный плод ждёт, чтобы ты его ощутил и запечатлел!

***

      Овидий глубоко вздохнул, поворачиваясь к почти пустому холсту. Его душу захватили новые образы. Может, и правда, пора было перестать глушить желания и дать истинным чувствам выплеснуться. Он медленно взял кисть и провёл черту. Чувство лёгкой дрожи, страха перед неизведанной страстью вдруг сменилось тихим щекотанием предвкушения: возможно, этот шаг наконец позволит ему познать и изобразить то, о чём говорил сам Фулгрим — великую, живую, запретную красоту.              Нет… Овидий лежал в тускло освещённой каюте, тщетно пытаясь уснуть. Его сознание перебирало образы последних событий, будто восстанавливая картину по кусочкам мозаики. День выдался насыщенным — постоянные насмешки братьев, очередной неудавшийся набросок на холсте… Он ворочался с боку на бок, когда вдруг почувствовал присутствие. Ему послышался лёгкий, обволакивающий шёпот, как будто чьи-то губы прошлись едва касаясь уха. Он встал, словно по чужой воле, и пошёл по тусклым коридорам флагмана.

Приди…

      Он вздрогнул, сердце тревожно застучало. Словно в полусне, Овидий поднялся с койки и нетвёрдой походкой двинулся в сторону общей душевой.              В воздухе стоял рекомбинированный запах озона, перемешанный с пряным ароматом масла. Приглушённый свет ламп тянулся полосками по металлическому полу — общий душ находился в самом конце коридора.       Шаги по металлическим плитам коридора отдавались гулким эхом. Наружное освещение давно приглушили — кругом царил полумрак. Только свет аварийных ламп, да слабый неоновый отблеск из-за поворота указывали дорогу.       Душевая встретила его шипящим потоком переплетённых труб. В отблесках слабых фонарей, проглядывал белый мрамор пола, а в воздухе вилась сизая дымка пара. Овидий, до сих пор не понимая, что им движет, вошёл внутрь, отметив про себя, что никого нет — все сейчас должны были отдыхать после тяжёлого дня.       Тихий плеск воды, стекающей по трубам и кафельным стенам, заглушал любое эхо шагов. Отражение в полутёмной поверхности казалось ему чужим: бледное лицо, взгляд обеспокоенный и слегка затуманенный. Овидий почувствовал холодок по коже, и его вдруг пронзила догадка: что-то или кто-то — призвал его сюда.       Он шагнул к душевой зоне. Тёплая вода обрушилась на плечи, смывая усталость. Овидий закрыл глаза, стараясь отринуть тревожные мысли, но шёпот прозвучал вновь, уже сильнее и ближе. Водяные струи скользили по коже, смывая усталость. Но лёгкое ощущение чужого присутствия не отпускало.       И тут за спиной возникла едва заметная женская фигура с порочно-прекрасными чертами лица и дивно-грозной грацией — демонетка из сферы Слаанеш. Тонкие, почти когтистые пальцы аккуратно коснулись плеча Овидия, и он вздрогнул, порываясь обернуться, но её властная рука остановила его движение.       — Скучаешь по красоте? Или… по страсти? — послышался женский, игривый голос за спиной.       Овидий подскочил и резко обернулся. Перед ним фигура, несомненно порождённая тем самым запретным царством, о котором шёпотом рассказывали братья: демонетка Слаанеш. Стройное женское тело с болезненно-притягательными изгибами, экзотические черты лица — отчасти сверхъестественно прекрасные, отчасти вызывающе зловещие — и аура своеобразной порочной грации.       Улыбка, скользящая по её губам, разрасталась, казалось, до лёгкого безумия. Овидий замер, ощутив невидимую волну: будто что-то внутри рвалось навстречу этой притягательной сущности.       — Стесняешься? — проворковала демонетка, плавно скользя по мокрому полу. Её голос обволакивал сознание, усиливая смятение. — Позволь мне развеять твоё беспокойство.       Он пытался сопротивляться, здоровый страх нашёптывал убежать прямо сейчас. Но ноги словно приросли к месту, а рука, уже сжатая в кулак, и вовсе не могла подняться. Бесчисленные рассказы о смертном риске при контакте с тварями варпа вылетели из головы, стоило только встретиться глазами с её раскосым, хищным взором.       Тонкие пальцы демонетки коснулись плеча: лёгкий, почти ласковый жест, однако в нём сквозила сила. Влажный пар окутывал обоих. Она провела когтем вдоль его руки, заставляя мышцы вздрагивать, и остановилась у запястья.       — Я лишь хочу помочь тебе познать то, о чём ты боялся даже подумать… — прошептала она, словно устраиваясь рядом, но при этом напористо прижимая Овидия к прохладной стене душевой.       Горло сдавило от переполнения чувств: то ли ужас, то ли любопытство, то ли запретное влечение. Его взгляд метался: бежать или остаться? Но демонетка не оставляла ему шанса на колебания, её аура словно завораживала тело, усыпляя осторожность.       Она приблизила губы к его шее, и Овидий, стараясь удержаться в рамках рассудка, всё же не мог противиться напору странной, греховной силы, которая от неё исходила. Он чувствовал, как всё его существо охватывает затянувшееся желание, пробуждённое прикосновением.       — Ты так покорно позволяешь вести себя… Ах, как это мило, — прошептала она, слушая, как срывается его дыхание. Её необыственно холодные пальцы, контрастирующие с тёплыми струями воды, скользнули по спине Овидия, заставив его выгнуться под нахлынувшим трепетом. — Позволь мне показать, что такое истина наслаждения.       Словно танцуя в такт с тихими плесками воды, демонетка водила ладонью по его телу, при этом шёпотом вызывала в его сознании образы самых низменных, сладострастных желаний. Её голос звучал прямо внутри головы, подчиняя себе мысли. Каждый мазок на коже ощущался как горячее прикосновение запретной музы, соблазняющей вдохновением и одновременно грозящей сожрать его разум.       Она скользнула вокруг, чуть отстранилась, и в багровых бликах неоном освещённых труб, Овидий различил хищное сияние её глаз. Демонетка наклонилась ближе.              — Твой страх… он придаёт пикантность. Но ведь под поверхностью ты уже понимаешь, чего хочешь.       Овидий судорожно сглотнул, взгляд остановился на её лице, и он будто погрузился в бездонную бездну из наслаждения и легкого ужаса. Мысль о том, что всё, что происходит, запрещено самим Кодексом и разумом, лишь усиливала томительную смесь стыда и возбуждения.       Тонкий шёпот переплёлся с шипением льющейся воды. Неведомая магия, излучаемая фигурой демонетки, а затем и смелые, развратные прикосновения понемногу стирали протесты в сознании. Вся его воля таяла в этих цепких объятиях.       — Позволь мне показать тебе что-то новое, — колдовской голос наполнил пространство, перекрывая журчание воды. — Разве не этого ты искал в своих грёзах — острые ощущения, которых так недостаёт твоим наброскам? — промурлыкала она, подаваясь ближе к Овидию, её голос проникал прямо в сознание, затмевая страх.       И, забыв, что он верный сын Императора, в эту секунду сдался, безвольно отдаваясь неосознанной жажде. Он чувствовал только исходящую от неё ликующе-грешную энергию, которая окутывала его, словно мягкая завеса.       — Не сопротивляйся, — выдохнула демонетка, заставляя его затрепетать в плену этого сумасшедшего танца прикосновений.       Слова, сорвавшиеся с её губ, невозможно было разобрать, но они лились прямо в сознание, обдавая искрами порочного блаженства. Овидий, в забытьи, не сразу понял, что бессильно прикусывает губу, сдерживая вскрики. Каждое движение разгоралось новым болезненно-сладким чувством, от которого тело то выгибалось, то расслаблялось в полном подчинении.              Прикосновение оказалось одновременно ледяным и обжигающим. Словно силой воли демонетка удержала Овидия на месте, подставив его под мягкий поток воды, и не дожидаясь ответа, прижалась к его спине. Под влажным скользящим прикосновением в Овидии всё смешалось: громадная волна стыда боролась с вибрирующим чувством запретного влечения.              Он почти захлебнулся воздухом, осознавая, что сейчас произойдёт. Словно гипнотизированный, он не смог вырваться из сладкого плена ее касаний. Сквозь шипящий грохот воды продолжал звучать полушёпот-полумурлыканье, непередаваемо пронзающий сознание и стирающий самоконтроль.       Её ласки становились смелее, чуть жёстче, грязнее. Раскалённый стыд смешался с гулкой волной экстаза, бурлящего на грани боли и удовольствия. Смесь шёпотов, жадных, прикусывающих поцелуев и скользящих, влажных касаний создали единый вихрь ощущений, в котором потерялась граница между страхом и блаженством.       Наклонившись ближе, демонетка провела ладонью по талии Овидия, прижимаясь к нему всё теснее, и, воспользовавшись его смятением, стала направлять в неведомый ему ранее ритм. Он невольно выдохнул, когда она начала двигаться, постепенно вторгаясь в самое уязвимое место. Чувство, сперва болезненно-острое, слилось с безумным наслаждением, словно граница между этими двумя состояниями была стёрта самой природой этой порочной сущности.       Шипение пара и приглушённый свет ламп качались синхронно его сбивчивому дыханию. Внутри него всё горело от первобытного, граничащего с отчаянием экстаза. Влажные волосы липли к лицу, колени подгибались, но демонетка удерживала его, ласково, почти нежно поддерживая и в то же время безжалостно притягивая к себе.       Наконец, на пике чуть ли не болезненного наслаждения, Овидию почудилось, что мир погас в фиолетовых всполохах. Может, он вскрикнул, а может, застыл, не в силах издать ни звука. Всё слилось в одно целое: горячий пар, бешеное сердцебиение, хищный шёпот, острота когтей на коже и истома, от которой кружилась голова.       — Смотри, зачем тебе бежать от наслаждения? — проворковала демонетка, сжавшись вокруг Овидия и проведя коготком по его груди. — Разве не это ты хотел почувствовать?       По спине прошла судорожная дрожь, когда его разум вспыхнул последним осознанием — он не сможет отринуть эту часть себя, что будет гореть теперь жаждой подобных ощущений.       Всё замерло, а внутри осталось послевкусие смешанного страха и сока наслаждения. Демонетка, почувствовав упоительную слабость Овидия, тихо засмеялась.       Внезапно всё оборвалось. Демонетка, будто насытившись, легко отстранилась. Взгляд её глаз мерцал: то ли насмешка, то ли чувство превосходства над поддавшимся на сладкий соблазн человеком. Она провела языком по губам, смеясь тихим, утробным смехом.       — Ты хотел вдохновения? Что ж, — прошипела она, скручивая капли воды с кончиков волос, — теперь у тебя в избытке будет и грех, и муза. Жду продолжения твоего творчества… любимый художник. — С этими словами её фигура начала растворяться в парах, а атмосферу помещения пропитал приторный запах, напоминающий аромат экзотических цветов вперемешку с горечью. — Ты будешь жаждать новой встречи?              Овидий не ответил. Ему казалось, что он в бреду, но тело всё ещё помнило каждый толчок и каждое прикосновение. Демонетка, ласково проводя пальцем по его шее, вдруг растворилась в мерцающих струях воды, оставив после себя ощущение, словно реальность отступила.       Овидий тяжело опустился на колени, чувствуя, как дрожат руки и ноет каждая клеточка тела. Душ продолжал шуметь, словно насмехаясь над остатками стыда, а сознание будто раскололось от смешения ужаса и жгучего, томительного удовольствия.              На некоторое время он так и стоял под водяными струями, прислонившись лбом к холодной плитке. Боль и наслаждение продолжали соблазнительно пульсировать внутри, а сердце колотилось, как бешеное. Он понимал — это не должно было случиться, но теперь он не мог отрицать, что прикоснулся к самой сути запретной страсти.              Выйдя, наконец, из душевой, он дрожащими руками накинул полотенце и побрёл обратно. Мысль о том, во что он ввязался, терзала его, кипя в разуме. Но в глубине души уже проклюнулась искра того самого безумного вдохновения, о котором невольно мечтал каждый художник.       В эту ночь его сердце переступило запретную черту. И, оттого ли, что он вошёл в соприкосновение с порочной магией Слаанеш, или потому, что в глубине души всегда жаждал этого искушения, теперь Овидий не мог отринуть воспоминания о ласках демонетки. В груди зародилось смутное осознание: то, что произошло, будет и его проклятием, и источником нового вдохновения. Вернуться к прежней жизни уже невозможно.       Он не знал, смог ли в полной мере раскрыть страсть в своём новом творении — ведь расплата за такие чувства может оказаться смертельной. Но одно стало ясно: этот ночной танец останется с ним навсегда — и, как обещала демонетка, будет преследовать его в каждом мазке, каждом наброске, каждом сновидении.        Он взглянул на нераспечатанный тюбик красной краски и холодно поблёскивавший холст: «Раз уж дразнят меня за неумение, придётся доказать, что я способен создать действительно смелое и прекрасное произведение».       Ещё минута — и кисть Овидия уже смело коснулась первого слоя, намечая контуры фигуры, едва различимые в охристых, нежных тонах. Пусть ему было неловко, но он знал: это будет лучший способ ответить на насмешки не словами, а тем, что братья ценят выше всего — совершенство.       «Муза… — мысленно усмехнулся он, представив, как братья-насмешники удивляются, узнав, что он нашёл способ преодолеть творческий ступор. — Может, они отчасти и правы, но начну хотя бы с образа из своей фантазии». И снова мазок за мазком — раскрепощённая энергия начинала рождаться прямо на полотне.       Когда он остановился, чтобы перевести дыхание, в тишине «общежития» послышался его негромкий, но уже уверенный голос:       — Спасибо вам за мотивацию, братья, — он с улыбкой вернулся к полотну, пообещав себе, что в этот раз никакие шутки и комплексы не остановят его от создания действительно живой, чувственной картины.